Банджо. Роман без сюжета

Он наполнил стакан красным вином, стукнул его бочком о кромку стакана Мальти и провозгласил:

—Юг, молюсь за твое спасение!

—И я м’люсь, — присовокупил Мальти.

Ох не мил мне этот край, Мне всё море подавай!

Красивые, удовлетворенные животные. Музыка заиграла вновь. Сенегальцы заполонили площадку и отплясывали в центре. Когда они танцевали поодиночке или мужчина против мужчины, выходило лучше, чем с девушками, потому что

тогда давали волю сильным ногам и пляска становилась более дикой, свирепой, необузданной. Сенегальцы в синих комбинезонах и мадагаскарские солдаты в хаки вместе выкидывали коленца. Мартиниканец кружил свою мулатку, посверкивавшую золотым зубом. Сенегальский сержант — хорошенькую блондинку. Боец-конголезец вышагивал со своей Маргаритой.

Ипоющий Банджо, Банджо с белозубой усмешкой — ведет, увлекает музыку за собой…

Банджо главенствовало над прочими инструментами: милым, чарующим голоском укулеле, безупречной интонацией мандолины, чувственной звучностью гитары.

Ипо выражению лица Банджо видно: он знает, что его инструмент — главный. Здешним или испанским неграм, обитателям вечно цветущих, вечно зеленых, вечно теплых Антильских островов, быть может, по душе полнозвучные гитарные переливы, а вот инструмент американского негра — банджо, и только банджо. Резкий, визгливый его голос — это крикливая музыка жизни американского негра, это громкое заявление: я здесь, я цел, я существую в самом

нутре громаднейшей и беспокойнейшей цивилизации современности.

Пой, Банджо! Играй, Банджо! Даже я сам, главный над вами начальник, и то иду, шаг в шаг, не колеблясь, можно сказать, тем же путем, что и ты. Хей-хо, Банджо! Сыграй эту штуку!

В бар влетела стайка светлокожих шлюшек из Канавы. Сенегальские моряки. Мадагаскарские сол-

даты. Сутенеры с Мартиники. Сутенеры со всего света. Сутенеры из Африки. Моряки, которые пресытились морем. Работники, которым осточертело гнуть спину в доках и опротивели подачки, — все они теперь сутенеры.

Чернокожие юноши, выросшие в буше или джунглях, у древесных корней, пытаются вести зыбкую жизнь отравленных орхидей — жизнь цивилизованного мира.

Танец тонкого, аспидно-черного мартиниканца с золотисто-коричневой арабкой воплощал в себе чистую

чувственность. Рот его по-собачьи раззявился, и виден был высунутый кончик розового языка. Он танцует со своей девушкой, точно ящерица… Темно-коричневая ящерица, золотисто-коричневая ящерица…

Кофейного оттенка парень из Камеруна и шоколадного оттенка — из Дакара встали друг против друга, собираясь станцевать негритянский эротический танец.

Приседая в коленях и покачивая головами, они двигались по кругу. Когда они готовы были уже соприкоснуться, тот малый, что помельче, вдруг развернулся и, приплясывая, двинулся прочь. Изящно, слов нет! Будто один — горный козел, а другой — козленок. Руки, ноги — всё танец!

Черная кожа распалена, черная кровь согрета вином жизни, музыкой жизни, любовью и потаенными смыслами

жизни. Крепкий запах здоровых сильных тел, сгрудившихся

втесноте, источающих пот и волны жара.

И вдруг среди этого густого восторга заслышался рев, гомон, поднялась суматоха, — какой-то сенегалец, точно леопард, одним прыжком проложил себе путь

втолпе танцующих, сгреб в охапку противника, боднул его прямо в лоб раз, другой, и еще раз, и наконец отпустил, а тот рухнул на пол, как поваленное дерево.

Хозяин выскочил из-за стойки. Точно при вавилонском столпотворении, зазвучали голоса на множестве наречий. Появились полицейские, и музыканты выскользнули на улицу, а за ними почти все мартиниканцы.

