Банджо. Роман без сюжета

—Белые, надо думать. Цветные в этих делах звезд

снеба не хватают. Разве что только мы сами их научим, — шутливо добавил вожак. — Они частенько побивают нас в наших же играх, когда выучатся.

—Но она, конечно, не пойдет? — Американец кивнул на женщину. — Не впустят же ее, в самом деле, в бордель.

—Пойду, разумеется! Разве я не с вами? Я достаточно стара, чтобы смотреть на всё, на что пожелаю. Что еще за предрассудки по отношению к женщинам!

—Ее куда угодно пропустят — знай только плати, — сказал британец.

—Но ей нельзя идти, если идет он. — Молодой человек скосился на Рэя.

—Ах, Рэй! — рассмеялась женщина. — Вот в чем загвоздка. Не беспокойся на этот счет. Он позировал обнаженным моим друзьям — и он исключительно благопристойный дикарь, — она сделала особый нажим на последнем слове.

—Все правильно, — сказал Рэй молодому человеку. — Я не пойду, если идешь ты. Я сам весь из предрассудков.

—Что ж, хорошего вечера, — сказал молодой человек.

Итут же встал и покинул компанию.

—Мой друг сполна потрудился сегодня во славу великой нордической расы, — заметил другой американец.

Никто и не думал, что в Blue Cinema будет особенно весело. Просто толстяку все на свете приелось и хотелось хоть как-то встряхнуться. Впрочем, всем было любопытно — всем, за исключением бродяг-джентльменов,

которые уже тысячу раз видели это представление (на недостаток клиентов-то не жаловались) и теперь испытывали

к нему полнейшее равнодушие. За билет драли втридорога, по пятьдесят франков с носа.

Итак, уплачено. В большом темном зале они были единственными зрителями…

Еще до того как докрутилась первая пленка, толстяк спросил женщину, не желает ли она уйти.

—Нет, я досмотрю, — сказала она.

Ничего особенно жестокого, разнузданного, ничего

чудовищного там не было, ничего, что могло бы вызвать ужас или животную похоть. Лишь холодное, расчетливое, обнаженное уродство.

Blue Cinema, словно дубина, обрушилось на них всей тяжестью и вколотило в самые темные недра омерзения. Рэй задавался вопросом: ставили ли создатели этих фильмов некую этическую цель — ужаснуть зрителя, отвратить его от этой сферы жизни навсегда. А если нет — то возможно ли, чтобы иных человеческих существ безжалостное противостояние современной жизни довело до такого зверства и такой душевной тупости, что теперь они нуждаются в подгоняющих щелчках этого гнусного бича. Быть может, и так. Он слыхал, что Blue Cinema — бизнес хоть куда.

Он сидел рядом с тяжелой портьерой из красного бархата. Ближе к концу представления портьера слегка качнулась, словно бы до нее дотронулся кто-то с другой стороны. Он отодвинул ткань и увидел с полдюжины китайцев, таких приметных с этими своими бесцветными зубами

инеприятными льстивыми улыбками; вместе с целой компанией девиц они выжидали своего часа в алькове, отделенном портьерой от кинозала. Прежде чем Рэй успел задернуть портьеру, их спутница тоже увидела этих китайцев

ивскрикнула. Рэя же китайцы не изумили. Он знал, что

их часто нанимают в такие места, лишь бы клиент не заскучал. Другие заведения, когда был спрос, специализировались на арабах, корсиканцах или неграх.

Когда они уже уходили, появилась управляющая

ипредложила посмотреть живые картины.

—Нет уж, нам мертвых вполне хватило, — отказался толстяк.

—Чего ты разоралась? — грубо спросил он женщину, когда вся компания снова очутилась на улице. — Ты сказала, что пойдешь всюду, куда ходят мужчины,

выдержишь всё, что может выдержать мужчина, — а теперь орешь при виде нескольких гнусных китаёз?

—Мне жаль, — сказала она. — Я не успела сдержаться.

