Банджо. Роман без сюжета

потому что они белые, — а мы хоть подыхай, им плевать. Французы не скажут прямо, что раз мы негры, так

иотношение к нам у них другое, — но мы же знаем, как оно на самом деле. Так что я выбираю белого американца. Он босс, и он прямо тебе говорит, как именно собирается тебя использовать. Да, он скотина — зато не лицемер.

Владелец кафе говорил так серьезно, что озадаченный студент понял: в его словах таится зерно истины. — И, смущенный всеми этими противоречиями, повернулся к Рэю.

—Оба вы правы, — сказал ему Рэй. — Правда

ито, что ты говоришь о плачевном положении негров

вШтатах, и то, что говорит он об их успехах. Там расовые предрассудки подталкивают негров друг к другу, побуждают объединяться и делать лучше жизнь внутри

собственного сообщества. У американских негров есть свои школы, церкви, газеты, театры, кабаре, рестораны, отели. Они работают на белых — но у них есть и собственная жизнь, насыщенная, бурная, и она бьет ключом прямо

вгуще заполонившей всё и вся белой толпы. Ни в ВестИндии, ни в Африке нет ничего подобного, потому что здесь нет и чудовищного давления в сто миллионов белых. Здесь, в Европе, у вас куда больше свобод, нежели у американских негров, но взамен вы лишаетесь этой внутренней теплой жизни. Вам бы пригодились в этом смысле цветные женщины. Женщины, которые способны увидеть в нас человеческие существа, а не помешанных на сексе дикарей. А у вас их нет. В Европе успешный негр женится на белой, и я заметил, что в большинстве случаев эта белая будет уступать ему и в умственном отношении, и в физическом. И сила, данная этому негру, для его

расы оказывается потеряна — он тратит ее на то, чтобы построить слабосильную, обреченную на крах белую семью.

—А как же ваши американские мулаты, — возразил студент. — Белые мужчины постоянно сходятся с цветными женщинами.

—Потому что цветным женщинам это по вкусу

не меньше, чем белым мужчинам, — ответил Рэй.

—Рэй! — воскликнул только что вошедший в кафе Лопух. — Что за гнусности ты говоришь, это не лезет ни в какие ворота!

—Да это же правда, Лопух. Знаю, американская черная пресса твердит, что в Америке цветная женщина никоим образом не защищена от распутства и преследований белых мужчин, — а всё из-за южных законов, запрещающих браки между белыми и цветными, и я знаю, что ты этому веришь. Но ведь это газетная правда, и общего с действительностью

унее столько же, сколько в вечных воплях белых

бедняков — мол, белые женщины живут в неизбывном страхе и трепете перед черными насильниками.

Дни рыцарства давным-давно закончились, и теперь весь мир слишком хорошо просвещен в вопросах секса, чтобы вестись на пропаганду — черную ли, белую ли, всё равно.

В Вест-Индии, где закон ничего такого не запрещает, европейцы имеют столько черных жен и жен-мула- ток, сколько пожелают. И в Африке тоже. Во всём мире женщина есть женщина, и неважно, какого она цвета. Ей отведена пассивная роль, она преклоняется перед победами мужчины, выступающего в роли активной, и вознаграждает его своим телом. В этом цветная женщина ничем не отличается от белой. И она отдастся белому мужчине, если

только ей не помешает в этом расовое чувство, потому что он воплощает власть и собственность. А сексом распоряжается именно тот, кто обладает собственностью.

Когда ты это поймешь, Лопух, то тебе откроется смысл борьбы между классами, народами, расами. Тебе откроется, что общество жаждет власти так же, как женщина жаждет собственности, ибо общество женственно. Тебе станет ясно, что в наши дни белые народы находятся

вболее выгодном положении, нежели цветные, потому что их женщины эмансипированы, и что у тех белых народов, чьим женщинами предоставлено больше свобод, много значительнее и материальное преуспевание.

