Банджо. Роман без сюжета

—Mais out. Tu a un bon accent, camarade23.

Флейтист аж раздулся от гордости. Они были в двух

шагах от Жопного проулка, который, само собой, вел аккурат к рыбному рынку. Немолодая размалеванная проститутка с рыбой в руке нарочно налетела на них и, скорбно отряхиваясь, прошествовала в переулок.

—Ici on nique-nique beaucoup24, — сказал белый рыбак

спротивной ухмылкой и, чтобы проиллюстрировать

свои слова, в мерзком жесте постучал постучал кулаком в ладонь. И показал в сторону Жопного проулка.

Проулок этот был длиной в несколько ярдов, с парочкой питейных заведений, мясной лавкой и жалкими лачугами, где вышедшие в тираж бывшие городские хищники обретали свой последний приют. Унылые, сырые ночлежки, населенные отбросами пролетариата — молодыми провансальцами, греками, арабами, итальянцами, мальтийцами, испанцами и корсиканцами.

Склизкий, заваленный мусором тесный закуток, в котором ютились лишенные надежды уродливые старухи,

проститутки, спекулянты — а еще собаки и кошки, которые без устали гонялись друг за другом, — жалкая, гадкая карикатура на обитавших здесь людей. Самое сердце низменной пролетарской любви — смрадной, злобной, жестокой. Канава, которую вместе со всем ее зловонным навозом, плавающим как ни в чем не бывало на самой поверхности, город предоставил самой себе. Не ведающие ни о чем

23Ты очень хорошо говоришь по-французски. — Неужели? — Правда-правда. Произношение у тебя что надо (франц.).

24У нас тут этого добра — всех не переебешь (франц.).

моряки, угодив сюда, лишались сотен и тысяч франков; следы самых хладнокровных и самых нелепых убийств вели — со всего квартала — именно сюда. Здесь был в ходу небольшой фокус со шляпой: ее вырывали у непо-

священного из рук, а кончалось тем, что он, понадеявшись на непристойное продолжение, прощался со всеми своими деньгами, а то и вовсе с жизнью.

Белый парень подвел смуглого к одному из кабаков; внутри живо выстукивала популярный мотив пианола. Рядом дежурили двое полицейских. Один стоял на углу, другой неспешно прохаживался по переулку, поедая арахис. Из бара, ухмыляясь, вышел молодой мужчина в розовой пижаме, размалеванный, точно шут гороховый, и засеменил рядом с полицейским.

—Ou tu vas?25 — вопросила неряшливая женщина, чья грузная фигура заполонила дверной проход.

—Coucher26, — бросил ей через плечо полицейский. Женщина зашлась, во всю мощь своих легких, хри-

плым гоготом, зарывшись кулаками в обвислые бока и вздернув на себе юбки так, чтоб видны стали похожие

на столбы голые, бесцветные ноги. «Peut-être, peut-être… On ne sait jamais»27. И снова загоготала.

Зайдя в бар, флейтист заказал пива себе и своему спутнику. Женщина, обслужившая их, себе взяла бутылочку с чем-то вроде лимонада, и все обитательницы заведения столпились вокруг флейтиста, угощаясь тем же

25Вы куда это? (франц.)

26Спать (франц.).

27Как знать, как знать… Вы ж правды не скажете (франц.).

напитком. Флейтист сделал вывод, что пойло это дешевле пива, и с усмешкой сказал: «Наливайте!»

Но вот он собрался уходить — и ему приносят счет на четыреста семьдесят пять франков. Он кричит, что платить не будет. Это слишком много. Хозяйка показывает меню. Сорок франков за бутылку лимонадного непоймичего. Флейтист говорит, что заплатить не может. Они пытаются отнять у него кошелек. Он держится за карман. Зовут полицейских. Являются те самые двое, что дежурили на улице, и говорят ему — мол, надо платить. Если он чем-то недоволен, то может подать жалобу в участок — потом. Флейтист показывает бумажник. В нем всего триста пятьдесят франков. Хозяйка забирает всё и велит донести остаток потом, когда появятся деньги. Полицейские ведут его к выходу, и один из них потихоньку подмигивает хозяйке, когда они переступают порог.

