Банджо. Роман без сюжета

— Уж больно ты разодет был, да важничал фу-ты ну-ты, с фифой-то когда, чтоб на кого еще внимание обращать, — сказал тот, что был из всех помельче.

Они все были голодные. Парни знай себе отсыпались, а проснулись — и уже слона бы съели. Хозяйка бистро поставила перед ними пять плошек овощного супу, дала большущую буханку, а ко всему этому — тушеную говядину и вдоволь белой фасоли. Мальти потребовал пять бутылок красного.

За трапезой Банджо со всеми познакомился. Глянцево-черный здоровяк, который назвался Мальти Эвисом и чье щекастое веселое лицо было исполнено такого довольства всем и вся, был лидером и заводилой в компании. Полное имя его было Бьюкенен Мальт

Эвис. Он был из Вест-Индии. Мать его кухарила у британского миссионера и с ярлычков на миссионеровой одежде, на которую прямо-таки надышаться не могла, выцепила для сына эти христианские имена. Деревенские отбраковали Бьюкенена и оставили Мальта — и превратили в Мальти.

Трудовую жизнь Мальти начинал юнгой на рыболовецких судах в Карибском море. Когда он подрос, то нанялся на грузовой корабль и отправился в свое пер-

вое нешуточное путешествие — в Новый Орлеан. После этого он заделался настоящим моряком и с тех пор никогда не возвращался домой.

Сидевший справа от Мальти парень с кожей орехового оттенка и желтовато-каштановыми кудрями звался Имбирёк — видимо, у всех при виде его физиономии возникала такая ассоциация. Что бы вам ни представлялось, когда кто-нибудь произнесет слово «имбирь», — клубень в недрах красноватых тропических почв, кусочки

в маринаде или рождественский ямайский напиток, — каким-то причудливым образом при взгляде на Имбирька вспоминалось всё это скопом. Из всех негров, говоривших по-английски, Имбирёк на пляже был наипервейшим старожилом. Он потерял все свои моряцкие документы. За бродяжничество его упекли в тюрьму и выдали предписание о депортации, но предписание он порвал, а документы попятил у другого матроса.

Против Имбирька сидел Денгель — тоже дылда, но еще и худощавый. Он был сенегалец, но немного знал по-английски и компанию Мальти со товарищи предпочитал обществу своих земляков.

Рядом с Денгелем пристроился маленький, жилистый, матово-черный парень, тот самый, что так язвительно припомнил Банджо его недавнюю беззаботную жизнь. Он и вообще держался злобно. Остальные пояснили, что он недавно из дурки и страшно доволен прозвищем Белочка, которым они его окрестили.

Все они пробавлялись на пляже, а с ними еще куча всякого народу — белые, мулаты, черные. Финны, поляки, итальянцы, славяне, мальтийцы, индийцы, всевозможные негры — африканские негры, негры из Вест-Индии, — которых выслали из Америки за нарушения миграционного законодательства и которым боязно или стыдно было возвращаться в родные края; всех их прибило в великий марсельский порт — клянчить еду, выпивку, работу, существовать от сих до сих, где-нибудь и как-нибудь, между товарным вагоном и грузовым кораблем, между бистро

иборделем.

—Но ты, мужик, не нищеброд н’какой, — заявил Мальти, кивая на банджо. — У тя вон дело в руках. У нас

так никто с’собой не т’скает штуковину, с к’рой в этом г’родишке проклятущем мож’ было б деньжат срубить.

Банджо погладил свой инструмент.

—Я с ним, приятель, не расстаюсь. Это похлеще, чем дружок или подружка, это — я сам и есть.

—Коли ты хоть чуток играть могёшь, ужо не с чего тебе голодным-то шататься, — протянул Имбирёк. — Коли побренчишь по барам на Жольет и наверху, на Бомжатнике, так мигом насобираешь мелочи нам

на красненькое — чтоб было в чем клюв-то помочить.

—Поглядим еще на эту скорлупку, — сказал Банджо. — Не раз и не два такое бывало, что вот уж совсем я не

удел — глядь, да и вытянет меня с самого дна. В Монреале было дело, сто лет уж в обед как, просадил, значит, на гонках всё до цента, захожу в шикарное такое заведение, сыграл — и двадцать пять как с куста. Но лучше всего

было в Сан-Франциско, свободный был как птица, бренчал с тремя ребятами на гитаре, укулеле и тамбурине. Бог ты мой! Полгода проходил в трубадурах.

