Банджо. Роман без сюжета

французская полиция с тех самых пор нисколько не изменилась. Дела стали даже хуже.

У Кросби было сильно развито чувство справедливости. Его задел оскорбительный тон, в котором следователь разговаривал с ним, и он упрекал Рэя, что тот не дал делу хода.

—Да я не хочу, — спорил Рэй. — Мне что, заняться больше нечем — только дурака валять с этими гнусными законами, и всё ради того, чтобы какой-то легавый вылетел с работы? Двадцать пять франков в день и семья! Да во Франции нет ничего более священного, чем эти две вещи: семья и двадцать пять франков в день. И тебя

после этого еще что-то удивляет? Когда я писал префекту,

яне в отместку это делал — я хотел разобраться.

—Нашел чем гордиться, — фыркнул Кросби. —

Ты только потратил время. У тебя была возможность добиться справедливости, а ты отмахнулся от нее. Ты ничего не добился.

— Неужели? Думаешь, мне не довольно того, что ты, американец, наполовину южанин, споришь с французским чиновником и указываешь ему на несправедливость французских законов в отношении негров? Французы не устают кричать на всех углах, что они — самый цивилизованный народ в мире. Воображают, что если

позволяют неграм ходить в их бордели — значит, понимают нас. Воображают, что негры их любят. А вот Сенгор, сенегалец, мне рассказывал, что из всех европейцев в Африке хуже французов не было — чистая расчетливость и жестокость.

Ты же слышал инспектора. По мне, так кулак полицейского — просто квинтэссенция отношения чиновников к неграм. Ну и почему он-то должен передо мной отвечать?

—Мне кажется, в тебе есть что-то от Иисуса.

—Нет во мне ничего от Иисуса, и ни от каких других евреев — Моисеев, Иеремий, святых Павлов или Ротшильдов.

—Да ты не любишь евреев!

—Не больше, чем христиан. Не забывай, что христиан изобрели евреи. Христианская мораль — плоть от плоти морали еврейской. Когда я думаю о том, в чем заключается особый вклад евреев как народа в мировое бытие, они всегда представляются мне одержимыми идеей морали.

Инасколько мне удалось разобраться, козлами отпущения для библейской морали — христианской то бишь — являются цветные люди. Особенно мой народ.

По мне — так нет ничего отвратительнее христианской морали. Она фальшива, вероломна, лицемерна. Кому, как не мне, это знать, ведь в вашем белом мире я — ее жертва, и вот мой вывод: нам всем следует избавиться от ложной морали и начать воспитывать в себе порядочность; не светскость, а порядочность и терпимость, способность разговаривать друг с другом по-человечески.

Если бы я выбирал, с какого народа брать пример, то это были бы не евреи, не христиане и не индийцы. Скорее уж, китайцы с их Конфуцием.

—И то верно: до таких перемен нам, как пешком

до Китая, — ответил Кросби.

XXII. Реакции

Вечером Рэй и Кросби ужинали вместе. Потом они прогулялись по Каннебьер. Прибыли столичные газеты, и несколько энтузиастов-рабочих расхаживали по улице

взад и вперед и выкрикивали: «Humanite! Humanite!» Рэй купил одну газету и сказал:

—Давай-ка я попробую потолковать с напечатанной зверушкой. Может, получится получше, чем с живой.

Они зашли в кафе, где Кросби уже завел несколько знакомств среди студентов. Подошел официант и запросто обратился к Рэю:

—Как твое ничего, Джозеф?

—Не зови меня Джозефом, — окоротил его Рэй. —

Я, в отличие от тебя, не жалкий слуга.

Потрясенный Кросби с недоумением уставился на Рэя, словно бы не веря собственным ушам.

—Как же мне тебя называть? — спросил официант

спрежней приветливостью и всё так же обращаясь к Рэю по-французски на «ты».

—И не тыкай мне, — сказал Рэй. — Я тебя не знаю

и знать не хочу. Разговаривай со мной так же, как со всеми остальными клиентами.

Официант, насупившись, отвернулся.

—Боже милостивый! За что ты с ним так? — спросил Кросби. — Он же просто хотел проявить дружелюбие.

—Не так, как ты думаешь, — возразил Рэй. —

Во Франции Джозефами зовут всех слуг, так же как в Америке всех слуг-негров — Джорджами. Да, он хотел

проявить дружелюбие, — но это дружелюбие ребенка, заискивающего с собакой.

— Но ты так набросился на него, сказал, что не прислуга, не то, что он… Никак не ожидал такого. Ты же и был прислугой когда-то.

—Это не причина, для того чтобы испытывать нежные чувства по отношению к глупым слугам, Кросби. На самом деле, именно благодаря своему опыту я могу понимать, что к чему, и видеть разницу гораздо лучше твоего. Я был слугой, но не по собственной воле; слугой я был хорошим

иобращались со мной достойно, без фамильярности,

ив то же время без заискиваний. Но я, в отличие от этого типа, не был рожден слугой. Некоторые люди уже на свет появляются с рабским мышлением, и от сословия это вообще не зависит. В Америке полно славных ниггеров, которые, прислуживая по дому, чувствуют себя как в раю. А есть такие негры, которые занимаются этим только изза крайней нужды, и они от славных домашних ниггеров

иот ваших ирландских и шведских толстух-горничных отличаются так же, как я — от здешних раболепных гарсонов. Я думаю, ты радикал с телячьим сердцем, Кросби…

—А я думал, ты за рабочее движение, — отрезал тот.