Пока флейтист рассказывал Банджо и Рэю о своих злоключениях, сзади под сурдинку подкрались, скрытые тенью невысокой пальмы, Денгель и Белочка. Белочка издал какой-то пронзительный звук и щелкнул пальцами,

ифлейтист испуганно вскочил.

—Да ты чего, лопух! — засмеялся Банджо.

Так с тех пор флейтиста и прозвали Лопухом.

—Хорошо бы тот парень, который сел на полгода, спалил тогда всю эту Канаву к чертям, — сказал Рэй.

—Да брось, дружище, — откликнулся Банджо. — С Канавой всё в порядке. Никого насильно не гонят

трахаться в Жопном проулке. Пусть растут все цветы — так я считаю.

—Ничего себе цветочки! Что хорошего в том, Банджо, что люди, которые просто приходят сюда

развлечься, — моряки, — в итоге непременно попадают в переплет? Вспомни, как полицейские развели этого парня. Это ведь преступление, взятка — как ни посмотри.

—Все канавные полицейские в стачке с бабами

иmaquereaux28, — сказал Денгель. — Кое у кого из них там вообще свои прикормленные телки.

—Не может быть! — воскликнул Рэй.

—Ты что, с луны свалился? — воскликнул Денгель. — Полицейские тут такие же, как везде, разве что, может быть, еще худшие свиньи. Им платят по двадцать пять франков в день. Смекаешь?

—Нам стоит призадуматься, приятель, — сказал Банджо. — Гляди, Лопух какой довольный.

Усмешка Лопуха придавала выражению его лица нечто неизъяснимое.

—Ты на флейте играешь или что? — спросил Банджо.

—Да, пожалуй, что играю.

—Если хорошо играешь, ты мне пригодишься.

—Как это?

—А так.

И Банджо рассказал ему о своей затее с оркестром. Если он в чем и был уверен насчет этого города, так это в одном — здешние люди любят музыку. И при этом во всей

Канаве ты в жизни не услышишь хорошей музыки. Если бы собрать ребят и играть классно — успех не заставит себя ждать. Но не такое уж это простое дело. Кто с инструментами — те подолгу в порту не задерживаются. Мальти вот играет на гитаре — а инструмента нет.

28 Сводниками (франц.).

—А даже если бы и был, он бы тут же отдал под залог, — сказал Белочка.

—Будь уверен, если я добуду ему гитару, то прослежу, чтобы он этого не сделал, — откликнулся Банджо.

Лопух сказал, что у его друга Талуфы есть гитара.

—Серьезно? Отведи же меня к этому черномазому! Где он там затаился?

—Да на корабле же, — сказал Лопух. — Завтра получит расчет. Он меня у себя поселит, так что беспокоиться не о чем.

—А он совсем дурачок, да? — обратился Белочка

кдрузьям. — Вот почему ты всё просадил-то в Жопном проулке!

—Отстань от ребенка, Белочка, — сказал Банджо. — Ишь губу раскатал.

—Прямо как бабуин, — добавил Лопух со смехом. — Только вот «ребенка» ты откуда взял? — обратился он к Банджо. — На моего папочку ты не похож.

—Неважно, всё равно ты совсем зеленый еще, — откликнулся Банджо. — Короче говоря, думаю, мы можем вместе замутить это дело: ты с флейтой, твой друг с гитарой…

—У него еще рожок есть, — добавил Лопух.

—Правда? То, что надо. И я с банджо…

—Банджо! Так вот на чем ты играешь? — воскликнул Лопух.

—Конечно, на нем и играю, — ответил Банджо. —

Атебе что, банджо не по нраву?