Пойми это — и поймешь, почему белая раса так стремится подавлять цветную как можно жестче. Поймешь,

вчем суть отношений между цветными женщинами

и белыми мужчинами; почему белые мужчины спят с цветными женщинами, но не женятся на них.

—Но ведь белые женщины за цветных мужчин выходят замуж всё равно, — прервал его Лопух. — Белые женщины вообще лучше относятся к цветным, чем мужчины.

—Дурачок, — сказал Рэй. — Белые мужчины — творение белых женщин. На Юге это становится ясно как день. Белые женщины ненавидят негров, потому что цветные женщины крадут у них мужчин, а они сами

остаются при них женами только по фамилии. А к какому классу принадлежат белые женщины, которые выходят за цветных — ты и сам знаешь.

—В Америке полно негров, состояния для которых сколотили белые женщины, — сказал Лопух.

—Это исключения — белые женщины, которым всё осточертело. А про большинство я говорил… Покажите

мне белого или белую, которые связали бы себя брачными узами с кем-то из негров и при этом принадлежали бы к высшему свету Лондона или Нью-Йорка — да какой город ни возьми. Этих невежд, черных мужчин, которые

женятся на сломленных белых женщинах только потому, что питают иллюзию: мол, если всю жизнь мной помыкали, меня шпыняли из-за цвета кожи, значит, есть в белой коже что-то эдакое, лучшее, — вот их я могу понять. Но умных, обладающих расовой сознательностью мужчин, которые так поступают, я понять не могу. Особенно тех, кто громче всех жалуется на расовую несправедливость. Ты же первый должен взять себя в руки, начать как-то контролировать собственные страсти. Возьмем, к примеру, Сенгора и его дружков-пропагандистов. Каким ожесточением пышут их обличения, ни тени юмора, — и при этом все они женаты на белых женщинах. Складывается ощущение, будто отсюда все их неистовство. Словно они надеялись таким образом приблизиться к белой расе — а когда поняли, что обманулись, было уже слишком поздно.

Зачем жениться, спрашиваю я? Столько же существует способов обходиться без этого. Европа может себе позволить уделять излишек своих женщин успешным неграм — так удастся поддержать в них лояльность общепринятым нормам. А в Америке нас держат в одной

кубышке и предоставляют самим себе. В долгосрочной перспективе что может быть лучше для расы!

Евреям удалось уберечься, и это при том, что они рассеяны по всему миру и им было бы куда легче, чем неграм, растерять самое себя.

Для меня самое драгоценное в жизни — уникальность. Как цветы в саду: каждому человеку нравится свое.

Я не против смешанных браков. В них рождаются удивительно красивые и своеобразные человеческие типажи. Но мне приходится ополчиться против них, потому что мне ненавистна мысль о будущем, в котором черная раса лишилась своего места в Западном мире, растратив собственную уникальность в смешанных браках.

В кафе зашли шестеро белых, вида весьма великосветского, и разговор оборвался. Это оказались джентль- мены-бродяги, а с ними еще трое мужчин и женщина. Женщина увидела Рэя и с изумленным возгласом бросилась

кнему, тараторя:

—Рэй, так вот куда ты запрятался! Покинул бедненьких художников горевать о своем прекрасном натурщике!

—Но она же американка, — шепнул хозяину студент

из Кот-д’Ивуара, вытаращившись на женщину и явно пораженный ее фамильярностью.

—Конечно, — ответил он с недобрым торжеством. —

Аты думал, в Америке между белыми и черными вообще нет человеческих отношений — что они вроде как две армии, которые всё время держат друг друга на мушке?

Рэй не знал, американка эта женщина или европейка. По-французски и по-немецки она шпарила так же бойко, как по-английски. Он встречался с ней в парижской студии швейцарского художника (на визитке его значился даже титул) — он позировал, а она занимала его уважительной, приятной беседой. Потом он пару раз видел ее в кабаре на Монмартре, куда его водили богемные живописцы, и она держалась с ним дружески и там.