—Хе-хе-хе, — посмеивался Банджо. — А хороша музыка — вон и ребята французы в какой боевой дух пришли.

—Ниггеры они и есть ниггеры, чтоб им пусто

было, — сказал высокий, длиннолицый гитарист с кожей шоколадного оттенка. — Хорошую вещь как пить дать испортят. Все на один покрой; какого цвета, по-каковски болтают — един хрен.

—А я ведь подцепил ту малышку, — сказал парень

смандолиной. — Куда, интересно знать, она девалась?

—Не суетись, — сказал Банджо. — Всегда найдется чтонибудь получше — ну или не хуже того, что потерял. Бери

сменя пример. Коли занесет судьба в новый порт — уж потрудись учудить там что-нибудь столь же похожее на всё привычное, сколько леггорн похож на плимутрока10.

—Ах ты с’кин сын, в птиц’водстве еще сечет, — осклабился Мальти.

10 Леггорн, плимутрок — породы кур.

Банджо прошелся перед ним, пританцовывая.

— Мой трюк те на ура д’ется, брат. А д’льше-то че де’ать бу’ем? Как по мне, так ночь ‘ще даже не нач’налась. Я бы ‘ще по’грал, да винца б в’пил, а че нет?

Сутенер-мартиниканец, уже долго к ним приглядывавшийся, теперь приблизился и сказал, мол, знает один бордель, где можно еще поиграть и вообще славно повеселиться.

— Без дураков? — сказал Банджо. — Лапшу нам не вешай только, потому как я прямо тут живу, в этом

гадюшнике, во всех притонах бывал. И если ты нас зовешь туда, где мы уже каждую щель знаем, то я те прямо говорю, черта с два. Мы с парнями просто сразу оттуда валим.

Сутенер заверил компанию: место что надо. По дороге они зашли в другой бар на набережной, и гитарист поставил всем выпивку. Оттуда они свернули на Рю де ла Мейр и двинулись на запад по Рю де ла Лож, к мартиниканскому публичному дому.

Они прошли по Рю де ла Ренар, увешанной целыми гроздьями цветных фонарей, которые издавали громкое противное зудение и бесстыдно указывали на то, чем здесь промышляют. В узком проулке на склизкой груде отбросов стояла изможденная, не молодая уже женщина, изображавшая что-то вроде танца и напевавшая тоненьким прерывистым голоском. Она пыталась завлечь клиентов в то самое заведение, в тени которого пританцовывала, и больше напоминала облезлую курицу, которая квохчет и клюет что-то, топчась на навозной куче.

Приятели немного помедлили, разглядывая неряшливый, тусклый фасад строения, на которое указал их проводник. Наконец они вошли и с изумлением очутились

вроскошном борделе с весьма продуманным ассортиментом. И к тому же интернациональным. Европейки, африканки, азиатки. Женственность в духе времени соперничала с миловидностью в старомодном, почти забытом уже вкусе. Нежные, как будто из розовых лепестков, пижамы; платьица до колен; шелковые сорочки; нагота; мальчишеский боб контрастировал со сверкающим одеянием принцессы; наряд деревенской простушки поражал свежестью и чистотой; строгое черное платье словно перчатка облегало притворную скромницу с прямо-таки итальянской копной густых длинных волос и голыми плечами, кокетливо посвечивающими из-под испанской шали.

На возвышении рядом с лестницей, ведущей в верхние покои, восседала за столом мадам, царственно полная и надменная, и распоряжалась улыбчиво и деловито, по-хо- зяйски. Мартиниканец заговорил с ней и похвастался вечерним уловом, махнув в сторону усевшихся рядом парней; ребята хотят играть свою музыку, объяснил он, и мадам, просияв, дала согласие.

Когда Банджо и его приятели вошли, многие взгляды устремились к ним. А теперь, когда они играли, напевали и покачивались, на них смотрели все, и вскоре весь притон уже пустился в пляс.

