Банджо. Роман без сюжета

шлюхе — мол, ты украла. А она ему, тоже знаками, — ты, мол, сукин сын, вообще без бумажника пришел. Что-то сказала про «полицию» и прыг за дверь. А он подумал, что она пошла искать полицейского, чтобы тот помог ему отыскать деньги. И вот он ждет-пождет, она всё не возвращается,

итут, поняв, что его надули, он чиркает спичкой и поджигает кровать! Тут уж он заполучил и полицию, и пожарных, да еще впридачу шесть месяцев тюрьмы — там и прохлаждается до сих пор.

Имбирёк сказал:

—А я вот парень старомодный. Когда приеду в какойнибудь новый порт — мне главное, чтоб меня не трогали

ине мешали жить как живу. Я живу как живу, все остальные живут как живут, и ни я на них не в претензии, ни они на меня.

Он лежал на спине на одной из громадных каменных плит волнореза. Волны тихонько поплескивали о камень. Он был без рубашки и, отстегнув булавку на воротнике старого синего пальто, распахнул полы и подставил

солнцу коричневое брюхо. Брюки сползли ниже пупа. «Ох, Господи, солнце-то какое», — зевнул он и, стянув кепку на глаза, заснул. Остальные тоже вытянулись и заснули.

На длинном волнорезе нежились на прогретых камнях и другие беспечные бродяги. Холодало, но солнце отражалось в волнах теплым, неярко мерцающим светом. У Эстака, в сторону которого расширяли и достраивали порт, черным пятном на синей глади застыл груженный углем корабль компании PLM. Длинной вереницей отлого проступали заводские трубы, сцепка ржа- во-черных силуэтов, а за ними виднелись голубовато-се- рые холмы, окутанные, словно паром, тонким, нежным

туманом, а дальше — нагромождение серых скал, круто обрывающихся в море, — святая святых цементной промышленности.

Закат парни встретили на площади Жольет. В одном из кафе в толпе каких-то мальтийцев они заприметили матроса с Занзибара и зазвали его к себе.

— Мы как раз вовремя к те п’спели, — заявил ему Мальти. — Мы те тут были п’зарез. Н’рмальные ребята, к’рые на твоем же инзыке разг’варивают, а не енти типы мутные с ихней лопотней арабской. М’льтийцы енти у арабов вроде как отбросы, ублюдистые они сильно.

У нас их никто не л’бит, а связываться — ваще Боже упаси. Новенький был очень рад знакомству с дружелюб-

ными ребятами вроде Банджо и Мальти. Он прибыл на углевозе из Саут-Шилдса, и у него имелись кое-какие фунты. Он не скупился и поставил им выпивку в нескольких заведениях. От площади Жольет они направились к Канаве всё тем же спокойным бульваром Ла Мажор. Для обитателей пляжа держаться такого маршрута было разумнее всего. Много у кого не выправлены были документы, так что приходилось из кожи вон лезть, чтобы не нарваться на полицию.

А на главной улице — Республики — их то и дело останавливали, расспрашивали, обыскивали, тащили в участок. Иной раз говорили — да, документы не в порядке, но кончалось тем, что на ночь сажали под замок, а с утра уже отпускали. Другие жаловались, что полицейские их били. Имбирёк считал, полицейские теперь совсем не те, что раньше, когда он только-только тут появился: становятся всё несговорчивее и всё больше зверствуют. В былые времена им бы ничего не стоило спереть бочонок с вином старым добрым способом: внаглую и преспокойненько выпить. А теперь вот

другое дело. Не так давно из-за этого самого краденого вина двое парней получили каждый по два месяца. К счастью,

иу Мальти, и у Имбирька, и у Белочки с документами был порядок.

По дороге к Канаве они захаживали то в одно бистро, то в другое и в каждом осушали по бутылочке. Привыкшие в Вест-Индии к рому, в Штатах — к джину и кукурузной водке, а в Англии — к виски, во Франции они жить не могли без красного вина, точно рыбы без воды. Этот ужасный деручий виски или джин они теперь в рот не брали.