—Да и здесь не хуже мож’ ‘строиться, — заметил Мальти. — В г’родишке ентом, канеш, антистов повсяких хоть жопой ешь, да только ни одна собака так брякнуть не умеет, чтоб у тя затикало где надо. Давай-ка сыграй нам че-нить. Послу’ем, какой у тя звучок.

—Ну не сейчас же, — сказал Банджо. — В кафе лучше каком-нибудь, вечерком. Тут небось нельзя.

—Да льзя тут всё. П’слушай, в ентой стране ты можешь делать что ‘годно где блин ‘годно.

—Вот уж полная хрень, — ни с того ни с сего встрял Белочка. — Но играть точно можешь сколько влезет, — обратился он к Банджо.

—А винцо-то ничего так себе, — заметил Имбирёк.

—В точку: ничего себе — всё людям, — огрызнулся Белочка. Вино «ординарное столовое красное» никак не могло прийтись ему по вкусу. Выпивка играла большую роль в их общей жизни, и он пил вместе с остальными, но сам вину предпочитал сироп и по сравнению

сприятелями был чуть ли не трезвенник.

—В бочках, к которым мы в доках прилаживаемся, вино не в пример лучше, — заявил он.

—Да ясен пень что лучше, болван ты черножопый, — воскликнул Имбирёк. — Там же только лучшее, в доках-то. Чистое, крепкое, никакой воды тебе. По мозгам дает сразу, не то что тут, в кафе. В кафе-то этих козявистых с зельем вечно намудрят. Выгода, понимаешь!

Банджо сыграл «А вот и да, это моя крошка».

В Штатах, пояснил он, от этой песенки все прямо на головах ходят. Парни загудели, закачались. Предсказание Белочки сбывалось. В бистро потянулись грузчики, у которых был в этот час перерыв. Они расселись за длинным, грубой выделки столом, против двери, лицами к ребятам, и одобрительно прислушивались к музыке, попивая вино и поплевывая.

Мальти заказал еще вина. Имбирёк и Белочка стали друг против друга и принялись выкидывать ретивые коленца танца блэкботтом, которым выучились у негров

спароходов «Америкэн Экспорт Лайнс». Вышел хозяин, встал у дверей и, чрезвычайно довольный, щегольнул невеликим своим английским: «Славный песенка, славно играешь…»

Банджо сыграл еще одну вещицу — и вдруг прекратил, поднялся, потянулся.

—Н’жто всё?! — обиделся Мальти.

—Хорошенького понемножку; небольшая демонстрация моих талантов — эксклюзивно для вас.

—А л’баешь ты ничо так, прям наст’ящий антист.

—Я, блин, и есть артист.

Работяги смерили Банджо восхищенными взглядами,

осушили свои стаканы и побрели прочь.

—Прикиньте, приперлись, значит, эти прохвосты послушать мою игру — и даже не поставили мне, — усмехнулся Банджо. — Да в Гамбурге или в Генуе я б тут втоп уже весь в спиртном.

—Лягушатники в этом смысле н’род тухлый, — сказал Мальти. — См’шные они люди. Вот с’бери ты, блин, ентуюнить ынставку — так кажная морда тебе м’дяк свой сунет, п’думаешь еще, ты се на жизь так зар’батываешь.

—Да в жопу ихние медяки, — откликнулся Банджо. —

Ядумал, они хоть за выпивку заплатят, песенка-то славная, чего спасибо не сказать?

—Я те ‘бъясняю, в смысле пр’ставляться тут н’род неп’дходящий, не то что мы с т’бой на том б’регу при’ыкли, — сказал Мальти…

От бистро парни не спеша, пошатываясь поплелись в сторону Жольет. На Рю Форбен у Имбирька было любимое питейное заведение, босяцкое логово крайне сомнительного разбора. Зацепились там, наливались до темноты. Имбирька и Денгеля до того развезло, что они решили вернуться в вагон вздремнуть.

