Банджо. Роман без сюжета

Чувство любви к родине Рэю присуще не было — потому, наверное, что предков его лишили корней. Ему такая любовь представлялась отравленным семенем, которое было, конечно же, посеяно на почве его детского сознания, но, по счастью, сгинуло — обделенное грунтом традиций, который мог бы его питать, задушенное сорняками образования, обожженное светом зрелой мысли.

Ему казалось, что нет ничего более противоестественного для человека, чем любовь к той или иной нации — копошащемуся сонмищу существ, которые торгуются, соперничают, лгут, жульничают, дерутся, угнетают, душат и убивают друг друга; обладая притом способностью преобразовывать свою гнусную грызню в чудовищное орудие разбоя над более слабыми народами.

Человек любит других людей. Человек любит вещи. Человек любит места. А странствующий жизнелюб во многих местах, среди любых народов находит, к чему устремить свое чувство. Человек любит места, но ни одно место на земле не может, подобно прекрасной распутнице, облачиться в новое платье, чтобы очаровывать его всюду, куда бы он ни направился. Патриот любит не свой народ, но убожество собственной духовной жизни, которую сам превратил в пограничное укрепление, призванное скрыть от него прелесть неведомых горизонтов.

Что ж… На углу Рэя, оказавшегося наедине со своими мыслями и бурлящим потоком жизни, настиг очередной приступ обычной его созерцательности — и тут вдруг его похлопал по плечу и окликнул маленький британец, которого он помнил по той самой ночи, когда случилось происшествие с Талуфой.

Со времени того забавного случая Рэй узнал двоих друзей получше. Парень с колониальным акцентом был беспечный сорвиголова, открытый ко всему хоть сколь- ко-нибудь новому, что предлагала ему жизнь. При этом он, казалось, лишен был способности к подлинному наслаждению или глубокому отвращению. Он, судя по всему, был рожден для того, чтобы вот так неприкаянно, невзрачно трепыхаться на жизненном ветру, — человек без цели, никак не окрашенный, перекати-поле.

Лидерство в их паре принадлежало его другу, уроженцу Англии. Оба они были на войне. Лицо у британца было с кулачок, вечно напряженное. Губы, удивительно тонкие, крепко сжатые, постоянно подергивались — но едва уловимо, так что невнимательный человек и не

заметил бы. Ранен он не был, но провел некоторое время в плену, и переживание это сделало его немного нервозным — и, пожалуй, еще более занимательным. Ему нравился джаз и нравилось, как джаз играют негры.

Друзья признались Рэю, что они просто бродяги.

Он им не поверил — решил, что они просто позеры, вполне состоятельные, которые балуются нищебродской богемной жизнью. Но вскоре они его убедили. Их призвали на фронт совсем молодыми, в последний год войны, и теперь, когда с войной было покончено, они были не в состоянии ни заинтересоваться хоть чем-нибудь в жизни как сле-

дует, ни утихомириться и заняться повседневными делами. Как ни крути, а были они самые что ни на есть джентль- мены-бродяги. Побирались они по всей континентальной Европе: в Неаполе, Генуе, Барселоне, Бордо, Антверпене, Гамбурге, Берлине и Париже.

С того вечера, когда Банджо играл для них, они успели смотаться в Тулон к приходу австралийского корабля и там разжиться двадцатью фунтами — попрошайничали, да еще показывали пассажирам, где в этом любопытном матросском городе обитают проститутки.

Как ни удивительно, крупные торговые порты

игорода они предпочитали популярным курортам. Темные делишки их не интересовали. Как и вся пляжная компания, они были честными бродягами.

Рэй восхищался костюмом британца — тот сидел как влитой.

—Вот вам верный способ раздобыть деньжат, — говорил британец. — Одевайтесь хорошо и говорите как джентльмен. Вам или отвалят порядочный куш, или не дадут вовсе ничего — но обращаться как с нищим не станут. Американцы — хорошие ребята. А вот англичанина, если подход найдешь правильный, сможешь подцепить только за границей, дома — ни за какие коврижки.

Мимо как раз проходил здоровенный англичанин —

иприятель Рэя сказал:

—Минутку, пойду его перехвачу.

Он догнал его на углу. Турист, очевидно, был смущен,

что на улице у него выпрашивает деньги соотечественник, и, явственно избегая смотреть тому в лицо, протянул пять франков. Купюра повисла в воздухе, а джентльмен-бродяга, не удостоив ее взглядом, холодно требовал более существенную сумму. Что-то из сказанного заставило здоровяка густо покраснеть; торопливо оглядев юнца с головы до ног, он вытащил из бумажника фунт и вручил попрошайке. Юноша принял деньги и поблагодарил его в выдержанной, учтивой манере.

Вернувшись к Рэю, британец процедил с презрением:

— Жирный ублюдок. Пытался мне всучить пять франков, — неугомонная линия сжатых губ нервно дернулась. — Пойдемте выпьем.