То, как женщина обрадовалась Рэю, удивило джентльменов-бродяг не меньше, чем студента, — но иначе. Они повстречались с этой компанией и сопровождали

их по городу. Тому, кто был в компании за главного, захотелось зайти в Африканский бар, едва он услыхал, что это — излюбленное местечко у негров.

Человек этот был тучный, вида бесстрашного — неутомимый путешественник, которому любая страна в мире была в радость, только бы всеми этими скверными революциями там не пахло. Рэй уже слышал кое-что об этом человеке — вещи странные, а потому нежданная встреча его взволновала. Поговаривали об оккультных

обрядах, о варварских сатурналиях, о щелчках хлыста, задающих ритм ночному празднеству. О том, как летние дома превращают в костры, ради того чтобы в темную ночь подсветить, сделать видимой красоту ландшафта. Этот великолепный исполин, подобный вывезенному из Африки телохранителю марокканского султана, из-за своего поведения он пребывал в постоянном раздоре с европейскими властями.

Естественно, Рэю давно хотелось взглянуть на человека, о котором столько судачили, потому что и самого его влекли экзотические темные страсти. В Париже один друг, славный еврей с Иеремииным «огнем в сердце»55, предостерегал его от того, что предпочитал называть культивированием в недрах личности атавистических варварских наклонностей. Этот еврей-идеалист был уверен, что Рэй обладает талантом, а также личностью столь здоровыми и выдержанными, какими их и следует вскармливать во благо грядущего расового возрождения — безжалостно препятствуя темным и пагубным артистическим порывам. Однако…

55 Возможно, отсылка к Иер. 20:9.

И вот он перед ним — этот дерзкий, испорченный, нераскаявшийся человек, о котором он столько слышал

икоторый отнюдь не производит впечатления более глубокого, чем чудаковатая знакомица Рэя, прячущая под покровом нарочитой маскулинности свой хлещущий через край материнский инстинкт.

Остальные двое были американцы. Компания направлялась куда глаза глядят — в любой уголок Средиземноморья, который чем-нибудь да заинтересует их вожака. На ночь они остановились в Марселе и теперь хотели посмотреть город. Бродяги-джентльмены провели их Жопным проулком; там у них украли шляпы и пришлось платить, чтобы их вернуть. Взвинченная обстановка Жопного проулка, все эти девицы и размалеванные юноши в неглиже, принимающие соблазнительные позы в дверных проемах своих лачуг, слоняющиеся мимо них солдаты,

моряки и рабочие в синей форме — из-за всего этого у путешественников сложилось впечатление, что они не увидели еще массу всего странного, загадочного и запретного.

—Я говорю им, больше смотреть нечего, — обратился один из британцев ко всем сразу и к Рэю в частности. — Когда надо посмотреть — это в Париж. А тут просто грубый портовый город, такой же, как всякий другой,

иесли задержаться тут на подольше, то увидишь разве что какую-нибудь паскудщину. Я могу вас отвести в boites de nuit, но в Париже они много интереснее.

—О нет, только не кабаре. Они мне осточертели, — сказала женщина. — Мы как раз наоборот пытаемся убраться от них подальше.

Женщина была высокая и чрезвычайно бледная. Она рухнула в кресло, всей позой своей выражая крайнюю

степень утомленности. Рэю вспомнилось, что такой вот странный усталый вид у нее был всякий раз, при каждой их встрече. Но при этом глаза ее были полны жизни, а сама она неизменно была чем-нибудь взбудоражена.

—Больше ничего нет, — извиняясь, обратился британец

клидеру. — Только maisons fermées да Blue Cinema56,

но и они в Париже много лучше.

— Blue Cinema, — повторил тот небрежно. — Я никогда там не бывал. Почему бы не заглянуть?

Он заказал выпить коньяку и портвейну — всё это у хозяина нашлось. В бар проскользнул белый сутенер. За ним — три девицы из Канавы.

Потом появился другой сутенер, на этот раз антильский мулат, и с ним две чернокожие проститутки из Дакара. Потом еще девушки из Канавы. Весть о том, что в бар наведались богатенькие, расползлась быстро.