—Не по нраву. Банджо — это неволя. Это инструмент рабства. Банджо — это Дядя Сэм. Страна хлопка, массы, миссус и черной мамушки. В наши просвещенные,

прогрессивные времена мы, цветной народ, должны уходить от всего этого. Надо играть на фортепиано, на скрипке, на арфе и флейте. А на банджо пусть играют белые, если уж им охота помнить всех певших для них

Черных Джо и тот ад, в котором они заставили их жить.

—Всё это вообще ко мне не относится, ниггер, — сказал Банджо. — Я играю на этом инструменте, потому что он мне нравится. И «Черного Джо» я не играю.

Яиграю современные мелодии. Всё, что ты тут болтаешь про рабство и неволю, никак не связано с тем, что мы устраиваем оркестр.

—Еще как связано. Если ты хочешь заполучить меня

и моего друга Талуфу, знай, что мы и слышать не хотим про весь этот уродский блэкфейс 29 и прочую черножопскую хрень.

—Да кому он нужен, твой блэкфейс, это же вчерашний день. А вот то, что ты зовешь черножопской хренью — по нынешним временам очень даже денежная хрень.

Потому что джаз и саксофон — это уж точно черножопская хрень, и кому, как не темнокожему американцу, знать, как подхныкнуть публике этим самым «блюзом». Пускай он сегодня эдакий предприимчивый музыкальный шут — зато может просить чего душа пожелает.

—Хм, — Лопух призадумался. — Я человек расы,

ауж Талуфа так на расе вообще с концами помешан. Был бы вот он только пообразованней. Для всей цветной расы настала новая эра. Да здравствует человек расы — и к черту добряка-ниггера. Капитан начал было насмехаться надо

29Темный грим, имитирующий негритянскую внешность,

атакже модный эстрадный жанр, высмеивающий чернокожих.

мной — так я ему почти это самое и сказал. Я сказал ему, что мы во Франции, а не в Соединенных Штатах.

—Ну и очень глупо, — откликнулся Банджо. — Расе от этого ни горячо ни холодно.

—Это ты так думаешь, а я вот считаю, что был кругом прав. Франция — это тебе не Штаты и уж тем более не Африка.

—Чем это Африка тебе не угодила? — взвился Денгель.

—Африка во тьме. Когда я был маленьким, мать советовала мне держаться от Африки как можно дальше. «Африка — страна джунглей, — говорила она. — Ничему там не научишься, кроме как всяким грязным и темным делам». Вот в чем мы расходимся с моим другом Талуфой. Он-то из этих самых, которые «Назад, в Африку».

Он считает, что все цветные, которых разбросало по миру, должны воссоединиться и вернуться в Африку. Он купил акций «Черной звезды»30 на сто долларов.

—Ого! — воскликнул Банджо. — И что он думает делать теперь, когда этого черного прохиндея засунули

вкутузку, а на всем его деле поставили жирный крест?

—Талуфа о нем лучшего мнения, — возразил Лопух. — С тех пор как Гарви засадили, влиятельность его среди цветных очень выросла. Талуфа был в Либерти-холле на большой демонстрации. И все выступавшие твердили

водин голос, что британцы сильно просчитались, когда упекли его в тюрьму. Они боятся, как-то это аукнется

вАфрике, не пропускают с почтой «Негритянский мир».

30 Вдохновленная к созданию Маркусом Гарви корабельная компания, призванная заниматься транспортировкой афроамериканцев в Африку.

Талуфа вам завтра всё это может сам рассказать. Я мало что знаю. С «Назад в Африку» я не связан. Эта затея — большая глупость. Но я человек расы.

—Если ты с этим делом такой же внимательный, как

сЖопным проулком, — тогда оно, может, и ничего, — сказал Белочка.

Все от души рассмеялись.

—Черт! Все эти разговоры про расу, — продолжал Белочка. — Просто ни о чем. Тот бармен тоже никак не может наговориться, и притом грабит своих земляков

почем зря — наливает им всякой дряни, не то что белому. Носит золотые очки на золотой цепочке, вид весь из себя невинный такой, — а заметьте, вот сгонит его белый

сместа, так небось прозреет, будет шататься тут точно так же, как любой другой ниггер.

