Банджо. Роман без сюжета

ботаником, потому что обо всём, что только с ними ни происходило, у него всегда находилось какое-нибудь совершенно особое и довольно-таки тягомотное суждение. Перед лицом любой неприятности он неизменно советовал выбирать путь наименьшего сопротивления.

Имбирёк со всеми вместе посмеялся над собственной историей и сказал:

— Да ладно, салаги, у любого из нас случались в жизни истории умереть не встать, хоть сейчас под обложку.

Ана жизнь не жалуюсь.

Ивот прежний приятель Имбирька снова в Марселе, уже в третий раз, с тех пор как тот бросил тут якорь. И всю пляжную компанию позвали обедать на его судно. На камбузе там трудились одни негры, среди «своих» кораблей этот был из лучших.

Банджо присоединился к Мальти и компании. В отличие от остальных, он не сделал попрошайничество образом жизни. Он не смог бы промышлять этим так же безмятежно, как они. Ведь иногда их грубо прогоняли прочь, осыпали оскорблениями — а он был не из тех, кто легко сносит такое. Он нанялся бы работником в доки, как и собирался поначалу, когда остался без денег, но благо-

даря банджо и особенностям характера оказался в положении куда более завидном, чем его приятели. У Латны он всегда мог приложить голову, и в каком бы из окрестных бистро он ни играл, если там была и Латна, то отличный улов им был обеспечен. Стоило Банджо отыграть несколько песенок — и она собирала неплохую сумму. Вот белые музыканты, те только так и делают, уверяла она. Они в жизни не стали бы играть за просто так, как это заведено у Банджо. Они играют словно через силу,

сунылыми лицами, точно на похоронах, — и только за су. Ясное дело, именно поэтому музыку их, как правило, просто невозможно слушать. Когда Банджо давал себе волю и играл на полную катушку, то начисто забывал о деньгах. Впрочем, быть может, он просто мог себе позволить

забыть о них — ведь Латна неизменно приглядывала за ним и всякий раз, когда у него руки чесались подспустить мелочовки, протягивала ему десятифранковую купюру.

Судно Имбирькова друга славилось своим хлебосольством на весь пляж, так что не только Мальти и компания стягивались туда столоваться, а многие обитатели пляжа, и белые, и цветные. Несколько десятков.

Когда офицеры и матросы заканчивали трапезу, приятель Имбирька принес остатки оголодавшим людям, дожидавшимся на палубе. Отличная еда, да много — целые две кастрюли. Большущие толстые ломти вареной говядины, здоровенные отварные картохи, прямо целиком, свинина

сфасолью, салат.

Все набросились на еду, как скоты; они грубо пихались и огрызались друг на друга — каждый хотел первым запустить руку в кастрюлю. Пока они набивали брюхо, чавкая, хрюкая, рыгая, издавая прочие омерзительные звуки, точно животные, и размазывая пищу по лицу, юнга приволок еще одну большущую кастрюлю, на этот раз со сладкой кашей, и поставил на палубу. В следующую минуту кашу уже брали штурмом. Какой-то армянин подставил подножку здоровенному блондину-скандинаву, похожему на полярного медведя, вывалявшегося в грязи; тот полетел кувырком и впендюрился прямо в кашу своей вшивой белобрысой головой. Блондин поднялся, запустил сальную чумазую лапу в кастрюлю, набрал каши полную

горсть и шмякнул ею армянину в лицо. Началась настоящая свалка; кашу опрокинули, картофелины разлетелись по всей палубе, а Белочка воспользовался случаем, чтобы заехать куском мяса по морде малому из Бенина, которого ненавидел.

—М’л’дчага, Б’лочка! — завопил Мальти. — П’крми его как след’т!

Банджо стоял в стороне, наблюдая за mêlée7 с гадливостью и гневом. Насмешливо взглянув на обитателей пляжа, мимо прошел долговязый, не по возрасту сморщившийся офицер и направился к камбузу. Кок, полнотелый, могутный шоколадный негр, вышел на палубу.

—Ну и говнище вы, ребята, — сказал он. — Зря на вас только провизию извел. Помои — и то вам жирно будет. Сосали бы лапу — и ладно.

Но они уже опять уплетали за обе щеки, подбирая с палубы картошку и ошметки мяса и сгребая остатки каши.

Банджо двинулся к трапу, и Белочка окликнул его:

—Эй, ниггер, а тебе не охота разве припрятать под рубахой что-нибудь из этого добра?

—Вот эту дрянь, которую вы всю перетоптали, пока грызлись? — отозвался Банджо. — Вам, объедалам, она, может, и годится, а для моего брюха такая жратва тяжеловата. В рот не полезет.

Покончив с едой, люди покинули палубу — как были, самыми что ни на есть друзьями, бродягами-побратимами. Стычки и ругань были для них естественны, так же как еда,

7Драка (франц.).

выпивка, танцы, сальности, — это нисколько не вредило царившему надо всем этим духу товарищества.

Мальти и компания подхватили на пляже Банджо и отделились от остальных. Теперь их целью было найти какой-нибудь удачно расположенный бочонок, чтобы

кнему присоседиться и без помех хорошенечко накатить.