—Я в самом начале предложил уйти, но ты настояла, чтоб мы остались; я никак не ждал, что ты закричишь. Ну и как, довольна?

—Это такая гадость, — сказала она и добавила: —

Я, пожалуй, пойду в отель. Вы, мальчики, оставайтесь, если хотите, но с меня на сегодня хватит.

Толстяк засмеялся и попросил американца проводить ее.

—Мне вовсе не нужен телохранитель, я просто возьму такси, — возразила она.

—Лучше вам не ездить одной. В такси в такой час уже опасно, — сказал Рэй.

—Меня не волнует, нужен тебе телохранитель или нет.

Япровожу тебя до отеля, — заявил американец.

Они вышли на проспект, и Рэй остановил зеленое такси «маттеи».

— У этих крупная управляющая компания, так что бояться нечего, — пояснил он. — А вот тех, которые дежурят по всяким темным местечкам, стоит опасаться,

так же как в Нью-Йорке или Чикаго. Многие из тех, что таксуют сами по себе, по совместительству сутенеры. Никогда ведь точно не скажешь, кто есть кто, так что друзьям я всегда советую нанимать сетевых.

—Где мне вас потом искать? — спросил американец.

—Куда двинемся? — поинтересовался толстяк. — После эдаких киноизысков мне хочется забраться в самое гнусное

игрязное место в округе.

—Я думаю, нам подойдет кафе Банджо

на Бомжатнике, — сказал Рэй. — Самое оно.

—Да, самое оно, — согласился британец.

Они объяснили американцу, как найти кафе.

—Да уж, сине-матограф или еще какого цвета радуги,

влюбом случае кино — развлечение для толпы, — заключил толстяк. — Настоящим искусством ему не бывать.

—Не соглашусь, — сказал Рэй. — Живая, яркая пантомима вполне способна возвыситься до искусства. А как же Чарли Чаплин?

—Он — исключение из правил. Старательный артист, которого любит публика.

—Подлинное искусство всегда исключение

из правил, — заявил Рэй. — Нельзя огульно обвинять целое направление в искусстве, только потому что какието несмышленыши превращают его в источник скверной наживы. В других видах искусства тоже такое встречается. Бешеная гонка наживы не щадит никого, а добросовестные люди всегда редки. В безумной круговерти blue cinema — плюющие на свое искусство актеры, циничная съемочная группа и равнодушные зрители.

— Знаете, мне кино нравится не тем, что в нем показывают, а ровно наоборот — тем, что пытаются

скрыть, — сказал толстяк. — Нигде не увидишь так ясно, как в кино, что собой представляют люди, исполняющие роли.

Рэй рассмеялся и сказал:

—Ну уж в blue cinema так точно. — И добавил: — Но среди нас есть и такие, кому не обязательно играть, чтобы показать себя в истинном свете. Мы и без того как на ладони.

На Бомжатнике они столкнулись с Банджо, который шел куда-то со своим инструментом.

—Ты откуда? — спросил Рэй.

—Да вот только кончил играть и сказал bonne nuit57 одной кельточке.

Толстяк полюбопытствовал, что он подразумевает под этим словом. Рэй и Банджо с усмешкой переглянулись.

—Это слово на языке черных масонов, — сказал Рэй. — Но я не против ввести вас в круг избранных, если Банджо не возражает.

—Валяй, — сказал Банджо.

—В Штатах мы, негры, пользуемся своими собственными смешными словечками — вместо занюханных расхожих фраз, — объяснил Рэй. — Мы часто прибегаем к ним, когда оказываемся среди белых и не хотим, чтобы те понимали, о чем мы говорим, особенно если тема деликатная — или между представителями разных рас вообще не принято ее касаться. Например,

унас есть выражения «белое отребье», «получерный», «юшка», «перебежчик», «хужер» и так далее — какое словцо ласковое, а какое невеселое. И словарь постоянно пополняется: мы придумываем новые выражения, как

57 Доброй ночи (франц.).