К крепким напиткам, казалось, они охладели совершенно. Опьянение их теперь было иное — приятное, мягкое, благодушное: винное.

Вкитайском ресторанчике на Рю Торт они устроили целый пир. Новенький настоял на том, что он угощает. После ужина они пошли в маленькое кафе на Портовой набережной выпить кофе с ромом. Новенький достал из кармана губную гармошку и заиграл. Банджо встрепе-

нулся, сказал: «Пожалуй, руку я уже достаточно подлечил, чтобы за дело взяться», — сходил на квартирку к Латне

ипринес банджо.

Они ходили по улочкам между рыбным рынком и Бомжатником, от бистро к бистро, и всюду играли. К ним

присоединились и другие — пара сенегальцев и какие-то ребята из Британской Западной Африки, так что вскорости компания насчитывала уже больше дюжины человек. Живописное было зрелище — как они слонялись по улицам и трещали на немыслимом тарабарском языке, помеси английского, французского и африканского. И чем больше их становилось, тем больше заказывали и выпивали они бутылок вина и пива, без разбору, как пойдет. Музыка

привлекала в кафе клиентов — а девицы завидовали, пускали в ход все свои чары, чтобы оттащить свеженького матросика от парней с пляжа…

—Вот черт, черт подери! — вскричал Банджо. — Этот город создан для веселья!

—Ну уж в самом тебе веселья уже под завязку, — съехидничал Белочка. — Так что давай уже, еще один залп — и хватит.

—Захлопни пасть, ниггер, — отозвался Банджо. — Нет уж, мне никогда этого веселья не хватит. Когда меня несет этот безумный, дикий, веселый джаз, когда я в нем пропадаю… вот хочешь — спорь со мной, но я тогда за твою так называемую сладкую жизнь гроша ломаного

не дам. Я свистну — и в этом моем свисте больше веселья, чем во всём твоем худосочном тельце.

—И знать не хочу, не то что спорить, — сказал Белочка. В полночь они играли на Бомжатнике, в каком-то

кафе, и тут вошел пожилой мужчина в полинялых зеленых брюках, желтоватой куртке с черной отделкой и цветочной гирляндой на шее и принялся танцевать. При этом он до того живо манипулировал своей тростью, что казалось — кисть у него вращается, точно на шарнирах; пока играли Банджо и моряк с гармошкой, он с непостижимым проворством выделывал коленца и прыгал из стороны в сторону.

Когда они закончили играть, танцор в цветочной гирлянде заявил: он готов спорить с любым на бутылку лучшего белого вина, что сумеет встать на голову прямо

сполу — и на стол. Молодой парень в синей форме рабочего покрутил пальцем у виска и сказал: «Il est fada»3.

3А дед-то ку-ку (франц.).

Старик, полуседой, в странном наряде, и вправду, казалось, не совсем в своем уме, и непохоже было, чтобы его кости могли бы послужить ему подспорьем в подвиге, который он намеревался совершить. Пари никто не принял.

Кто-то разъяснил происходящее новенькому, и тот махнул рукой:

—Да почему и не поспорить, развлечемся заодно. «Tres bien»,4 — сказал старик. Он предпринял

несколько попыток нужным образом упереться головой в стол и не мог — нарочно, для смеху, как делают професси-

ональные артисты, подступаясь к трюку на сцене. По всему кафе раздавались взрывы хохота, быстро набежала целая толпа. И вдруг старик вскричал: «Ça y est!»5 — и широко раскинул руки, удерживая равновесие, он встал на голову на столе. Миг — и он опять спрыгнул на пол, взмахнул тросточкой, сделал несколько па — и пошел по кругу со шляпой, собирая заработанное, пока толпа не успела поредеть. Ребята с пляжа тоже внесли свою горстку су, а новенький недолго думая заплатил за бутылку белого вина. Старик забрал ее и вышел из кафе в сопровождении какой-то женщины.

Латна шла через Бомжатник и, заметив играющего Банджо, зашла в кафе как раз в ту минуту, когда старик закончил танцевать и предложил пари. Немалый куш, который он отхватил, да еще бутылка вина впридачу — всё это растравило в ней жадность и зависть. Она набросилась на Банджо.

