Банджо. Роман без сюжета

с бесконечной щедростью растрачивал и самого себя, и собственные средства. Когда всё это исчерпалось, девица его бросила.

Теперь во всём он ощущал легкость: в карманах, в гардеробе (тут облегчению немало способствовал ломбард), в мыслях; всё виделось ему легким — и сносилось всё легко.

Всякое новое место, всякое новое явление Банджо было свойственно воспринимать на первых порах с горячечной, полубезумной, запойной безоглядностью. Он был из тех людей, которые, даже если не пили ни капли, никогда не бывают трезвы. И вот теперь в его уме снова и снова пропевались первые исступленные, лихорадочные марсельские дни, ходили и ходили по кругу. Тускло освещенные кривые улочки, громоздящиеся друг на друга серые и сырые дома, разнузданное многоцветье кричащих вывесок. Несгибаемо-навязчивые гиды-полукровки с гла-

зами-бусинками; старые ведьмы, что стоят у дверей, словно заправляющие оргией скелеты, и с мертвяцкими улыбками, мертвяцкой приманчивостью привечают дрожащим говорком всякого, кто отважится войти. Голова его превратилась в балаган, в цирк, по арене которого носилось кругами всё и вся.

В бистро, куда привел его Мальти, Банджо никогда не бывал. Тут имелась пианола и у задней стенки — площадка для танцев. Для тех обитателей пляжа, что говорили по-английски, это было обычное место встречи. Если ночь заставала их в Старом порту, то после часа-другого постреливания мелочи на Бомжатнике они заявлялись сюда поживиться красным вином и бутербродами с колбасой. Когда

же аппетиты были биты — плюхались вповалку в комнате наверху.

Кок-мулат с корабля «Экспорт Лайнс» примостился между парнем неопределенной негроидной наружности

икакой-то девицей. Перед ними стояли две бутылки вина

исклянка с пивом. Кок подозвал Мальти и Банджо к столу

изаказал еще вина. Гурьбой танцевали местные канавные девицы и молодые сутенеры. Одна из девушек попросила Банджо сыграть. Другая позвала мулата танцевать. Банджо забренчал «А вот и да, это моя крошка». Но как только он доиграл, девушка завела пианолу. Для этого маленького,

тесного, шумного зальчика звучание банджо было слишком тихим. В пляс пустились все.

Банджо отложил инструмент. «Что толку сотрясать воздух. Чтобы наставить этих ребят на путь истинный, нужен целый оркестр», — добродушно подумал он. Да он и не прочь замутить в этом городе что-нибудь эдакое. «Ого! Да ведь это мысль. Как есть „Квартет Эдисона“. В нынешнем мире американский негр — потеха публике номер один. Ему везде рады. Только бы собрать в кучку тех из здешних побирушек, кто на чем-нибудь да играет, —

имы задали бы им настоящей ниггерской музыки. Тогда бы я действительно славно устроился на этой чудненькой помойке и вообще в ус не дул. Вот где ниггера из плоти

икрови вроде меня ждет успех; никакого тебе дзиньканья по забегаловкам, никаких кривляний со шляпой ради паршивого су».

Мысль об этой будущности так воодушевляла его, что он словно бы и сам кружился в танце. В эту минуту в бистро вместе с каким-то коротышкой заявилась та самая девица, с которой он жил в раннюю свою марсельскую

пору. И она, и вообще Канава — всё это по-прежнему не шло у него из головы. Ну да, она его бросила — но он ведь и не мог больше ее себе позволить и принял этот поступок как нечто неизбежное. И всё же, всё же, разду-

мывал он, могла бы и расщедриться на ласку-другую сверх таксы. Но не расщедрилась. Потому что знала одну только жизнь — канавную. Ей неведома была жизнь девчонки-му- латки, которая там, в Штатах, может, кокетливо преувеличивая, заявить: «Ну что, дружок, уходим в загул, до следующей недели не очухаемся — и то как знать; любовь, любовь, любовь — больше нам ничего не надо».

