Банджо. Роман без сюжета

вЧикаго Джейку надоело, и они вернулись в Гарлем. Но вскоре Джейк понял, что донимала его вовсе не охота к перемене мест.

—Скоро я скумекал, — говорил он, — что не про твоего старину Джейка, малыш, такая жизнь: ходить каждый день, маешь, на работу, каждый вечер возвращаться к одной и той же старушке-подушке — тоска, да и только. Не сказать, что Феличе не старалась, чтоб та всегда свеженькая оставалась да пахла приятно. Она славная девочка, соображает, как да что делать, чтоб парню

вгнездышке было уютно. Но всё-таки, малыш, с уютом вышел перебор. Ну и вот уже год, с тех пор как я сорвался и ушел в море. И так оно гораздо лучше. Теперь-то я не бегаю от Феличе, ни-ни! Как ни приеду домой —

не нарадуюсь с нею рядышком, да и свой долг перед Рэем выполняю.

—Перед Рэем? — воскликнул Рэй.

—Ну да, перед мальчишкой. Я назвал его в твою честь. Чтоб прям один в один было сходство — этого не надо, уволь. Но я собираюсь дать ему то, чего никогда не было у меня, — образование. Может, он и стихи выучится писать, вроде тебя. Так с виду он умненький.

—Да ты в тысячу раз лучше меня, Джейк, — сказал Рэй. — Ты нашел способ сохранить семью, взял себя в руки и боролся за нее. А я просто сбежал.

—Как! Неужели ты бросил малютку Агату?

—Я много чего бросил — больше, чем хотелось бы помнить, — откликнулся Рэй. — Черт с ним, давай еще по одной и пошли отсюда.

Банджо и Лопух умчались в консульство — посмотреть на свои приказы, и Рэй с Джейком остались вдвоем,

болтать о Гарлеме, каким он был до сухого закона и каким стал теперь. Когда Джейк вернулся из Чикаго, он обнаружил в Гарлеме волшебную перемену. Квартал БлокБьютифул заселили негры и мулаты. Сто двадцать пятая улица была в осаде, ее отважно удерживали ради нужд бизнеса, но захватчики, не вооруженные ничем, кроме громкого смеха, раскинулись лагерем по всей округе. Расовая граница сдвинулась много-много дальше прежней Восьмой авеню, и отныне Эджкомб, Джером, Манхэттен и СенНиколас — эти некогда бесцветные улицы заиграли всеми возможными красками. Негритянские агенты по недвижимости сотворили чудеса.

В Чикаго Феличе начала читать «Негритянский мир», газету, издаваемую движением «Назад в Африку», и когда они вернулись, то Либерти-холл стал вызывать у нее не меньший интерес, чем некогда кабаре «Дворец Царицы

Савской». Она даже подбивала Джейка вложиться в акции «Блэк Стар Лайн».

—Давай-давай, папаша, — говорила она. — Что-то

вэтом есть. Времена меняются, и ниггеры меняются вместе с ними. Этот огромный черный мужик собой не красавец, но, бог ты мой, как рот откроет — точно ангелы поют.

Но Джейк не разделил энтузиазма новообращенной Феличе, и не прошло и полугода со времени их возвращения в Нью-Йорк, как вождь Маркус отправился из Либертихолла прямиком в Федеральную тюрьму.

Когда подоспело время ужина, парни все вместе отправились на Бомжатник. Банджо, в согласии с обычаями бродяжнического братства, созвал всех знакомых пляжных парней, чтобы познакомиться с Джейком, угоститься выпивкой и закусить. Они пошли в Африканский бар.

Банджо представил Джейка хозяину, и те перекинулись парой слов о Гарлеме. Каждый из многоцветного темнокожего сборища получил от Джейка по рюмке.

Ужинать Банджо, Лопух, Рэй и Джейк собрались вместе. Рэй предложил поесть в итальянской закусочной —

втом квартале он столовался, когда приваливало богатство. Еда там всегда была отличная, в меру приправленная, как он любил, а вино, самую малость получше обычного красного столового, — приятное на вкус и притом в очень приличную цену. А хозяин умел соорудить первоклассный сабайон.