— Пойдем поужинаем, а потом посмотрим Blue Cinema, — решил толстяк.

На террасе сидел сенегалец и, точно бабуин, высовывал язык, стоило кому-нибудь или чему-нибудь промелькнуть мимо. Лениво развалившись, он восседал в кресле, прислоненном к стене. Одна из девиц, стайкой выходивших из кафе, назвала его по имени и, облокотившись о кресло, ласково потрепала по голове. Он похотливо ухмыльнулся, и язык его был так странно отчетлив на фоне эбенового лица.

Рэй, обернувшись, увидел, что на лице женщины отразилось то же отвращение, которое испытывал и он сам. Эти обезьяньи ужимки были своего рода визитной карточкой великого братства сутенеров и жиголо, рожденных

56 Вид порнографических кинотеатров.

охотиться за низменными страстями человечества, набивших в этом руку как никто.

Человек примитивный не сумел бы вести эту игру так виртуозно, как это делали они. Зимой, в Ницце, кокотки

ижиголо, гримасничающие на променаде, занимали его куда больше, нежели наблюдения за светской жизнью. Для великого страстного спектакля жизни белые обезьяны были необходимы — они играли во втором составе, подменяя тех, кто захватил сцену благодаря состоянию, положению в обществе, титулу, имени, классу — чему угодно, кроме подлинно ценного.

Икак были на свете эти белые обезьяны — были

ичерные, эти детища завоеваний цивилизации, выучившиеся подражать белым и даже переигрывать их. Ему вспоминались цветные жиголо, сутенеры и девки, с которыми он знался в Америке, — многие из них жили в той обширной, остающейся в тени области, что лежит на границе между миром белых и миром черных. Они сновали по им одним ведомым темным дорожкам, и их жизнь никогда не внушала ему настоящего отвращения — ведь то, как справлялись они со своей ролью, было достойно восхищения, — падальщики, находящие себе пропитание на грязных берегах стремительного потока американской жизни.

Они мало отличались от таких же обезьянок на Антильских островах — те выделывали свои трюки бок о бок с провансальцами, корсиканцами и другими особями средиземноморских пород. Они достаточно насмотрелись на ужимки цивилизованного мира, чтобы справляться со своими партиями как следует.

А вот у африканцев с этим обстояло похуже — слишком близки они оставались бушу, джунглям, где

примитивная сексуальная жизнь подчинялась издревле принятым в племени табу. Табу определяли, как им ухаживать за своими женщинами, как заключать браки и создавать семьи. Их традиции гласили: за удовольствие быть с женщиной следует платить — или деньгами, или заботой, или тяжким трудом, а потому для них была так неестественна эта жизнь — жизнь каких-то грибов, наростов, которыми покрылся секс в цивилизованном мире. Оторванные от своих табу, растворившиеся в атмосфере проституции и извращений, стремящиеся походить на белых кривляк — стоит ли удивляться, что они были так уродливы.

После ужина младший американец полез в бутылку. Он был среднего сложения, одет в нью-йоркского покроя красновато-коричневый пиджак. Гладко выбритый, аккуратно подстриженный — такой сошел бы за недавнего выпускника, который уверен, что весь мир лежит у его ног, ведь ему по карману отправиться куда душа пожелает; или за преуспевающего торговца какими-нибудь элитными товарами. Чтобы прятать свои ясные глаза, он носил очки в роговой оправе, и нижняя часть лица от этого тоже казалась точно такой, какая полагается серьезному, солидному, преуспевающему господину, приверженцу американской мечты.

—Что это за Blue Cinema такое? — поинтересовался он.

—Я так понимаю, что-то вроде киноверсии тех самых открыток, которые пытаются продавать гиды на улицах, — предположил толстяк. — Не хочешь ходить — не ходи.

—Да нет, почему, я схожу, всё в порядке, — откликнулся молодой. — Но что там за люди будут в этих «кинооткрытках» — белые или цветные?