Банджо. Роман без сюжета

Клод Маккей и туман Послесловие переводчика

Небольшой город Джеймс-хилл, неподалеку от которого родился и вырос Клод Маккей,

расположен в самом сердце Ямайки. Его окружают покрытые тропическим лесом холмы — «высокие, зеленые, непорочные», как писал о них сам Маккей. Он покинул их совсем юным и больше никогда не жил на родине — но возвращался к образу этих холмов снова и снова: и в прозе, и в стихах, и в воспоминаниях; одни из его мемуаров так и называются — «Зеленые холмы моей Ямайки». В романе «Банджо», который вы держите в руках, ямайские холмы

иих обитатели то и дело появляются в поэтических грезах главного героя Рэя — персонажа, безусловно, автобиографического. Любуясь этим ландшафтом, начал сочинять свои первые стихи и десятилетний Маккей. Одно из таких ранних стихотворений посвящено Лондону: юный поэт мечтал побывать там когда-нибудь, «поглядеть на знаменитые улицы

ивсякие замечательные места и увидеть, как

из заводских труб льется дым». Впоследствии Маккей, всю свою жизнь превративший в нескончаемое путешествие, много времени провел в Лондоне — и возненавидел этот город; детские мечты о «дыме, льющемся из труб» тоже не выдержали поверки реальностью. «Поработав на фабрике в НьюЙорке и сведя близкое знакомство с гарью и дымом

локомотивов и железнодорожных кухонь, я утратил по отношению к дыму романтические чувства.

383 Послесловие переводчика

А Лондон почти всё время напролет утопал в дыму, — писал Маккей в первой автобиографической книге „Вдали от дома“ (1937). — В своем тропическом детстве я неизменно радовался туманам, которые поднимались над рекой, будто отяжелевшие пласты красивых облаков, что вырвались из земных глубин

иустремились в небеса. Но лондонский туман был словно набрякшая удушливая пелена. Он не только окутывал тебя снаружи, он плескался в глотке, как кошмар, от которого ночью начинаешь задыхаться»2. Многим поэтическим и философским убеждениям Маккея суждено было обернуться разочарованием. Может быть, отчасти из страха разочарования

ине возвращался он на Ямайку — чтобы «непорочные холмы» и оставались таковыми, оставались полувоображаемым пространством, путешествие к которому возможно только посредством художественного слова.

При этом вест-индское происхождение коренным образом повлияло на всю судьбу Клода Маккея — и творческую, и человеческую. Первая книга стихов двадцатитрехлетнего автора, «Песни Ямайки», включала в себя произведения исключительно на ямайском патуа — креольском языке, развившемся на основе английского,

но во многом от него отличающемся и содержащем заимствования из других языков, всех тех, на которых говорили переселенцы из Африки, Индии и других стран, привезенные на Ямайку колонизаторами.

2McKay C. A Long Way from Home. P. 96.

Эта пестрота, явленная уже в языке первых стихов Маккея, распространялась и на вопросы бытия

исознания. Впервые оказавшись в Америке в тот же год, когда вышла книга, Маккей, уроженец британской колонии, остро ощутил свою «инаковость». И впоследствии, куда бы ни заносила его судьба, он нигде не чувствовал себя «своим»:

ни среди американских негров, ни среди африканских; ни в компании интеллектуалов, рассуждающих

о судьбах человечества в XX веке; ни в кругу беспечных представителей европейской богемы.