Нет, нет! Всё это выдумки. И тем не менее — в порту его грез она стала ему первой подружкой.

При виде Банджо девица как ни в чем не бывало отвела взгляд и уселась подальше, там, где ей сподручнее было сосредоточить на мулате всю силу своих чар. Банджо ее больше не интересовал. Он потратил всё до гроша; теперь ему, как и всем обитателям пляжа, нечего было и думать пускаться в очередные шуры-муры — пока он тут, таких денег ему не видать как своего носа. А вот мулат — тот привел ее сюда. Стоит какому-нибудь новенькому угодить в одно из канавных логовищ — и уличные сводники мигом оповещают об этом всех местных девиц, а уж те-то своего не упустят. Банджо злился. Проклятье! «Всё-таки могла бы быть поприветливее», — подумал он. Пианола выбрякивала «Fleur d’Amour». Можно пригласить ее на танец. Может, она себя так ведет просто чтоб понахальничать, ехидничает напоказ. Он подошел к ней

ипредложил:

—Потанцуем?

—Еще чего, — высокомерно откликнулась она

иотвернулась. Он игриво тронул ее за плечо. — Laissez-moi tranquil, imbecile2, — сказала она и злобно сплюнула на пол.

Банджо захлестнул гнев.

—Ах ты блядь! — заорал он.

Вспыхнули золотые часы, которые он ей пода-

рил; Банджо сорвал их у нее с запястья, швырнул на пол, на красную плитку, и в ярости растоптал каблуком. Девица зашлась исступленным воплем и, заламывая руки и распахнув глаза, трагически таращилась на останки своих часов. Коротышка, явившийся с ней, с наскока бросился на Банджо. «Это еще что? Это еще что?» — голосил он и, согнувшись в три погибели и бодаясь, точно актер в комедии, принялся махать ладонями у Банджо перед лицом, не решаясь его тронуть. Банджо с презрением глянул на недомерка и перехватил его за левую руку — хотел

вывернуть ее и оттолкнуть парня подальше, не хватало еще драться с этой козявкой. Но не успел он и глазом моргнуть, как недомерок выхватил нож и полоснул его по запястью, а обретя свободу, бросился за дверь.

Банджо замотал рану носовым платком, но тот немедленно пропитался кровью. Час уже поздний. Аптеки закрыты. Хозяйка бистро сказала, мол, неподалеку есть и работающие всю ночь. Мальти повел Банджо на поиски.

Когда они проходили через Бомжатник, какая-то женщина окликнула Мальти. Они остановились, и женщина подошла. Она была невысокая, с безупречно чистой кожей оливкового цвета, возраст ее назвать было бы

2Отвали, придурок (франц.).

трудно — не юная, но и до старости еще далеко; очертания страстного рта — необычайной прелести. Латна.

—Всё еще не в п’стели? — обратился к ней Мальти

иуказал на руку Банджо. — Глянь, чо у нас.

—Кровь много, — сказала она и посмотрела

на Банджо. — Я тебя раньше видела. Банджо осклабился:

—Может, и я тебя видал.

—Я не думать так. Аптеки все закрыты, — сказала она Мальти и снова обратилась к Банджо: — Пойдем со мной,

ясмотреть твою руку. Мальти, до завтра. Спокойной ночи. Она потянула за собой Банджо, а Мальти проводил

их тоскливым, озадаченным взглядом.

Она повела Банджо в ту же сторону, откуда они пришли, только по набережной. Спустя несколько минут они свернули в один из здешних угрюмых переулков. Дом располагался в юго-западной стороне от Канавы; они вошли. Комната у нее была на верхнем этаже, крошечная и причудливая, единственная на площадке, и дверь отворялась прямо на лестницу. Из маленького, размером с разворот «Сатердэй Ивнинг Пост», окошка со ставнями открывался вид на Старый порт с мерцающими огоньками кораблей. Раскладная кровать покрыта была яркой дешевенькой восточной шалью. На столике размещались умывальник, две баночки с какими-то притирками и пачки с сигаретами разных марок.