Но когда они добрались до ресторана, Джейк воспротивился этой идее, потому как располагался тот дверь

вдверь с cabinet d’aisance74 — настолько, что если хлопнуть лишний стаканчик, то можно и перепутать.

—Срань Господня, малыш! — воскликнул Джейк. — Что с тобой сталось с тех пор, как ты светил в Гарлеме своей черной жопой! Только я тебе сказал, что собираюсь закатить вечеринку в самом роскошном здешнем месте — и ты не моргнув глазом приводишь меня под вывеску сортира! А я ведь помню, какой ты был весь из себя фу-ты ну-ты. В поезде с белым поваром жрать отказывался, потому как боялся, что он сдержит слово и какую-нибудь дрянь подмешает в еду. А теперь…

—Вы гляньте! — воскликнул Лопух. — Да там целая семья сидит и ест!

Иточно. В дальнем конце прохода между кабинками был накрыт семейный ужин. Длинный батон, две большие бутыли с вином, объемистая супница с половником.

74 Отхожее место (франц.).

А вокруг стола восседали муж с женой, девочка лет четырнадцати, мальчик помладше и сморщенная седая старушенция. Клиенты заходили и выходили, а семейство поглощало суп, нисколько не смущаясь ни звуками, ни запахами своего заведения, и жена время от времени поднималась со стула, обслуживая посетителей.

—Что у них, дома нет? — изумился Джейк. — Не спят же они здесь, в самом деле, так что за фантазия тут кормиться?

—Я бы никогда никому не показался за такой работой,

итем более — за трапезой в таком месте, — заявил Лопух. — У этих людей вообще стыда нет.

—Сам бы постыдился, трепло, — сказал Джейк. — Тут нет ничего стыдного. Нам ли, ниггерам, стыдиться работы — вообще любой, — которая помогает сводить концы с концами в огромном мире белых? Работа тебя уродует только так, как ты ей сам позволишь. Помнишь, Рэй, как мы с тобой вместе работали на железке? Когда ты выбрался наконец из своей помойной кладовки, а я из своей могилы с паром и дымом — мы даже

переварить не могли толком эти гребаные четвертаки. Мы прямо как очумевшие были — куда угодно, лишь бы забыть обо всем этом навсегда.

—С тех пор уже семь лет прошло, Джейк, — сказал Рэй. — А оно так заведено, что за семь лет многое может измениться до неузнаваемости. А вот ты совсем

не переменился. Ты славный черный американец. Слишком американец. В нашей компании был один парень по имени Белочка. Тут он и умер — умер с широко раскрытыми глазами. Он был настоящий кремень — я других таких черных парней не знал. А однажды Белочка обедал

в закусочной, думал, что ест говядину — а оказалось, что конину. Узнал — расплакался.

—Видно, ниггер что надо. Я бы блеванул.

—Однажды, — продолжал Рэй, — я столкнулся тут

содним из моих милых дружков-вольнодумцев, и вот рассказываю я ему про Белочку и отбивную из конины. Он был поражен, что у негра — и предрассудки, тем более такого щепетильного свойства.

—Глупости какие, что ж тут щепетильного — если человеку не всё равно, чем он набивает кишки.

—Так или иначе, Джейк. Это место, эта семья.

Ты живешь в самой цивилизованной стране мира — и всё же недостаточно цивилизован, чтобы понять.

—Я недостаточно чего?

—Ты слышал, что я сказал, старина.

—Ну ладно, достаточно я там или недостаточно, всё равно: уведи меня отсюда и покажи, где в этом

лягушатничьем порту пополнее наливают да харчи ставят пожирней. Я свои несколько долларов сменял на столько франков, что в пятьдесят глоток хавать можно. Не знаю уж, что с тобой сделалось за семь лет, пока мы не виделись. Но по доброй старой дружбе надеюсь, что пошуметь ты любишь, как прежде.