только у белых войдут в обиход прежние. «Кельточки» — это я уже тут подцепил, в Марселе. Думаю, Банджо притащил сюда это словцо — оно и прижилось. Не знаю, связано ли оно как-то со словом «кельтский».

—Не думаю, — сказал толстяк. — «Кельты», «кельтский» — это всё настоящие слова, так говорят про всё шотландское.

—А, так вот откуда это у Банджо. Он ведь жил

вКанаде.

Все пошли в «логово» Банджо, пили и танцевали. Американец присоединился к ним уже совсем

поздно, сильно обеспокоенный судьбой своего младшего товарища. На Бомжатнике к нему прибился швед-попро- шайка и рассказал, что видел его друга на Жольет, пьяного вдрызг, — тот садился в такси с парой сутенеров, вид которых не сулил ничего хорошего. Американец сразу же отправился в отель на Жольет, а потом обшарил все бары в округе, но так и не сыскал никаких концов.

На следующий день молодой американец нашелся: его ободрали как липку, забрали одежду и, оставив взамен одну только грязную набедренную повязку, запихнули в какой-то товарняк на пустынной набережной на задах Жольет. Столь безжалостным и стремительным было это превращение в дикаря, что американец долго еще потом приходил в себя.

XVII. Разрыв

Когда рассвет, расставляющий всё на свои места, занялся над Канавой, Рэй покинул остальных и, пошатываясь, поплелся по Жопному проулку на поиски своей комнатушки. Денгель и Имбирёк ушли еще прежде него, в полусне стукаясь друг о друга головами. Мальти растя-

нулся в уголке под столом. Хозяин бистро помог ему подняться в комнату. Банджо набрался так, что весь натянулся, точно барабан, но продолжал пить и играть, будто всё еще только началось. Лопух устал, но лихая беззаботность друзей будоражила его, и, не желая отставать, он крепился, не засыпал. Бродяги-джентльмены попытались было уговорить Рэя двинуть вместе с ними в одно круглосуточное кафе на Каннебьер и закатить грандиозный завтрак, но он отказался. Всё, что Рэю требовалось в ту минуту, лечь гденибудь и передохнуть.

Он шел по Жопному проулку — и кругом не было ни признака жизни. Все лачуги, все кафе были закрыты. Ни кошки, ни собаки — никто не рыскал по тротуару. От груд мусора в сточных ямах исходил какой-то странный болезненный запах, и в его отуманенном вином мозгу рождалась неприятная иллюзия, будто его посадили на карантин. Этот странный запах он подмечал в Канаве уже не в первый раз и никак не мог определить его источник.

Большая больница была далеко, на самой вершине холма. Запах не мог идти оттуда, рассуждал Рэй, ведь он столько раз гулял там, как раз под больницей, и ничего такого не чувствовал.

Голова у Рэя раскалывалась от дикой боли — казалось, внутри кто-то бьет в гонг, а разум словно плутал

в лабиринте, самому себе назло. Многие недели он провел в бездумном безделье и пьянстве; в сердце у него жила поэма, в голове роман, и то и другое взывало к нему, требовало его внимания, а он затворял от них сознание. Причин бездействовать у него не было — и всё же он бездействовал.

Он не мог уснуть, хотя очень устал. Похмельный фейерверк в голове не давал ему забыться. Он прекрасно сознавал, каким идиотством была эта попойка, да еще и после кино. Так мешать одно с другим — чего он ждал? Стоило забыться — и тут же его будил какой-нибудь осколок дневного яркого впечатления, словно бы подлинное его «я» не желало засыпать.

Сон-бесенок водил его за нос, и всё равно отдохнуть было так хорошо, что он и не понимал, сколько уже пролежал вот так, покуда в комнату не ввалился Банджо и не поинтересовался, уж не собирается ли Рэй проспать всю ночь, после того как спал весь день.