Не секрет, что в 1910-е годы, на которые приходится первое длительное пребывание Маккея в Америке, положение негров в американском обществе было, мягко говоря, незавидным. Несмотря на тринадцатую поправку к Конституции США, вступившую в силу в 1865 году после завершения Гражданской войны между Севером

иЮгом и законодательно запрещающую рабство

ипринудительный труд на территории Штатов,

уже в последнее десятилетие XIX века появляется всё больше законов о расовой сегрегации, которые широко известны под общим названием «Законы Джима Кроу». Джим Кроу — персонаж комической песенки, часто становившийся героем так называемых блэкфейсов — модных представлений, для которых артисты мазали лица сажей или гуталином и изображали на сцене «потешных негритосов». Если читатель еще не успел позабыть Лопуха, одного из главных «оппонентов» Банджо, то, конечно, вспомнит, как яростно обличал Лопух

385 Послесловие переводчика

подобные развлечения и как подозревал Банджо

внамерении превратить свой негритянский оркестр

внечто подобное. Cами «Законы Джима Кроу», конечно, были отнюдь не такими веселыми, как давший им имя персонаж. Расовая сегрегация затрагивала мельчайшие нюансы жизни темнокожих, и даже в северных штатах, куда в начале XX века они массово переселялись с Юга и где им жилось полегче, приходилось сносить множество унизительных, а зачастую разорительных или даже попросту опасных условностей и ограничений. Маккей, по приезде в США обосновавшийся сначала

вАлабаме, а потом в Канзасе, тоже довольно быстро «перекочевал» в Нью-Йорк: «южный извод» сегрегации привел его в ужас, а познакомившись с трудами Уильяма Дюбуа, он начал проникаться социалистическими идеями и подался на Север.

В 1919 году в нескольких штатах вспыхнули массовые беспорядки, получившие впоследствии общее название «Красное лето»; причиной для них стала взаимная напряженность между переселившимися на Север неграми и белыми северянами, в том числе из-за конкуренции за рабочие места. Клод Маккей отреагировал на эти события сонетом «Если мы должны умереть», который сделал его знаменитым и стал заметным событием в истории культурного явления, противостоящего несправедливости положения негров и их восприятия «белым обществом», — Гарлемского ренессанса.

Гарлем — район на севере Манхэттена, который

вконце XIX века начали постепенно заселять

темнокожие, приезжавшие в Нью-Йорк в поисках лучшей жизни, и который к началу нового столетия стал уже полностью афроамериканским. Центром необыкновенного расцвета негритянской культуры

в1920–1930-х годах, называемого Гарлемским ренессансом, стали здешние музыкальные залы, бары и варьете. Очередная волна напряженного интереса к собственной национальной идентичности, охватившая американское культурное сообщество

вначале XX века, не обошла стороной

иафроамериканцев. Героем Гарлемского ренессанса был негр нового типа: не «забавный добряк с плантации», не карикатурный персонаж блэкфейсов, а образованный, талантливый человек, который пишет музыку и сочиняет стихи, исследует общественные процессы и меняет мир к лучшему — наравне с белыми, а то и превосходя их. В среде негритянских деятелей, которых охватил этот порыв, было распространено

ощущение гордости за свое происхождение, за свой народ. Чувство это было новым и чрезвычайно воодушевляющим, плодотворным. В конечном счете устремленность к познанию собственного «я», существовавшая одновременно и в «белой»,

ив негритянской среде в США, привела

к тому, что англо-саксонское доминирование и ассимиляционизм (та самая идея «плавильного

котла») сменились мультикультурализмом: именно в принятии многокультурности и обнаружился ключ к американской национальной идентичности, поиски которой заняли не одно столетие.

387 Послесловие переводчика

Однако прежде чем это произошло, негритянским деятелям — и в их числе Клоду Маккею (особенно Клоду Маккею с его непримиримым, прямо-таки свирепым антирасизмом!) — предстояла еще долгая борьба с расовыми предрассудками по всему миру. Как это часто бывает, с расширением

негритянского движения произошел перекос: негр, бывший еще недавно бесправным, подавленным, «невидимым», вдруг входит в моду, становится «изюминкой» в любой компании. И разумеется, за счет этого снова «превращается в вещь», просто на этот раз не в предмет обихода, а в стильный аксессуар. Вспомните, с какой горькой яростью Рэй рассказывает Банджо о собственном опыте подобного рода. А вот что писал Маккею его младший друг, еще один видный деятель Гарлемского ренессанса Лэнгстон Хьюз:

«На Бродвее каждую неделю идут чудовищно плохие негритянские шоу. Они проваливаются — и поделом. Попадаются цветные пластинки для виктролы просто невыносимо пошлые. Ну были бы они хоть смешные, или грустные, ну хоть полугрустненькие — так нет же. Дельцы, эти мерзкие идиоты, — в большинстве своем, боюсь, евреи, — доят эти негритянские вещицы так, что ни цента не пропадет»3. А двумя годами позже: «В этот год на Юге линчуют по меньшей мере одного негра в неделю, цветной барьер стягивается всё туже и туже, даже в Нью-Йорке, — а в книжках и в театре негры всё те же умильные

3Hughes L. Selected Letters / ed. A. Rampersad, D. Roussel. New York, 2015. P. 87.

симпатяги! Танцуйте, сволочи, пляшите! Вы такие необычные, такие потешные, ну просто лопнуть!» Да, мало была подготовлена публика к явлению того самого «идеального негра». Оставалось только постепенно приучать ее к мысли о возможности его существования — на собственном примере.

Осенью 1919 года — как раз после событий «Красного лета» — Маккей покидает США

ипереселяется в Лондон: его связи с социалистами

иорганизацией «Индустриальные рабочие мира» делают дальнейшее нахождение в Америке небезопасным. Так начинается его многолетнее странствие по Европе и Северной Африке. Хорошо изучен в отечественном литературоведении эпизод с путешествием Маккея в Советский Союз: он был приглашен туда в 1922 году на Четвертый конгресс Коминтерна в качестве представителя угнетаемого капиталистами народа. Отношение Маккея к России изначально было достаточно сердечным; Николай Чуковский, приставленный к нему в качестве переводчика и написавший впоследствии очерк о Маккее «Поэт с острова Ямайка», полагал:

«…по меньшей мере наполовину это отношение обусловлено было тем обстоятельством, что в жилах главного русского поэта Пушкина, столь почитаемого в России всеми без исключения,

текла негритянская кровь. Маккей с пристальным вниманием рассматривал все попадавшиеся ему под руку пушкинские портреты и „на глазок“ определял, в каком именно соотношении национального поэта можно считать негром. Маккей также чрезвычайно

389 Послесловие переводчика

гордился тем, что один такой портрет ему подарили — он воспринял это как признание его поэтического дара — и увез подарок с собой в Америку. Вообще стоит отметить, что среди деятелей Гарлемского Ренессанса Пушкина как собрата по расе и по перу воспринимал отнюдь не один Маккей; Лэнгстон Хьюз, например, посвятил Пушкину и его памятнику в Москве несколько эссе, в том числе со знаменательным названием „Московские негры“». (Для журнала «Иностранная литература», 1933.)

Чуковский описывает Маккея как веселого, добродушного, достаточно легкомысленного человека, день которого начинался после полудня с рюмки коньяка — его бутылочка всегда была припрятана у Маккея под кроватью. Советский

писатель упоминает, что видел в жизни многих негров, но «такого черного, как Маккей», ему встречать не доводилось (и, кстати, признается, что «очень гордился своим негром и хвастал им среди приятелей»4, так что роли «диковинки» Маккею не удалось избежать и тут). При этом Чуковский отмечает непримиримую ненависть Маккея к белым и его, в сущности, равнодушие к тому, что происходит в Советском Союзе: якобы ямайского поэта интересовало только то, как в СССР относятся к неграм. Поэтому-то, видимо, Маккей в конечном счете не слишком хорошо сошелся с советскими руководителями: тех интересовал в первую очередь классовый вопрос

4 Чуковский Н. Литературные воспоминания. М.:

Советский писатель, 1989. С. 200–208.