Воды в комнате не было, так что Латна спустилась на два пролета и наполнила кувшин. Вернувшись, она промыла рану Банджо, а затем, достав из корзины в ногах раскладушки бутылочку с лосьоном, обработала руку и перевязала ее.

Банджо нравилось, с какой бережностью эта женщина ухаживает за ним. Когда она управилась, он поблагодарил ее.

—Не за что, — ответила она. Ненадолго между ними воцарилось молчание, немного неловкое и в то же время волнующее.

Наконец Банджо проговорил:

—Где ж мне теперь искать Мальти? Мне нынче

иночевать негде.

—Тут ночуй, — просто сказала она.

Пока он раздевался, она хлопотала — выливала воду

из кувшина, протирала стол, и когда наконец он окинул ее взглядом, в ночной рубашке и на простынях, то пробормотал себе под нос: «Ну и пускай я ввязываюсь невесть во что. Утро вечера мудренее».

II.Волнорез

Район Старого порта источал тошнотворный запах свальной жизни, кучной, хитросплетенной; день за днем, повторяясь, вершилось ее неприглядное, удушливое мельтешение. И вместе с тем казалось, всё здешнее как нельзя более естественно, всё к месту. Бистро и бордели, девки и сутенеры,

бродяги, стаи бездомных собак и кошек — всё это было насыщенной до предела, неотъемлемой частью того трудно определимого понятия, которое зовется атмосферой. Для обитателей пляжа лучше, ближе нее не было во всём свете. Словно бы никому не нужное барахло со всех морей прибило к этому берегу — валяться под солнцем до скончания века.

Обитатели пляжа проводили дни, слоняясь между доками и волнорезом, а вечера — между Канавой

иБомжатником. Белые, особенно светловолосые северяне, в большинстве своем впадали в безнадежную зависимость от крепких напитков, и казалось, будто больше их вообще ничто не интересует. От них, грязных и запаршивевших, разило как из сточной ямы; ни малейшего желания привести себя в порядок у них, видимо, не возникало. Черные — другое дело. Те словно бы прохлаждались на каникулах.

У них всегда было праздничное настроение, и даже если по их виду нельзя было сказать, что они прямо-таки созданы для этого места, картины они не портили, наоборот, вносили в обстановку красивший ее оттенок беззаботности

иполновкусия. Они пили вино — но не до потери человеческого облика, а чтобы поддержать в себе оживленность; на волнорезе купались сами и стирали одежду, и иной раз выпрошенную десятифранковую купюру истрачивали на какие-никакие, а всё-таки брюки.

У Латны Банджо сделался постоянным жильцом. Рана оказалась не опасная, но болезненная — у него даже какое-то время продержалась легкая лихорадка. Латна говорила, когда запястье у него достаточно заживет, чтобы можно было играть, они вместе позажигают по местным барам и кой-чего да подкопят.

Днем Латна уходила по делам, а иногда, в согласии с характером своих занятий, задерживалась и на ночь — и не возвращалась к себе в комнатку. Банджо большую часть времени проводил с Мальти и его ребятами. Он был не столько одним из них, сколько почетным членом обще-

ства, уважение к которому вызывало и то, как неожиданно скоро завоевал он Латну, и то, что он американец.

К американскому моряку — белому ли, черному — на пляже всегда отношение не совсем такое, как ко всем остальным. Номиналом он повыше. Паспорт его идет за хорошую цену — кто промышляет паспортами, жаждет заполучить такой. И еще он может быть уверен, что, когда ему надоест валяться на пляже, представители консульства тут же придут на помощь и помогут вернуться в сказочную страну богатства и неограниченных возможностей.