—В ентой пл’жной ж’зни все на ‘дин лад, — обратился Мальти к Банджо. — При’ыкнешь и ‘сю вот енту спесь как р’кой сымет.

—Есть, слышь, и такое, к чему тут кое-кто привыкатьто не собирается, — отозвался Банджо. — Я слыхал, как тот офицер сказал про вас: вот ведь, мол, гребаная прорва мерзких ниггеров, — и я, блин, не хочу к такому привыкать. Вы, ребята, не хуже моего знаете, что белые люди думают про черных, и вам стоило бы держаться получше, когда они вас зовут на свои суда, чтоб вы за ними подбирали чертовы объедки. Я, как вы, перекати-поле, но только я никогда не дамся этой белой швали на блюдечке — чмори, мол, как

вздумается. Да я лучше жопу ему покажу — пусть выпорет, коли духу хватит, — чем позволю называть себя ниггером.

—Коли я с пл’жа — что мне до его бр’ни, — сказал Мальти. — С’тный кусок да к’пля вина, чтоб он пр’скочил куда надо — б’льшего мне и не надо.

—В тебе ни на грамм уважения к себе нет, понимаешь ты, — отозвался Банджо. — Небо коптишь, и всё тут. Не то чтоб я Бог весть какой негр, но и белый человек должен меня уважать, потому как, когда я с ним говорю, в мозгу у него вибрирует та же магия, тот же электрический ток пружинит в черепной коробке.

—Ай да молодчина! — возопил Имбирёк, которому

по нраву были длинные слова с философическим

привкусом. — Сам вывел закон о первопричине, а ведь закон о первопричине неизбежно тождественен выводу

осуществовании индивидуальной судьбы в целом.

—А я сл’хал, что всему п’рвопричина — Бог, так-то вон г’рят, — сказал Мальти.

Белочка с усмешкой добавил:

—А Бог нынче в Жопном проулке.

—Ты с’сем ч’кнутый! — воскликнул Мальти. — Не смей п’минать имя Г’спода, точно он ниггер!

—Да говорю тебе, я его там видел, — хохотал

Белочка. — В тот день, когда в церкви праздник был большой. И я видал, как какая-то девка блондинистая свечку перед ним зажигала.

—Не что иное, — откликнулся Имбирёк, — как извечный морок воображения.

Подходящей для их целей бочки так и не нашлось, так что парни набили карманы арахисом и по навесному мосту побрели к волнорезу. Банджо был раздосадован

ине участвовал в обмене шутками. На конце волнореза несколько пассажиров спускались с небольшого судна. Банджо подошел и обратился к хозяину: «Bonjour!» — и тот ответил ему улыбкой.

Банджо взошел на борт и, беззаботно помахав приятелям рукой, сказал:

—Счастливо!

Хозяин завел мотор, и лодка, рыкнув, отчалила от волнореза и устремилась в сторону Старого порта.

Парни таращились ему вслед, выпучив глаза. Пыль в глаза пускать — уж в чем-в чем, а в этом Банджо был мастер. Никому из них невдомек было, что когда карманы у Банджо так и лопались от звонкой монеты, то на этом

самом кораблике катал он свою даму на две экскурсии — в замок Иф и к Эстаку, в туннель Дю Ров. Лодка как раз оттуда только что и прибыла — и причалила высадить пассажиров, желавших поглядеть на волнорез. Банджо по чистой случайности подвернулась сейчас эта штучка,

но его приятелям это показалось настоящим чудом: словно бы за ним прибыл какой-то посланец, и Банджо покинул их, шагнув в лодку, и та теперь несет его его в созданный для него одного блаженный мир.

V.Бабник

«Встряхни эту штуку»8. На открытие принадлежавшего сенегальцу Африканского бара стянулись все окрестные любители повеселиться, цвет кожи — глаз коли. Никогда еще такое множество черных глоток — глоток всех марсельских негров — не захлебывалось таким количеством красного вина, белого вина и нарастающей, сбивчивой разноголосицы джазовых мотивчиков.

Ибо негритянское население города строго делилось на группы. Мартиниканцы и гваделупцы, мнившие себя черными жемчужинами в короне Marianne’s blacks 9, изображали из себя местных аристократов. Мадагаскарцы и их родня со всех клочков земли, рассыпанных вокруг одного большого острова, и североафриканские негры, от которых, как от чумных, шарахались арабы, занимали промежуточное положение между мартиниканцами и дикарямисенегальцами. Сенегальцы же — географически неточное прозвание, которое приклеилось чуть ли не ко всем выходцам из Французской Западной Африки.

Но негров всех сословий и оттенков кожи кое-что всё-таки объединяло — магия, не иначе. Имя ей — деньги. Сенегалец, владевший этим кафе, эмигрировал в Штаты,

8 «Shake That Thing» — знаменитая песня афроамериканского блюзмена «Папы Чарли» Джексона,

без которой, по оценкам современников, «рев» ревущих 1920-х едва ли был бы так громок.

9 Или Mariannes Noires, здесь: Темнокожей Франции (Марианна — символ Французской Республики со времен Великой французской революции).