Смех стал еще громче, и Банджо спросил:

—Куда пойдем? В Канаве время ужина, а мне охота хорошенько подкрепиться. Кто у нас сегодня богатенький?

—У меня сегодня кое-что водится, — сказал Рэй. — Можем пойти ко мне.

—Отлично! — Банджо захлопал в ладоши. — Это

мой друг, Лопух. Он, пожалуй, мог бы тебя пообчистить от этого расового дерьма. Со мной еще никогда не заводил всего этого нытья про черножопскую хрень.

—Но ведь тебя волнует расовый вопрос — я хочу сказать, расовое возрождение? — спросил Лопух у Банджо.

—Само собой, но в данную минуту ничто в мире

не волнует меня так, как Банджо и его оркестр.

VIII. Морковка

Банджо вовсю наслаждался Канавной вольницей, и, сделавшись его приятелем, Рэй получил возможность приобщиться подлинных глубин Большой Канавы, не ограничиваясь одним лишь собственным закутком. Банджо обладал привилегией свободного прохода по Жопному проулку,

итеперь Рэй тоже мог ходить там без опаски: Банджо был хоть шапочно, да знаком с обитателями всех тамошних лачуг.

Как-то утром Банджо и Рэй засели в одном небольшом кафе с шашками и бутылкой вина. Зашла какая-то здешняя прикормленная девка — с такой беззаботной веселостью, что сразу являлось подозрение, не начнется ли сейчас какое-нибудь безобразие. Она попросила Рэя купить ей выпить и кликнула хозяина, бывшего в ту минуту в кухне. Рэй согласился, и она заказала зеленый абсент. Выпив, она облокотилась на стул Рэя и попробовала приласкаться к нему. При ее прикосновении у Рэя появилось невыносимое чувство, будто омерзительный белый червь, извиваясь, ползет у него по позвоночнику. Ощущение это мешалось с запахом абсента в ее дыхании. Он не выносил тошнотворной сладковато-чесноч- ной абсентной вони. Существо, нависшее над ним, представилось ему какой-то похабной птицей, розовоголовым белым сарычем, какие водятся на карибских берегах

иточно так же воняют, словно бы абсентом и чесноком. Рэй резко отстранился от существа, и то неуклюже навалилось на спинку стула.

—Я куплю тебе выпить, только не хочу, чтоб ты меня трогала.

—Merde alors!31 Это почему еще? Я не прокаженная.

—Я этого и не говорил. Может, я сам прокаженный. Всё равно, баста. Говорить тут больше не о чем.

—Да ладно, дружище, чего ты ополчился на эту шкуру? — вмешался Банджо.

—Береженого Бог бережет. У тебя, Банджо, своя Канава, а у меня своя.

Банджо рассмеялся.

—Твоя правда, друг. По одежке их и встречай — без нежностей. Говори без нежностей, обращайся без нежностей

ивообще всё делай без нежностей. Ибо на пути ко дну нежностей они не дождутся, и ничего тут не поделаешь.

—Я вообще ничего не имею против грубости, — откликнулся Рэй. — Мне грубость нравится. Уж лучше она, чем сладенькое лицемерие всех этих напыщенных гостиных. Что меня здесь угнетает — так вот эта вся склизкость, крысиность эта. Единственное, что здесь имеется грубого и настоящего, — это моряки и сенегальцы.

—Мы просто больше и не видели ничего.

—Как знать.

—Это потому, что ты жмот. Ты понял или нет, что та темненькая алжирская милашка тебя чуть не проглотила?

—Понял, но я ее испугался.

—С чего вдруг?

—Из-за ее рта. Целуй не хочу — прямо какой-то заводской станок! Она бы меня просто сожрала, как тигр. А я вот цел. Она вообразила, что я могу ее себе позволить, потому что я одет прилично и сам не замурзанный.

А раз не могу, так и хрен мне. Она не похожа на Латну.

31 Что за дерьмо! (франц.)