—Впрочем, можешь спать хоть до Второго пришествия, — заявил Банджо. — Я уезжаю от вас от всех. День-два — и Биот!

—Какой еще Ибиот и с кем ты туда поедешь? Ты сам идиот, ты в курсе?

—Нет уж, я поеду в настоящий Биот, вверх

по побережью, туда, где собираются все самые роскошные чуваки.

Рэй сразу догадался, что это толстяк предложил Банджо поехать с ними, и сказал:

— Оставайся-ка ты лучше в Марселе. Толку тебе не выйдет с этими людьми. Ничего хорошего не получится.

—Но и плохого ничего, дружище. Да я всю жизнь

вдороге, так же как и ты, я ко всему готов.

—Куда они тебя везут?

—В Ниццу, в Монте-Карло, на какие-то тамошние курорты. Не плевать ли, куда именно. Но я поеду, а ты не дрейфь. Пока я не вернусь, друг мой, придержи мое местечко в Жопном проулке.

—Жопный проулок у тебя в заднице. Ты круглый дурак, что согласился. А оркестр? Всё, наигрался?

—Оркестр! На черта ты сейчас про него вспоминаешь? Да в этом мире столько других прекрасных вещей — ты сам первый выбросил бы из головы этот оркестр! Как и я, как и кто угодно. Если уж на то пошло, приятель, вот я как раз нашел нужных людей, они-то и помогут мне с оркестром.

—Не смеши мои черные тапочки! С этими людьми

ты будешь купаться в выпивке — и всё, и если уж этим заниматься, то лучше в Канаве, чем там, куда

ты настропалился. Они самим себе не в состоянии помочь, не то что тебе. Ты думаешь об оркестре — а они ни о чем не думают. Не хотят. Я точно знаю, не к добру это, если ты с ними поедешь. Жалею, что познакомил тебя с ними.

—Да ладно, приятель, какая муха тебя укусила? Завидуешь, что они подцепили меня, а не тебя?

—Какой же ты болван. Он хотел меня взять с собой,

акогда я отказался — пригласил тебя. Я знаю этот народ. Я и выносил бы их куда лучше, чем ты — наклюкаешься, сделаешься милым бессмысленным дурачком, и ладно.

Но терпеть их в трезвом и хоть сколько-нибудь сознательном состоянии я не мог бы ни минуты. А ты не сможешь их терпеть ни пьяным, ни трезвым. Я точно

знаю. Ты еще сообразить ничего не успеешь, а уже таких наломаешь дров, что век потом не отмоешься.

Как, по-твоему, мне удалось полмира объездить без гроша в кармане? Я же не бравый морячок вроде тебя.

Яприбивался ко всяким людям, вот как эти. И какое-то время мог бы продолжать в том же духе. Но я всегда уставал от этого, и вот — бросил. Я не могу себе представить, чтобы у тебя с ними сладилось, ни на день, вообще ни на сколько, представить, чтобы ты хихикал с этой бизоньей тушей!

—Ладно, дружище, и всё-таки я попробую. Я знаю этот народ не хуже твоего. Я же как-то раз шарился с одним таким по Парижу, аккуратненьким хужером.

Яне рассказывал разве?

—Рассказывал. Тот был другой.

—Хочешь — поехали с нами, а не понравится, вернемся вместе?

—Я не хочу ехать, и вдвоем мы им на хрен не сдались, дурачок. Одного черного мальчика вполне достаточно, чтобы немножечко поразвлечься. Но как же ты нас всех бросишь? А Латна?

—Сам знаешь, она злится на меня. Чуть кинжалом

не проткнула. Оставляю ее на вас с Мальти.

Возможно, Банджо не сознавал, насколько велико его влияние на членов пляжной компании. Когда он уехал и увез с собой инструмент, то оставил их без лидера — и братство распалось. И точно так же, как душевный переворот зачастую предвещает физическую перемену и наоборот, пляжные бездельники, даже те загадочные личности, что жили сами по себе, почувствовали: что-то происходит; осознали,