Какая-то негритяночка вся так и пылала, возбужденная танцем, так и вздымалась волной перед своим юным провансальцем. Но тот, похоже, был не в силах уловить рисунок ее движений и поспевать за ними, и она отвернулась к мартиниканцу — а тот так и загарцевал перед ней. И вот они все ходили и ходили по кругу, как бы вплетаясь

вобщую пляску, взбрыкивая и подскакивая, точно пара диких козлов.

Музыканты сделали перерыв, и какие-то девицы предложили было им шампанского, но мартиниканец вмешался и велел принести вина и чего покрепче.

—Знает свое дело, — сказал Банджо парень

смандолиной.

—А то, — откликнулся Банджо. — Я тут — чтоб меня облизывали, а он — чтоб облизывать.

И тут в воздухе разлилась какая-то пугающая напряженность, предчувствие опасности — мадам и тощий тип

сземлистым цветом лица о чем-то повздорили, и стычка, казалось, вот-вот перерастет в нешуточную. Человек облокотился на стол и глядел хозяйке в глаза с ледяной, жутковатой серьезностью, держа руку в заднем кармане брюк. Лицо женщины побелело, как тесто, а притихшие девушки замерли на цыпочках, дрожа от волнения. Внезапно, не говоря ни слова, мужчина развернулся и широким

шагом вышел из комнаты, и холодок пробежал по спинам оставшихся.

—Босс, по всему видать, — сказал мандолинист.

—Волкодав прямо, — добавил гитарист.

—Один в один, — согласился Банджо.

Та-да, та-да, та-да-да-та-дам, та-да, та-да… Они уда-

рили по струнам. Баб… баб… ба-ба-бабник… баб… баб… И вот весь бордель снова танцует. Ни плавности, ни изящества, нет: рывок, скачок, прыжок, толчок, шажок, наискосок и вбок! Девицы приподнимались на кончиках пальцев в ожидании переживаний уже другого толка. Кровь снова прилила к щекам хозяйки за столом…

Человек с землистым цветом лица возник в дверях и ринулся к столу через толпу. Бабах! Страшный раскат заглушил веселье, и женщина грузно рухнула

на пол. С минуту убийца злорадствовал над жалкой несуразицей мертвой плоти, а затем одним свирепым крысиным броском пронзил сонмище остолбеневших гуляк и исчез.

Добравшись до конца переулка, огорошенные музыканты приостановились в нерешительности.

—Давайте-ка заглянем вон туда и как следует нажремся, — предложил Банджо, кивнув в сторону небольшого бистро на углу.

—А давайте-ка лучше свалим отсюда, да подальше, — сказал парень, который играл на укулеле. — Нарисуются полицейские, станут голову дурить. Держись от неприятностей подальше, и их у тебя не будет, вот что.

Мне вообще не улыбается связываться с полицией.

—Да на хрен мы им сд’лись, пр’ятель, — сказал Мальти. — Мы ж по-’хнему ни гу-гу, вот мы им и до л’мпочки. Да я сам в К’наве ентой в дюж’не п’рестрелок б’вал, а один раз зн’шь как з’дницу мою ч’рную пулями прижарило, так п’лицейские ни единого в’проса мне не з’дали ни как так ‘ышло, ни кого я в’дел — ни ч’рта.

—Сколько ты сказал, в дюжине?! — воскликнул парень

сукулеле.

—Столько и ск’зал, малец, но енто т’лько те, где я сам засв’тился. А ваще енто п’лная хрень. В гор’де тута что ни день, то стр’ляют или п’рнут кого, а то и чо похуже.

—Мальти, — сказал Банджо. — Горазд ты волну гнать, черная твоя рожа!

—П’давись ты гоневом ентим. Дюж’на, тыща — мне един хрен. Я-то ц’лехонек, п’тому как у м’ня вот в коже ‘хранная магия, вот как та пам’тная штучка у тя на зап’стье, м’лыш Банджо.

—Господи! А всё-таки жуть, кровавое дело, — сказал гитарист. — Я до того перетрухал, что даже не соображал толком, что творится. Бах! Бабах! Глазом не успели моргнуть — а гранд-мадам уже прописалась в очередь

кгробовщику.