Банджо по-прежнему мечтал об ансамбле, но, когда заговаривал об этом, парни слушали его недоверчиво. Как подступиться к делу — на этот счет идей у него было пруд пруди. Найти бы еще пару ребят — и можно было бы договориться с хозяином какого-нибудь кафе, чтобы тот позволил им у него играть. Выручка у заведения стала бы

побольше — и им бы приплачивали. А то стали бы изюминкой какого-нибудь борделя, и тот прославился бы своим негритянским оркестром.

Однажды в доках под влиянием обильных виновозлияний он совсем разошелся. Вино было у парней излюбленным развлечением. Они прокрадывались на склад мимо сторожей или полицейских, откупоривали бочку побольше и посасывали вино через резиновую трубку, пока совсем не размякали от хмеля.

С Банджо были еще Мальти, Имбирёк и Белочка. Покончив с вином, они совершили набег на мешки с арахисом, набили орехами карманы и перешли по подвесному мосту на волнорез — полежать на солнышке.

—Я б тебе из какой хочешь помойки шикарное место сделал, — заявил Банджо. — Дай мне только пару ребятниггеров с инструментами — и дело в шляпе. Бог ты мой!

Иведь народ в городе по джазу с ума сходит, могло бы выгореть. Но нет, блин, все так охреневают, разжившись парой су, что никому мозгов уже не хватает смекнуть, где можно срубить настоящих денег.

—Что-то как-то ты тоже не срубаешь, а? Невезуха что ль просто? — хихикнул Белочка.

—Я тебя самого сейчас посрубаю, — огрызнулся Банджо. — Везуха тут вообще ни при чем. Мне в этом деле помощников не надо. Положим, глянулся мне вон тот притон, а связываться с ним недосуг. Так ну не могу я видеть, как швабры эти скрюченные вместе с какимито дешевыми лабарями первоклассную вещь в говно превращают. Я сразу представляю себе красотку какуюнибудь, принаряди ее, распеться дай — Бог ты мой! Рюмашку ей, конфетку, духов флакончик — прикиньте, как бы она тут отожгла!

—Языком чесать — не штука, — сказал Белочка. — Иные вещи хороши такие, какие есть, и ни лучше

их не надо делать, ни хуже. Ну, положим, подарили тебе кабак в Жопном проулке — что б ты делал с ним?

Жопным проулком обитатели пляжа звали Рю де ла Бутери — она вилась через всю Канаву, с настоящей канавой в середке.

— Ничего себе вопросики у тебя, — сказал Банджо. — Ну, какой вопрос — такой ответ. Я, брат, кабаки тамошние в расчет не брал как-то, потому как, слышь, это не места настоящие, а просто ямы выгребные. Но всё равно, коли мне бы один обломился — так я б всё перепробовал, разве что поджог бы не устроил.

Тут все рассмеялись. «Поджог не устраивай» — это была у обитателей пляжа новая крылатая фразочка, которой учили каждого новичка, когда тот знакомился с Канавой. Когда же заинтригованный новичок интересо-

вался, что это значит, ему, таинственно посмеиваясь, отвечали: «А то шесть месяцев…»

А фразочка появилась после такой вот истории. Один мулат с американского корабля на стоянке отправился на берег поразвлечься, но один — ни к кому из товарищей прицепиться не захотел. В Старом порту его окружили негры с пляжа, но он не дал им ни гроша и еще пристыдил — как, мол, они своим нищим колобродством порочат расу. И двинулся себе в сторону Канавы, а парни его предупреждают — одному идти опасно. Но тот всё равно пошел — сказал, не нужно ему от побирушек ни советов, ни провожатых.

Идет он такой весь из себя гордый и попадает прямехонько в одно из самых кромешных местечек в Жопном проулке. Он даже кончить не успел — бумажник с пачкой долларов как корова языком слизала. Знаками показывает