4Ну и прекрасно (франц.).

5Вот так-то! (франц.)

—Этот человек взять твои деньги. Ты играть,

аон взять. А ты считать, ты такой гордый, ни за что не попросить — и вот ничего и нет у тебя. Думаешь, ты богатый.

—Отстань от меня, женщина, — сказал Банджо.

—Друга заставлять вино тому человеку покупать.

А он просто обманщик. Ты цветной, а дурака валять, как белый.

—Я не заставлял его заключать пари. Да в любом случае, что за вшивая ставка такая? Прости, Господи! Вспомнить только, какие я сам ставки загонял, и всё покрупному, в Монреале на гонках! Да что вы все знаете о жизни и о крупных ставках! — Банджо пьяно замахал

рукой, будто старый добрый мир с гонками и приятелямиигроками вырос перед ним во плоти.

—Тут не Монреаль, а Марсель, — откликнулась Латна. — Идиотство за просто так играть. Ты блядун, тебе деньги нужны…

—Что-то не по делу ты разоралась, а ну уймись.

Я с тобой вожусь, но на шею садиться не дам. Поняла? Никогда в жизни женщина мне на шею не садилась — и ты не сядешь.

Он поднялся и положил банджо на стол.

—Если кто сажаться на шею, то это не я, — сказала Латна.

—Хорош, ребята, насиделись, — сказал Банджо. — Пошли уже отсюда!

III.Мальти не при делах

Стоило Латне появиться — и Банджо принял ее, просто, не задаваясь вопросами. Она заняла место той любой дру-

гой девицы, которая позаботилась о нем как раз тогда, когда он нуждался в помощи, — и такая благосклонность судьбы представлялась ему чем-то само собой разумеющимся. Как срослось, так срослось. В жизни, представлялось ему, всё — лишь череда сменяющих друг друга обстоятельств.

Мальти был куда чувствительнее и — в отношении романтическом — куда ранимее Банджо. Он был большой, сильный, благодушный; все считали его мировым парнем. Когда Латна стала вхожа в компанию, причем совсем не так, как другие канавные девицы, именно он замолвил за нее словечко. Но с тех пор как началось неуклонное сближение ее с Банджо, едва уловимой переменой затуманилось отношение к ней других.

—Что ‘меем, не хр’ним, — обратился Мальти к Банджо как-то раз, когда они сидели на волнорезе — поджидали, что вот-вот на корабле позовут обедать. — Ты, сд’ется мне, как раз из т’ких, а всё п’тому что обл’милось задарма.

—Да будь я самый безмозглый ниггер на свете

ссамой шелковой на свете телкой, — сказал Банджо, — прятать башку под женской юбкой и чтоб баба надо мной кудахтала — да ни в жизнь.

—Д‘лась вам всем юбка ента, — откликнулся

Мальти. — Все оттуда в’шли и все там б’дем. Банджо рассмеялся и сказал:

— Бог дал, Бог взял. Такова жизнь. Мы сошлись запросто, и относится она к этому запросто, и я тоже отношусь к этому запросто.

На палубе показался чернокожий моряк и помахал им. Они поспешили спуститься с волнореза и вскарабкаться по трапу.

Кроме Латны, женщин на пляже особенно не водилось. Впервые Мальти увидел ее на корабле, с которого их с Имбирьком и Белочкой незадолго до того выпроводил негр-стюард.

— А ну пошли отсюда, шаромыги, — сказал стюард. — Кости — и той не дождетесь поглодать. Чем пойти да поработать, валяетесь на пляже день-деньской, бездельники, а как до харчей дойдет — нет, всё подавай

как приличным людям. Думаете, будете жир належивать в чем мать родила, пока другие тут на море корячатся, а мы вас, боровов, еще и корми?! Вон пошли, нищеброды черножопые!