—Всю малину нам испортили, — заметил укулеле. — А мне очень даже глянулась та крошка. И вообще девчонки там что надо.

—Лучше не скажешь, брат, — усмехнулся мандолинист и почесался. — Прямо какой-то музей. По-любому надо было пристреляться.

—Пристрелялись там и без тебя, — воскликнул Банджо. — Как следует пристрелялись!

—Пошли обратно в Африканский бар, — предложил мандолинист. Образ африканской девицы, «встряхивающей эту штуку», всё еще согревал ему кровь.

Африканский бар оказался закрыт. Снова ушли они с набережной, и Банджо повел их по одному из безрадостных, замусоренных переулков Канавы. По обеим сторонам переулка тянулись обшарпанные лачуги, не освещенные — только жилицы приникали к окнам, и махали, и нелепо голосили: «Viens ici! Viens ici!»11, и с гордостью повторяли непристойные словечки, фразочки из низкопробных притонов, которых нахватались у моряков, говоривших по-английски.

Слышно было, как в какой-то пивнушке хрипло брякает маленькое древнее пианино. Народу внутри было битком, и притом самого пестрого: девицы, моряки, рабочие, двое матросов с военного корабля и трое солдат.

11 Сюда! Сюда! (франц.)

—Ну как вам здешний бардачок? — спросил Банджо. Мандолинист обвел плотоядным взглядом пере-

улок, заглянул и в само бистро, в спертом воздухе которого тяжко оседали клубы дыма.

—Как по мне, так годится, — протянул он. — Что скажете, ребята?

—Ну что ж, будем надеяться, на этот раз гулянка не превратится в кровавую баню, — заметил укулеле.

—Да здесь вы считай что дома. Я живу на этой улице, — сказал Банджо.

Появилась какая-то девица, поздоровалась с ним по-свойски и, слегка хлопнув по плечу, подтолкнула

кпорогу бистро.

Когда они вошли, сенегалец, тот самый, что танцевал под их страстную игру в Африканском баре, воскликнул:

— Вот они! Сейчас тут будет настоящая музыка! Это прелесть что такое!

И принялся умолять Банджо сыграть «Бабника». Один из солдат явно был, что называется, король под

прикрытием — не из тех, кто обычно шастает по трущобам. В его униформе и ботинках была опрятная элегантность, и это отличало его от скользких красавчиков-военных, завсегдатаев злачных местечек. Его манеры, черты лица — всё выдавало человека другого класса. Он заказал Банджо и его приятелям выпивку и медленно выговорил по-английски:

— Играйте, пожалуйста. Вы американец? Я очень приятно, когда les Negres играть джаз, как в Америке. Я слушаю их в Париж. Épatant!12

12 Чудо! (франц.)

Банджо усмехнулся и залпом осушил стакан.

—Ладно, ребята. Давайте сперва сыграем им эту самую штуку.

—А потом сыграем еще разок, — сказал мандолинист. Встряхнитесь под эту музыку, громкую музыку,

под которую вершится первозданный круговорот жизни. Грубые ритмы темной, плотской жизни. Мощный пульсирующий поток — глубинные течения, загнанные на мелководье, пущенные по желобам. Сыграй эту штуку! Это — одно движение из тысячи в вечном потоке жизни. Встряхни эту штуку! Хоть и на пороге смертной тени. Предательское мановение руки убийцы-смерти подстерегает здесь, в зловещих переулках, но и тени жизни танцуют здесь, все же танцуют под музыку жизни. Смерть там! А жизнь здесь!

К черту смерть, забудем ее дела, ее замыслы, забудем, как она неотступно следует за нами, пока нас кружит великая оргия. Утанцуй смерть до смерти, утанцуй на любой манер: дикарской пляской джунглей, плавным покачиванием Востока, чинным вышагиванием больших городов. Чудесный танец первобытного ликования, порочных наслаждений, непотребства, ритм на любой вкус и цвет, необузданный, варварский, изысканный, — вечный ритм волшебного, вольного, восхитительного — божественного танца жизни.