—А ну-тк’ д’вайте-ка ст’скаем наши задницы

в Б’мжатник, — предложил Мальти Банджо и Белочке. Бомжатником площадь Виктора Гелу звалась у оби-

тателей пляжа за то, что именно там они сходились ввечеру

покоптить небо да поклянчить мелочь у моряков и путешественников, направлявшихся в квартал красных фонарей. А квартал этот они звали Канавой — с той же грубоватой лаской, с какой называли свои корабли, точно женщин, «старухами».

Не желая лезть в толпу на улице Республики, Мальти, Банджо и Белочка прошли малолюдным бульваром Де ла Мажор, пересекли огромную тень кафедрального собора, миновали ворота Центрального полицейского управления — и добрались до Бомжатника. По дороге они пропустили еще по два стаканчика красного на брата, в последний раз перед тем как спуститься в Канаву, в маленьком кафе на площади Ленше.

Мальти был приглашен на ужин с моряком-мула- том с «Америкэн Экспорт Лайнс», и на Бомжатнике у них была назначена встреча. Вино так разбередило их аппетит, что все трое снова проголодались. Мальти обошел все кафе на площади, но своего приятеля не отыскал.

В тени пальмы притулился здоровенный блондин, одежда на котором колом стояла от грязи, и цепким взглядом высматривал клиентов. Мальти спросил его, не видал ли тот мулата.

—Туда пошел со шлюхой, — откликнулся блондин, махнув в сторону улицы Каннебьер.

—Ну так и так, п’шли п’жрем, — обратился Мальти

кБелочке и Банджо. — У м’ня деньги есть.

—Небось Латна тебе повышение выписала, она ж вечно тебе отстегивает, — сказал Белочка.

—Я три дня ее не в’дал, — откликнулся Мальти.

—Ого, у тебя и мамочка есть на подоить? — со смехом спросил Банджо.

— Фу, брат, — сказал Банджо. — Пр’ст бабенка на пляже поб’рается вроде нас. Нинаю, кто она там, арабка, перс’янка, индуска. На всех инзыках л’почет. До нее

л’гавые как-то раз докопались по-ч’рному, дык я вм’шался, отбил ее, и она с ентих пор с нами водится, н’когда мимо молча не пройдет, д’же коли офицера какого-нить п’дцепит, с’гаретами нас угощает ‘нглийскими там, ‘мериканскими, м’лочь дает, когда у с’мой есть. Ей, ‘маешь, не пр’блема это всё, в любую щелку на к’рабле пролезет, она ж юбка, да с ножками у нее п’рядок, да мордас не то чтоб шибко страх’людный.

—И вы, ребята, никто ее не того? — вскричал Банджо. — Вы-то чего ушами хлопаете?

—Остынь, х’холок, не хл’паем мы, — она нас всех

за пр’ятелей держит, не подк’паешься. Да и не лучше разве с ней пр’ятельствовать, чем с’всем без нее остаться ради д’рацкого ‘двольствия ц’ной в пару су?

Они пошли каким-то сырым, унылым переулком,

вкотором так и лезли друг на друга всевозможные закусочные — какие хочешь: средиземноморские, греческие, югославские, неаполитанские, арабские, корсиканские, армянские, чешские, русские.

Когда они покончили с едой, Мальти предложил подняться повыше, в самый что ни на есть развеселый конец Канавы. Белочка сказал, что лучше сходит

на вестерн с Хутом Гибсоном. А вот Банджо откликнулся на предложение с чрезвычайной охотой. Каждая струна

внем отзывалась расхлябанной, подворотной интимности канавной жизни.

Банджо был проходимец с большой буквы и жизнь вел непритязательную. Дитя Хлопкового пояса, он скитался

тем не менее по всей Америке. Вся жизнь его была мечтой о бродяжничестве, и мечте этой он следовал неуклонно, воплощал ее самыми причудливыми способами, всегда серединка на половинку, но толику удовлетворения дарившими ему неизменно. Он брался за любую работу, какая подворачивалась, — устраивался грузчиком, носильщиком, рабочим на фабрику, батраком, матросом.