Приятели были голодные. Пару дней они пробавлялись на одном баркасе, там команда относилась к ним по-дружески. Но теперь баркас отчалил и встал на якорь в бухте — не доберешься. Разозлившись, но больше удивляясь тому, с какой яростью налетел на них стюард, они поплелись прочь от корабля. Но тут Мальти ненароком оглянулся и заметил, как им машет Латна. Они вернулись — и вот, пожалуйста, куча отличной еды, всего

понемножку. Латна за них похлопотала, и помощник капитана велел главному стюарду их накормить.

После этого они частенько ее видели. То чаще, то реже, то на Бомжатнике, то у нижних доков. Однажды она повздорила с женщиной, которая торговала в гавани всякой галантерейной дребеденью. Та пыталась соблаз-

нить какого-то моряка превосходным отрезом китайского шелка, но куда больше моряк соблазнился Латной.

—Отвяжись от меня, — сказал он торговке. — Не нужно мне твое барахло.

Женщина разозлилась, хотя подобные отповеди были ей и не в новинку. Ради дела ей приходилось такое проглатывать. Она сразу увидела, что моряк положил глаз на Латну, и, проходя мимо, заехала ей своим чемоданом прямо по ребрам.

—Ну что за дура! — вскричала Латна, хватаясь за бок.

—Блядь черномазая, — сказала женщина.

—От бляди слышу, белая жируха, — откликнулась Латна. — Знаю, чем еще ты торговать. Видела тебя на кораблях.

Сэтими словами она скорчила торговке рожу. Позже, покинув корабль, Латна снова повстречала

ту женщину, при ухажере. Ухажер был тощий, жуликоватый и замахнулся было на Латну. Но Мальти как раз был неподалеку, резко ухватил его за локоть и сказал: «Какого черта ты к ней привязался?» Обидчик пробормотал что-то на неизвестном Мальти языке и был таков, и подружка с ним. Он тоже не понял, что сказал Мальти, но то, как

он его схватил, и угрожающий тон говорили сами за себя.

— Хорошо, что ты приходить, — сказала Латна. — Благодарна очень, если бы не ты, я бы вляпаться не смешно. Я б его пырнула.

Миг — и она вытащила из-за пазухи серебряный кинжал с гравировкой и изысканно узким, отточенным лезвием и показала его Мальти. В ужасе он отшатнулся от Латны, и она рассмеялась. Бритва или нож не удивили бы и не напугали его. Но кинжал! Всё равно как если бы Латна выпустила на него змею. Кинжал — вещь, чуждая его миру, его людям, его жизни. Ему вспомнились все те

странные, жестокие, будоражащие кровь истории, какие он слышал о распрях Востока и об этих кинжалах, несущих молниеносную гибель.

Совсем иной вдруг открылась ему Латна — и тем самым обрела отчетливость, которой недоставало прежней не во всём понятной чужеземке с порывистыми жестами и юрким телом, той, что попрошайничала в порту и время от времени подкидывала им дорогие сигареты. Она была

совсем не такая, как женщины его народа. Она иначе смеялась — тихонько, украдкой. Женщины его народа так заходились хохотом, как будто грохотал гром. И вся их манера, покачивание бедер — всё напоминало движения ладных, полных жизни зверей. Латна же скользила, точно змея.

И она пробудила в нем сладостное и странное, повелительное желание.

Из-за нее ему вспомнились кули, те, с которыми он знался еще ребенком на своем острове в Вест-Индии.

Это были наемные работники, которых нарочно привезли из Индии — за гроши гнуть спину на огромной плантации сахарного тростника, что граничила с их деревней, располагавшейся на морском берегу. Их волнующая чужестранность деревенским не приедалась никогда. Мужчины в тюрбанах и набедренных повязках — деревенские их называли «фартучками». Женщины с вечной ношей тяжелых серебряных украшений — на запястьях, лодыжках, шеях; с длинными блестящими волосами, которые они прикрывали тканью — местные говорили про ее цвет: «красная, как в Индии». Быть может, сами того не сознавая, кули побу-

дили негров не отступиться от собственной любви к ярким цветам и орнаментам, которую так старались вытравить из них протестантские миссионеры.