—Конечно. Таковы мои политические взгляды.

Но ты никогда меня не спрашивал, почему я рабочее движение предпочитаю либералам, демократам

иконсерваторам.

—Ну и?

—Потому, что я ненавижу рабочих, порожденных цивилизацией. Они уродливы, тупы, в них нет и проблеска мысли; они — опустившиеся кретины, набитые злобными предрассудками, и любой демагог всякую минуту может, сыграв на этих предрассудках, превратить

их в разнузданную толпу. Я чернокожий и потому всегда был на другой стороне поля: и революционером я стал, не только потому что страдал вместе с ними, но и потому что страдал от них — как и вся моя раса.

—То есть подлинной веры в рабочий класс у тебя нет, — сказал Кросби. — Чего же тогда ты ждешь от пролетарской политики?

—Я никогда не смешивал веру и политику. Я хотел бы, чтобы эта срамная орда получила возможность прикоснуться

кблагам жизни и чтобы хоть какое-то достоинство проникло в их существование. Свиньи не вызывают у меня теплых чувств, но я предпочитаю видеть сытых свиней у полного корыта, а не пугал-работяг, которые елозят

своими пятачками по всем углам. Вот почему я против тех, кто добивается, чтобы эти пугала не нагуливали жиру — это ничуть не лучше, чем самим быть жирными свиньями.

—Да, с такой логикой жемчуг перед свиньями

не покидаешь.

—Жемчуг — вещь редкая. Не во всякой раковине его найдешь — так и много ли сыщется среди тощих свиней, которых постоянно топчут жирные, прикрываясь при этом заботой о них же, таких, перед кем действительно стоит его кидать?

—Поддерживать рабочее движение из ненависти

крабочим… Твои взгляды ставят меня в тупик, — признался Кросби. — Я думал, рабочие тебе симпатичны.

—Мне жизнь симпатична — когда предстает

ссимпатичной стороны.

—Вот, к примеру, доки — кажется, ты от них без ума. В тот день, когда мы с тобой туда ходили, я слышал, как белые работяги тебе тыкают — а ты и бровью не повел.

—Так это же совсем другое дело! Такое обращение

урабочих само собой разумеется. Они говорили со мной так же, как говорят друг с другом, не проводя никаких различий. А этот гарсон только тем и занят. С девицами, которые подолгу тут просиживают, подыскивая клиента, и потом щедро отстегнут ему на чай, он разговаривает так, со мной эдак, с уважаемыми клиентами как-нибудь по-третьему. Он тыкает мне так же, как тыкают все эти неисчислимые муравьишки-чинуши — на почте, в больнице, в бюро удостоверений и даже на складах.

Стоит попросить их не тыкать — они бесятся, точно дикие кошки, и так и норовят вонзить в тебя когти. Так они себя ведут с сенегальцами. При этом они подражают южанам, которые суют чернокожему в лицо вечного «ниггера».

В Англии рабочие в большинстве своем используют слово «черный», но делают это по-доброму; ты это чувствуешь — и тебя не коробит. А вот образованные говорят «ниггер» и ненавидят тебя при этом.

Быть может, они тоже не ведают, что творят.

Но ведь должны. Иначе на кой черт сдалось это образование? В чем его цель в наш век — научить вести себя подобающе с людьми всех рас и сословий или просто задурить головы модными словечками, чтобы представители правящих классов щебетали между собой на каком-то птичьем языке?

Все неприятные события недели разом навалились на Рэя, так что он был близок к точке кипения. Кросби был не в состоянии с ходу уяснить логику его реакций и потому действовал ему на нервы. Его белое лицо, все преимущества белого человека, унаследованные им в этом белом универсуме — всё это точно стеной отгораживало его от мира

злых духов, чей насмешливый танец смыкался вокруг Рэя кольцом.

Кросби наивно полагал, будто в Европе, где не существует расовой проблемы, Рэй должен быть счастливее, чем в Америке. А Рэй не желал относиться к положению негров как к «проблеме». Вся жизнь — проблема. У белых людей, так же как у краснокожих или у мулатов, полно своих проблем. И наибольшим значением обладает проблема индивидуальности; вставая под знамена разнообразных движений, многие пытаются увернуться от нее. Может быть, здесь и таится корень заразного фанатизма, сокрытого во многих

общественных концепциях и отпугивающего от них наиболее здравомыслящих людей.

Рэю положение негров представлялось одной из наиболее существенных и сложных составляющих человеческого бытия вообще. Негритянские интеллектуалы определенного толка пытались «проблему» разрешить, говоря, что вся раса будто бы отделена какой-то «завесой»66. Невозможно себе вообразить образ более нелепый. По его опыту, именно белые люди были главными искусниками по части всяческих «завес» и масок, именно они наводили тень на плетень в собственной жизни и жизни окружающих. Негры слишком любили жизнь во всей ее солнечной, бесхитростной наготе, чтобы прятаться под завесой. Если уж негру давать определение, то, скорее, он не «проблема» Западной цивилизации — а вызов ей.