—Какое место тебе нужно? — спросил Рэй. — Я не хочу идти туда, где какие-нибудь воображалы с каменными мордами набивают животы, а кругом бегают лакеи, которые понятия не будут иметь, что с тобой делать, потому как ты на этих ни капли не похож.

—Я тоже совсем не про то толкую, — сказал Джейк. — Пойдем туда, где сможем вкусно поесть, повеселиться

и держаться запросто, так чтоб при этом никто не был на нас в претензии.

Они пошли в другую часть Старого порта, на набережную Рив-Нев — там было много рыбных ресторанов. Официант принес им целую корзину превосходной рыбы на выбор. Камбала, дорадо, зубатки, барабульки — некоторые были живые и подергивались. Джейк настоял на шампанском. И когда улыбающийся старший официант поднес им винную карту, выбрал дорогое — Duc de Montebello, потому что, сказал он, «даже название у него — язык проглотишь».

Парни великолепно проводили время — ели, дегустировали игристое, перешучивались. Застолье портил один пустяк — правда, они от него только отмахивались с усмешкой. За третьим столиком через проход от них сидела компания — две женщины и трое мужчин, и один из них, по виду — средних лет коммивояжер, то и дело бросал им по-английски какие-то фразочки:

—Хорошо тут, а? Любите выпить хорошего шампанского… У меня много знакомых черных. Я бывал

вАмерике… Тут с вами будут хорошо обходиться. Ешьте хорошо, спите хорошо… Les filles75.

Он ухмыльнулся и скользнул по ним гаденьким глумливым взглядом. Рэй сказал ему по-французски:

—Мы вас не знаем и не желаем, чтоб вы к нам лезли.

Выражение мелкой, злобной ненависти снова исказило черты мужчины, и он ответил:

— Это невежливо.

75 Девочки (франц.).

— Я знаю, — откликнулся Рэй. — Когда мы не позволяем вам вмешиваться в нашу беседу с покровительственными шуточками, то проявляем нелюбезность, а когда попробуем повести себя с вами точно так же, то превратимся в оборзевших черножопых.

Вскорости после стычки эти люди расплатились

иушли из кафе.

Тогда Лопух сказал:

—Зря ты так грубо его осадил, Рэй. Ты же знаешь,

вНью-Йорке нас в белый ресторан вроде этого и на порог бы не пустили.

—Да насрать на белый ресторан, — заявил Рэй. — Если не дают жрать в центре, пожрали бы в Гарлеме вдвое слаще. Чадную забегаловку тети Хэтти я не променял бы на все рестораны Чайлдсов, вылизанные до белизны, как мавзолеи. Уверен, что этот француз

с гадостной харей рассуждал так же, как ты. И всё равно — если пускают нас в белые заведения, пусть и смотрят на нас так же, как на всех остальных посетителей. Покровительственного дерьма этот черный парень терпеть не станет.

—Мой друг прав, Лопух, — сказал Банджо. — Пусть ты и воешь как подстреленный про расовые вопросы, на самом деле нутро у тебя — это нутро ниггера

с плантации. Ты до того крепко вгрызся в белую задницу, что дальше носа собственного не видишь.

Когда компания вернулась на Бомжатник, там было яблоку негде упасть — суета, беготня. В порту стояло много кораблей — американских, английских, норвежских, итальянских и всяких разных, и простые моряки явились сюда развлекаться. Точно котел, куда чего только не намешали:

тут были мужчины, женщины, престарелые, немощные, молодые парни, сутенеры, которые делали омерзительные жесты, показывая на своих девок, дети, собаки, кошки — и во всех и вся вскипали страсти. Но бурление это не было произвольным. Нет: варево размеренно, вдумчиво томили на огне, доводя до точки кипения. От закипающего сборища по Бомжатнику разливался густой аромат денег. Нелюбящие взгляды, лающие голоса — всё без слов указывало, сколько именно стоят места на этом празднике жизни — в ложах или на балконах, на галерее или в партере, в задних рядах или спереди.

В Британско-Американском баре задавало жару механическое пианино, и вдруг музыка, словно обезумев, вырвалась на улицу и яростно схлестнулась с мелодиями, доносившимися из бара «Обезьянка».