а спустя несколько лет вернулся с несколькими тысячами долларов. И выкупил кафе на набережной. Большущее кафе — и первое в городе с хозяином-негром.

Здешние сенегальцы одеты были с иголочки и сдержанно, но явственно гордились своим заведением, а парни

всиних комбинезонах, работники из доков и с окрестных судов, не сдерживали радостных возгласов — как просторно, а как весело будет!

Негры всех возможных мастей стянулись сюда. Даже мулаты спустились из своих эмпиреев, чтобы присоединиться к сборищу. Ибо во французских колониях, так же как в Британской Вест-Индии и Южной Африке, обыкновенно мулаты с черными не якшались.

Но вот магия свела их вместе поплясать под джаз и выпить красного вина, белого вина, сладкого вина.

Всех — черных из Британской Западной Африки, черных из Португалии и американских черных, всех, кого занесло

вэтот порт, пропускающий через себя весь свет. Прелесть! Происходящее дарило Банджо ощущение

неповторимого удовлетворения. Он не прошел мимо — он никогда не проходил мимо того замечательного, что

встречалось ему на жизненном пути. В баре играла музыка, и Банджо счел ее превосходной. Он был немного знаком с хозяином и частенько с ним беседовал. Тот гордился своим английским и любил им щегольнуть, если в кафе заглядывал кто-нибудь видный.

«Встряхни эту штуку»! Вариация на тему «Бабникблюз», которую Банджо любил и играл очень даже часто. А сенегальцы любили под нее встряхнуться — это точно. Стоило Банджо ее сыграть — и перед ним проливались настоящие реки красного и белого вина. А деньги брать

он и не думал. Латна прошлась было однажды со своим зеленым подносом. Но больше не делала этого. Она любила Банджо, но дух этого бара, где собирались только негры, был ей непонятен. Банджо весь так и лучился,

иона не вмешивалась. Брать деньги с толпы таких же, как он сам, — еще чего! Уж лучше он будет играть, а они — угощать его вином. Су! Что такое су для него! Не он ли прожигал когда-то доллары? Да и что ему за печаль — с бесплатной койкой, бесплатной любовью, бесплатным вином!

Идея собрать оркестр снова завладела его воображением. Почему бы не начать с Африканского кафе? Мальти мог бы отпадно играть на гитаре — вот только гитары нет. Если сенегалец-хозяин хоть чуточку смекает, что к чему, он мог бы разориться на гитару для Мальти — вот тебе уже

иоркестрик, изюминка бара, залог его популярности. Именно так, с пустяка, и начинались многие вели-

кие дела. Дайте ему шанс — и он на уши поставит всю эту помойку, заставит их взглянуть на него, покажет им, что такое настоящий блеск, настоящая игра. Вот бы парочка американских темненьких потаскушек показали этим канавским, как прилично двигаться, — сплясали бы как дома,

втемнокожем Гарлеме. У Банджо нутро так и зудело — учинить что-нибудь эдакое.

Икак-то раз днем он взял да и ворвался в свою мечту — на грузовой корабль, экипаж которого, четверо цветных ребят, сочиняли музыку и имели в хозяйстве банджо, укулеле, мандолину, гитару и рожок. В тот вечер Банджо и Мальти, совсем потеряв голову, чуть ли не волоком притащили маленький ансамбль в Старый порт. Такого

всенегальском баре еще не видели. Изобразили несколько

зажигательных популярных мелодий, но сенегальцы громко требовали «Встряхни эту штуку». Банджо подхватил мотив, а ребята с грузового мигом подыграли. И тут Банджо разошелся уже не на шутку и заиграл в своей собственной безудержной, удивительной манере.

Девушку-полуарабку из Алжира это привело в настоящее неистовство. Она выскочила в самый центр зала и закачалась в приседающей африканской пляске. Парень с мандолиной, бойкий и коренастый — из всей четверки

самый светлокожий (цвет лица у него был такой же, какого бывает грубая оберточная бумага) — глаз от нее не мог отвести. Волосы у нее были обрезаны и стояли торчком, блестящие, кучерявые, точно птичье гнездо. Сама она была широкая в кости, полнотелая, и в толстых губах ее была какая-то дикарская манкость.

—Куантро! — воскликнула негритянка, когда, едва музыка смолкла, парень с кожей цвета коричневой бумаги предложил ей выпить.

—За’рканил ентот гол’дранец тел’чку, — обратился Мальти к Банджо.

—А она знает, что у него хватка как раз под ее телеса, — откликнулся Банджо. — Ты глянь, как зыркает на него, глаз так и блестит! Ах, парень! И у тебя, и у меня на новенького всё было то же: блестели нам какие хошь глаза в телочьем мире!

—Так-то ‘но так, да т’лько те-то на чо жал’ться. Лучшие гл’зки в городе те ‘дному и бл’стят.

—Хе-хе, — фыркнул Банджо. — Провалиться мне

на месте, если ты, Мальти, иной раз не раскисаешь вконец. Не принимай ты их к сердцу, старина, принесло — да и бери.