Пока они разговаривали, за столик к ним подсел студент, знакомец Кросби. Он держался с явным дружелюбием по отношению к Рэю. Ему доводилось бывать

66 Полемика с книгой Уильяма Дюбуа «Души черного народа».

в Париже и слышать, как играют джаз черные музыканты, а поскольку студенту по душе были джазовые музыканты и Жозефина Бейкер (ее он видел в «Фоли-Бержер»), постольку и Рэй нравился тоже. Но заметив у того в руке Humanité, он вдруг ощетинился и с силой шлепнул на стол перед собой Action Française.

Рэй заметил на отвороте его пальто пуговицу

сгеральдической лилией — он таких прежде не видел.

—Вы почему это читаете? — вопросил студент. — Это

не французская газета. Почему не читаете французскую?

—А именно? Humanité — газета на французском языке.

—Всё равно она не французская.

—Судя по всему, вам угодно самостоятельно определять

круг моего чтения на французском языке. Хотите, чтобы

ячитал Action Française?

—Этого я не говорил, но вы могли бы по крайней мере

читать что-то действительно французское, например, Petit Parisien или Le Journal.

— Терпеть не могу Le Journal, — заявил Рэй. — Лучше всего — Contes du Jour, но только я очень устаю от всего этого зубоскальства насчет женщин, которые обманывают мужей или благовоспитанных любовников-

буржуа с жиголо. С Мопассаном этим щелкоперам тягаться не приходится.

— Ладно, всё равно лучше бы вы читали Action Française, чем Humanité. Вы же писатель, а главный редактор

этой газеты — Доде, наш живой классик. Он пишет замечательнейшие, остроумные очерки о французских писателях — умерших и здравствующих поныне.

Если читаете Action Française — всё лучшее, что есть во французской литературе, у вас как на ладони.

— Что ж, может быть, я и почитываю Action Française — иногда, — сказал Рэй. — Но мне претит этот листок, когда ваш Доде превращает суицид или убийство пятнадцатилетнего мальчика в повод для

политической пропаганды. В моих глазах ваша ненаглядная Action Française тут же оборачивается непотребщиной. Знаете, пускай англо-саксонские страны просто пухнут от лицемерия — в Англии или Америке ни один редактор, ни один политик-популист не посмел бы такое писать, да к тому же публиковать. Быть может, потому что англосаксонские читатели менее интеллектуальны и более чувствительны, нежели французские. В любом случае,

напрасно вы попытались бы использовать столь мрачные события как повод затеять с ними политическую игру.

— Вы так думаете, потому что не смыслите во французской политике, — возразил студент. — Убийство

мальчика было политической демонстрацией. Его убили полицейские. Вы понятия не имеете, что такое французские полицейские.

—Очень даже имею, — сказал Рэй. — И считаю, что хуже них нет во всём мире.

—Не говорите так о нашей полиции, — взвился студент. — Это нелюбезно. С какой стати вы так говорите?

Кросби рассмеялся, а Рэй сказал:

—Так вот мне чувствуется.

—По-моему, вы не в полной мере оценили преимущества французской цивилизации, — сердито заявил студент. — Мы исключительно терпимы по отношению к цветным. Мы относимся к ним лучше,

чем англосаксы, потому что мы — самая цивилизованная нация в мире.

— Вы говорите со мной точь-в-точь так же, как говорил бы стопроцентный американец — с небольшой разницей в словах и акцентах, — ответил Рэй. — Так позвольте же сказать вам, что такого зверя, как цивилизованная нация, для меня не существует. Я верю в то, что в каждой

нации имеется невеликое количество достойных людей — тут побольше, там поменьше, впрочем, устраивать им испытание Содомом и Гоморрой я бы тоже не стал. Лучше уж верить!

Когда вы утверждаете, что в своей стране более терпимы по отношению к цветным, чем англосаксы в своих, то не врете. Но я наблюдал за тем, как относятся в этом городе к неграм и арабам, и не поручусь, каково бы оно было, поставь вас, европейцев, перед необходимостью уживаться с многочисленным цветным населением. Господь милостив, и я надеюсь, что вам никогда не придется с этим столкнуться. Вы, европейцы, и без того добились выдающихся успехов в Африке — думаю, вы собою гордитесь.

Единственное, чего не хватает для полного счастья, — это чтобы Соединенные Штаты тоже приложили к Африке руку. Надеюсь, они не преминут это сделать. Неважно, какова тамошняя традиция отношения

к чернокожим, — в Африке США могут стать для Европы такой же костью в горле, какой уже стали в Китае.

Студент резко встал из-за стола, и Рэй почувствовал глубокое удовлетворение от того, что разозлил его. Он сыт по горло хвалеными преимуществами французской цивилизации — особенно теми, что касались цветных. Все его знакомые, от рабочего до студента, повторяли слово «преимущества» на разные лады, как попугаи, — а вот в их поведении он как-то не улавливал даже духа этих самых