—Господь всеблагой! — воскликнул Джейк. — Нечего удивляться, что вы, ребята, в эдакой патоке так и увязли. Впервые мне попадается такое место — балаган не хуже Гарлема. И запашина такой же.

—Нет, не как в Гарлеме, — возразил Рэй. — В Гарлеме пахнет, как в конюшне, куда только что пригнали лошадей

слуга. А здесь тухлятиной воняет.

Джейк усмехнулся.

— Помнишь свой прощальный ужин в закусочной старой тети Хэтти, малыш? Наверняка не забыл, как я тебе тогда сказал: во всём белом мире не найдется такого

местечка, как Гарлем. А теперь вот говорю, что есть что-то от Гарлема в здешней свистопляске.

Мимо, прихрамывая, прошла молоденькая девушка — в глазах какое-то жалкое выражение, полуобида, полуиспуг, а на щеках — лихорадочный румянец.

— Видишь эту девчонку? — спросил Банджо. — Всего несколько месяцев, как она угодила в Канаву, и милее нее никого там не было. Говорят, приехала из деревни —и, бог ты мой, лучше б в омут бросилась. Ну и пожалуйста: пифпаф, потом больница — и посмотри на нее теперь.

В Канаве они зашли в бистро, где было полно мулатов и черных, и матросов со всего Средиземноморья,

ииграла механическая музыка, и девицы, не жалея сил, отплясывали джаз, и раздавался громкий, деланый смех,

испиртное лилось рекой.

Приятель Рэя, шофер, тоже был там, выпивал в окружении бледных мальчиков-жиголо, взирающих на него

свосторгом. Рэй на минутку подошел к нему. Шофер предложил ему присоединиться, но Рэй сослался на то, что

сним Джейк и Банджо. С некоторым изумлением взглянул он в сторону юношей. Шофер ухмыльнулся и сказал:

—Все как один — мои мальчата. Сделают всё, что пожелаешь. Украдут, убьют, солгут, будут шпионить; любовь — во всех позах.

На лицах мальчиков, слушающих, как нахваливает их босс, появились болезненные улыбки. Рэй отошел от них.

Чуть позже появилась Латна в сопровождении Мальти и Денгеля.

Гневная Латна, которая не примирилась с уходом Банджо, хоть и не обмолвилась об этом ни словом, устроилась немного в стороне от остальных, с краю. Девицы, сидевшие вместе с компанией, посматривали на нее с неприязнью. Им никогда не нравилась эта маленькая смуглая женщина. Ее отличие от них, ее превосходство, хоть и не бросались в глаза, всё же сказывались в каждом жесте и были очевидны.

Шофер поднялся и подошел к Латне. Стоя позади нее, он обхватил ее за плечи. Латна сказала:

—Убери грязные лапы и оставь меня в покой. Шофер расхохотался и заявил:

—Да я тут всему голова.

—Только не мне, — отвечала Латна. — Я не то что твоя арабская шлюха.

Та арабская девушка, о которой шла речь, была непохожа на чернокожую плясунью. У нее была кожа цвета меда, мягкие, точно перистые, волосы, блестящие и черные, как уголь, с крупными завитками. В изгибе рта не было жестокости, но вот в глазах затаилось безумие. Это была одна из шоферовых любовниц.

Шофер сказал:

—Не поминай ее. Я с ней порвал. Мы сильно повздорили, и с меня хватит.

Латна улыбнулась и спросила:

—Вот как, надоесть она тебе?

Шофер снова попытался облапить ее, но Латна

сугрозой вскинула руку к груди, и он попятился от нее.

—Этой женщине палец в рот не клади, — сказал Банджо.

Вэту самую минуту в кафе вошла арабская девушка. Она как-то потешно ныркнула вниз, выхватила из-под юбки револьвер и всадила в шофера несколько пуль.

Он рухнул на пол, а она бросилась ему на грудь и заголосила:

—Я не хотела его убивать… Я не хотела его убивать.