Они свернули на Каннебьер. И в голове у Рэя вдруг зазвенела старинная мелодия:

Так поступают все…

В первый его год в Америке этот танцевальный мотив так и играл у него в крови. Только и разговору, что про чарльстон да про блэкботтом! Для разминки они и вправду ничего, но для настоящей джазовой джиги, когда черный парень и девчонка готовы как следует поплясать и пошуметь, — что такое чарльстон и блэкботтом по сравнению с тарки-трот!

Просторная танцевальная площадка над продуктовой лавкой в одном армейском городишке. Поденщики, носильщики, чернокожие студенты и солдаты, шлюхи-му- латки — все качаются из стороны в сторону, танцуют «Эту штуку» так близко друг к другу: тарки-трот, бан- ни-хаг, беар-энд-дог, — а черные музыканты в исступлении играют и поют:

Так поступают все… Поступают прямо сейчас…

Рэй и британец устроились за столиком на террасе кафе, что на углу улицы Республики и Портовой набережной. Ниже по Каннебьер, словно разлившаяся река, несся поток уличного движения, чтобы налететь на изгиб

гигантской гавани-подковы — весь город опирался на нее своим весом — и помчаться дальше, по другую ее сторону.

Всё кругом было исполнено веселой сумятицы: торговцы с аляповатыми безделушками, греки и армяне — разносчики арахиса и булочек, рыбаки, громко предлагающие моллюсков, бездельники в синих робах, дополненных яркими кашне и кепками, длиннорукие сенегальские солдаты в хаки, кое-кто — в красных фесках, зуавы в экстравагантной арабской форме, изувеченный силач в цирковом трико, экскурсионные лодки, увешанные ярко раскрашенными знаками и флажками, впритирку покачивающиеся у причалов, — всё соединилось, смешалось в этом великолепном тигеле.

Официант принес им два полных до краев стакана с прохладным оранжадом. Пока они его смаковали, одна из многочисленных окрестных девиц притормозила возле их столика и сказала британцу пару слов.

—Fiche-moi la paix!37 — резко оборвал он ее. Девушка пожала плечами и пошла дальше, усердно

работая бедрами.

—Чертова девка! Решила, раз я провел с ней прошлую ночь, можно теперь ко мне вязаться. Пускай бы в Лондоне попробовала!

—Да не говорите, — откликнулся Рэй. — То-то мы, как вернемся в Америку, начинаем шляпу перед всеми подряд снимать.

—Не люблю демократии в том числе поэтому.

—Вот, значит, как вы к ней относитесь? — фыркнул

Рэй.

37 Оставь меня в покое! (франц.)

—Да, в этом я с вами не могу согласиться. Вот хотел бы я разговаривать с этими девицами так же, как со всеми прочими, — так они же сами и не позволяют. Классовая сознательность у них, понимаешь ли.

На смену кокотке явился Банджо.

—Здорово! — сказал Рэй. — Как клюет?

—Чудненько, приятель, просто шик. У меня всё

важуре. Ты на меня глянь только!

—Так держать, малыш.

Банджо потрясающе выглядел в костюме цвета

какао, темно-серой фетровой австралийской шляпе, которую купил в Сиднее, желтом шарфе, завязанном на груди. Снова Банджо надел его к месту.

Неразлучная с блюзом хандра крепко разбила Талуфу после его маленького подвига во славу расы — заслуживающего, казалось бы, всяческих похвал, но обернувшегося столь катастрофическими последствиями, —

ивскоре он отбыл в Англию. Но до отъезда Банджо уговорил Талуфу выкупить у Mont de Piété38 свой костюм

и«занял» у него немножко деньжат до следующей встречи — в жизни пляжных парней и моряков подобные неожиданные виражи судьбы воспринимались как нечто само собой разумеющееся.

—Садитесь, выпейте с нами, — предложил белый.

—Время не ждет, шеф, — ответил Банджо. — Мне надо на пирс «Доллар лайн». Там корабль. А ты, друг? Идешь? Я тебя искал. Ребята меня заждались в Жольет.

—Конечно, иду, — сказал Рэй. — Хотите с нами? — обратился он к своему белому приятелю.

38 Ростовщик (франц.).

—Нет уж. Далековато. Да этот причал вообще у черта на куличках. Выпейте с нами, Банджо, прежде чем идти. Пойдемте вон в это небольшое кафе на другой стороне улицы. Там в баре нас быстрее обслужат.

Все трое поспешно двинулись к кафе, продолжая беседовать. Они взяли три бокала белого вина. Британец расплатился пятифранковой купюрой. Получив сдачу, он сказал барменше, что его рассчитали неверно.

—Comment?39 — переспросила она.

—Comment? Я сказал, что позавчера платил за бокал белого на пять су меньше. И я знаю, что цена с тех пор не менялась.

—У вас ведь еще целый фунт, да доллар впридачу, — усмехнулся Рэй.

—Может быть и так, но не собираюсь я за то, чтоб меня грабили в приличных местах, еще и приплачивать.

—Обычно мы за такое и платим больше всех, — сказал

Рэй.

—Кто это «мы»?

—Мы — бедные, бродяги, попрошайки по жизни. Вы говорили, что и к вам это относится, поэтому я и сказал «мы».