Первая мировая застала его в Канаде, и он записался в ряды канадской армии. Благодаря этому ему удалось мельком взглянуть на Лондон и Париж. Одним глазком он повидал Европу и до того, поскольку наведывался

вкрупные торговые порты в бытность свою кочегаром. Но в величайшем приюте всех моряков — Марселе — он никогда не бывал. Дважды оказывался он в Генуе и раз — в Барселоне. Только тот, кому известно, до чего

высоко положение Марселя в представлении моряков, мог бы вообразить меру его разочарования. Во всяком своем плавании Банджо спал и видел, как бы очутиться в этой гавани матросских грез. И наконец, поскольку желанная возможность всё никак не предоставлялась, он создал ее сам.

После всеобщей демобилизации Банджо вернули

вКанаду. Оттуда он перебрался в Штаты; где только

не работал. И вот тянул он лямку на каком-то заводе, как вдруг охватил его прежний зуд, жажда настоящих, глубинных перемен, и он изобрел неслыханный план — план самодепортации.

Иные его товарищи-рабочие, въехавшие в Штаты нелегально, рвали на себе волосы, когда их удавалось вычислить и принудить к депортации. Банджо, с его неугасимой охотой к перемене мест, само собой, считал

их просто жалкими нытиками. Вот это рожи у них были, когда он взял да и сказал как ни в чем не бывало, что он не американец, — прямо как громом поразило. Всё

внем — акцент, мимика, манера — так и голосило: южные штаты! южные штаты! Но Банджо знай себе твердил, что по рождению он как есть иностранец. Да и служил-то

он в канадской армии… Эти его откровения начальству, как ни крути, пришлось взять на заметку.

Усотрудников иммиграционной службы Банджо прослыл выдающейся личностью. Им нравилось его общество, нравились голос, речь, пестрящая афроамериканизмами. Их восхищал и тот метод, который он избрал, чтобы вновь отправиться путешествовать. (Для них это была, скорее, эдакая хитросплетенная хохма — Банджо никогда

вжизни не сумел бы убедить ни единого американца, тем более бывавшего на Юге, что сам он не американец.) Метод был достаточно необычен, чтобы растормошить их воображение, совершенно усыпленное проделками заурядных дезертиров и безбилетников. Чиновники подтрунивали над Банджо, допытывались, что он будет делать в Европе, если не говорит ни на одном языке, кроме как на чистей-

шем американском. Впрочем, по их поведению видно было: у них нет сомнений, что Банджо уж как-нибудь да устроится, причем где угодно. Ему выпал шанс подзаработать по другую сторону океана, и они видели, как опасения и надежда боролись в нем, когда он подписывал контракт

с грузовым судном — судном, на котором и предстояло ему

вконце концов прибыть в Марсель.

Корабль Банджо был самый что ни на есть простецкий. До такой степени, что прошло четыре месяца и девятнадцать дней, прежде чем, пробравшись по Панамскому

каналу к Новой Зеландии и Австралии, обойдя кругом весь остров-континент и оттащив груз на север вдоль африканского побережья, грязная натруженная «старуха» дотащилась наконец до марсельского порта.

В Марселе у Банджо не было ничего — ни где приклонить голову, ни чем заняться; внятного плана действий не было тоже. Только одно: сам порт, рассказы о котором моряки передавали из уст в уста, — чудесный, опасный, пленительный, огромный, открытый всем ветрам порт. Всё чего он хотел — до него добраться.

С Банджо рассчитались во франках, и когда он разменял пачку сэкономленных в Америке долларов, то стал обладателем двенадцати тысяч пятисот двадцати пяти франков и горстки су. Его тут же заприметили и роем окружили гиды — белые, черные, мулаты; они были готовы за сущую мелочь показать и продать ему всё что угодно. Он отплевался от всех.

Банджо прикупил себе новый костюм, модные туфли

иброское кашне. Американская одежда у него тоже была вполне себе ничего, но ему хотелось принарядиться в стиле provençal.

Чутье повело его в сторону Канавы, и там он, само собой, нашел девицу. А девица подыскала им комнату. Всей душой упивался Банджо этим местом — всем его бытованием, суетливым мельтешением вкруг набрякшего, сумрачного здания Мэрии, нависавшего над набережной, где рыба

иовощи, девки и безусые жиголо, кошки, беспородные псы, залежи всякого старья — всё сливалось в бурлящее, смрадное и склизкое месиво.

Чудесный Марсель, его Марсель! Чудеснее любых рассказов. На здешнюю жизнь и на девицу Банджо