Женщина пересчитала сдачу как следует, сказала, что ошиблась, и приятели вышли из бара.

—Что за народ, за грош удавятся, — сказал Банджо.

—Дешевый трюк, — откликнулся британец. — Черт

сними, с несколькими су, но тут дело принципа.

—Любите вы, англичане, это словечко — «принцип»,

и в хвост и в гриву погоняете.

39 Что вы сказали? (франц.)

Уши у британца покраснели, и он натянуто рассмеялся.

— Они как слышат, что ты по-английски говоришь, тут же и платить заставляют à l’Anglaise40. Не хочу

явсё время за это расплачиваться. Это очень злит. А я в отместку злю их: заставляю почувствовать себя

обманщиками. Может, дело тут еще и в том, что все эти маленькие заведения вечно кочуют из рук в руки. Где-то год назад был я в небольшом баре за Лондонской биржей. Полгода спустя встретил хозяина в Тулоне — он там прикупил трактирчик, проходит еще время — и вот мы уже здороваемся в Ницце, у него там уже третий кабак — купил его, продав тулонский. Мне больше по душе честные

городские пивные. И даже там — если официант решит, что ты на новенького, — держи с ним ухо востро. Буквально вчера — мой друг дал сто франков, а они несут сдачу с пятидесяти. Друг по-французски не говорит, а когда

ясказал, что это надувательство, у официанта ответ уже наготове, прямо как у той тетки из бистро: ох, извините,

яошибся!

Забавно, песня всё не шла у Рэя из головы:

Так поступают все… Поступают прямо сейчас…

— У меня с бистро всё путем, — сказал Рэй. — Меня там принимают за сенегальца и обходятся хорошо.

Но стоит мне прийти с ребятами, которые говорят поанглийски, и всё, им выкатывают счет точь-в-точь как

40 По-английски (франц.).

вам. Когда другие платят, я не вмешиваюсь, особенно если это американцы. Им же невдомек, цены эти им кажутся просто смешными, ведь у них-то там сухой закон. Но если платить должен я — тут уж я упрусь как черт. Будь

я проклят, если эти сволочи petits commerçants41 превратят меня в свою дойную корову! Я понимаю, что их к этому толкает беда с долларами, но я-то не долларовое дерево! У меня и франков-то кот наплакал, а доллары я вообще в глаза не вижу. А если поймаешь их за руку — мать моя, какой хай подымается! Вот, например, прознал я, что женщина, которая стирала мне одежду, завышает цену

Банджо и ребятам, когда они вдруг разживаются на стирку. И в следующий раз, когда они собрались отнести к ней вещи, я пошел с ними — пугнуть ее слегка. До чего она взбеленилась! Всё орала: «Доллар! Доллар!» — и наотрез отказывалась брать у нас работу. Так что, черт возьми, что бы мы с вами, ребята, понимали в этих долларах!

—Когда они принимаются за оскорбления — тут-то им

итруба, — сказал белый. — Из-за своей мелочности они теряют больше, чем получают. Подцепили мы тут пару богатеньких месяц-другой назад, взяли они нас с собой кутить на побережье. На какое-то время останавливались мы в Антибе. Однажды мой друг позвонил мне из какогото кафе на площади. Хозяин самолично велел официанту взять с него за звонок два франка. Он об этом упомянул между делом, а я знаю, что взять с него должны были полфранка. На следующее утро иду туда и спрашиваю у старого жирдяя, с какой стати он обсчитывает моего

друга. Он что-то начал было плести про то, что проговорил

41 Мелкие предприниматели (франц.).

друг вдвое дольше положенного; это, конечно, была чушь, да даже если и так — тогда с него франк, никак не два.

Я махнул рукой. Мне довольно было поглядеть, в какую лужу сел хозяин. Мне прямо-таки дьявольская потеха над ними и этими их су. Потому никогда не стесняюсь подправить, что они там наскладывали и намножили.

Но в том антибском кафе, само собой, ноги нашей больше не было.

—Не чихвостили бы они нас, несчастных черных парней, за то, что говорим по-английски, — сказал Рэй. — Вот в чем беда — вы, европейцы, не больно-то разбираете цвета — деньги у вас все на один цвет.

—Это вы про французов, — возразил юноша, — в нем вдруг взыграла англосаксонская гордость. — В Англии не найдешь никого, кто проделывал бы такие грошовые фокусы.

—Ну ладно, ладно, у вас просто другие методы, — сказал Рэй. — У меня есть на этот счет кое-какие соображения. В Англии я всегда чувствовал себя погруженным в атмосферу угрюмой, эдакой дальновидной честности — потому что в долгосрочной перспективе честность лучшая политика. На английской душе она лежит тяжким грузом. Холодом от нее пробирает почище, чем от лондонского тумана, и ты понимаешь, что всякий, у кого

ни кола ни двора, обречен промерзнуть до костей. Не хотел бы я оказаться там на мели и прожить попрошайкой хоть день, — да и вы, думаю, тоже.

—Сами знаете, — засмеялся юноша. — Видите же, куда меня занесло.

—В Америке всё по-другому, — продолжал

Рэй. — Никакой губительной для души честности