Терапевтические факторы в психоанализе. Специфичность и не специфичность процессов трансформации

го то элемента внутреннего мира сновидца, а не только мира анализа.

Таким образом, не сновидение и не анализ, а реальность сновидца (О) является источником значения; она является тем, что (пока еще) не имеет значения; более того, она по своей при роде гетерогенна и в плане анализа, и в плане значения.

Именно «не являясь ни репрезентацией, ни повествовани ем», этот посыл и является тем, что противостоит всемогуще ству толкования. Это та не относящаяся к дискурсу область,

вкоторой произвольность дискурса, неограниченность герме невтических возможностей наталкиваются на сопротивление и на преграду в своем бесконечном самовоспроизведении.

Ди Кьяра (Di Chiara, 2002) напоминает нам, что область анализа — это то, что определяется точкой пересечения гори зонтальной, или отношенческой, размерности, от которой от талкивается процесс толкования (deutung), и вертикальной, или интрапсихической, размерности, от которой берет свое начало процесс реконструкции реальности прошлого (kon5 struktion). Недостаточно, чтобы план словесный и план дискурса опирался на план аффективного опыта: «рабочий инструмент

влечении, выполняющий психическую проработку (Durcharbei5 tung), не привязан исключительно к опыту отношений на сеан се; он нуждается в установлении связи с ядрами, сформировав шимися в пациенте в течение его прошлой жизни».

Трансформация поэтому требует разделения позиций «здесь и теперь» и «там и тогда», времени настоящего и вре мени прошедшего, переживания и воспоминания, становления бессознательного и бессознательного вытесненного, где слово, аффект и смысл выступают на равных.

Это возвращает нас к вопросу о том, какова природа транс формации. В своем письме о Фаусте Вальтер Беньямин предо стерегает нас от суггестивной власти алхимической трансфор мации, т. е. «превращений веществ и душ»: свинца в золото, старика в юношу. Алхимический символ — это «врата бытия», и в его власти растворять и созидать бытие.

Идея алхимической трансформации околдовала Юнга. Фрейд, как известно, выступал против нее. Solve et coagula (рас5 творяет и коагулирует): из этих двух стадий трансформации,

61

говорит Фрейд, нас касается только первая: нашей задачей яв ляется лишь «разъединять», «устранять». Анализ не желает что5либо производить.

Это не означает, что он ничего не производит, он лишь не хочет управлять трансформацией как функцией высшей цели: намерения, амбиции, аффекта или желания. «Если нам удается расщепить симптом,— говорит Фрейд,— освободить поток влечения от конкретного контекста, он немедленно по падает в новый контекст». Так же, как в химии, если высвобо дить какой либо элемент, он немедленно образует новые соеди нения исходя из собственных свойств и по закону химического сродства. «Таким образом, “новый синтез” вовсе не входит в на5 ши намерения…» (Freud, 1918).

Когда я был моложе, мое отношение к анализу и его дейст вию было, возможно, более «просветительским»: заботу и аф фективное участие я считал чем то неправильным — свинцом, который нужно было выделить и преобразовать в чистое золо то лечения. Теперь, когда мои пациенты обучили меня тому, как им помогать, я знаю, что мысль и действие, участие и интер претация, специфические и неспецифические факторы неотде лимы друг от друга.

Но это не означает, что задача кажется мне отличной от той, что поставил Фрейд (Freud, 1938) : «Трансформировать про цессы бессознательные в процессы сознательные», т. е., в сущ ности, исследовать истину.

«В конце концов, мы не должны забывать, что аналитичес кие отношения основаны на любви к истине» (Freud, 1937).

Свой вывод я сформулирую просто: не думаю, что сущест вует такая вещь, как психическое выздоровление. Но я верю, что существует лечение и что наша работа с пациентом помога ет ему изменить свой мир. Не в том смысле, что он наконец то становится «другим», а в том смысле, что он обретает реаль ную способность стать «самим собой». Человеку позволяет из мениться тот фрагмент истины, которую анализ искусно воз вращает ему, извлекая ее из памяти о себе, иллюзий о себе, печали о себе.

62

ВОЗВРАТИТЬСЯ НА НОВОЕ МЕСТО

Альберто Антонио Семи

Уважаемые коллеги!

Тема настоящего конгресса, как все мы понимаем, звучит призывом к ее же переосмыслению; в ходе истории психоана лиза данная тема уже не раз подвергалась пересмотру и в опре деленном смысле она должна непременно переосмысливаться в профессиональной жизни каждого аналитика. Обязательна она и для развития самого психоанализа, если аналитики вооб ще заинтересованы в выведении категории развития в план те ории. Ведь всегда можно просто держать «нос по ветру» и про сто сопоставлять различные мнения, совершенно при этом не ощущая потребности в переменах, в каком либо преобразо вании теории. В этом случае движение в принципе отсутству ет, а налицо лишь совокупность точек зрения.

Я хотел бы подчеркнуть, что если процесс преобразований уже затронул клиническую практику, он не может не перейти

ина теоретический план. Кстати, как отмечали такие различно ориентированные ученые, как Балинт1 и Лакан2, теоретические преобразования всегда связаны с предшествующим ослаблени ем терапевтической силы анализа.

Вопрос о терапевтических факторах имеет, можно сказать, «сквозную» значимость, так как от их выявления и конкретно го применения зависит не только развитие теории и ее прило жение в нашей работе, но, честно говоря, и сама наша жизнь, ведь не будь этих факторов или не сумей мы их выделить

иприменить в анализе, нам пришлось бы срочно менять профес сию. Тем не менее, если кто то хотя бы в общих чертах знает

1Balint M. (1965). Дидактический анализ. Guardiani, Rimini Firenze, 1974.

2Lacan J. (1978). Cеминар. Книга II, Einaudi, Torino, 1991.

64

или догадывается о причинах улучшения состояния своего пациента, то дать научное определение тому, что мы назы ваем «терапевтическим фактором», представляется делом весь ма затруднительным. Трудность подобного определения усу губляет наличие дополнительной темы: специфичности

инеспецифичности этих факторов. Проблема деликатнейшая

и(воспользуемся колоритным выражением Лакана в уже упомянутом тексте) не дантистам ее решать, они ведь заня ты исключительно лечением кариеса; или, говоря словами Фрейда, это не тот вопрос, который может заинтересовать «чужаков, толпу психиатров и психотерапевтов, которые варят свой супчик на нашем огне и, кстати, не очень то благодарны за гостеприимство»3.

Фрейд в этой лекции обращается к одному из «китов» психоанализа: к теории сновидений, которая через тридцать лет после появления первых ее постулатов выглядит запущенной

инепонятой. Ключевая позиция этой теории, работа по толко ванию снов, решительно забыта, а известна лишь сокращенная часть теории, некая «разбавленная» субтеория удовлетворения желаний. Возможно, если бы сегодня Фрейд решил перепи сать эту лекцию, он обнаружил бы, что даже эта часть теории не сохранилась и что сновидение используется и интерпрети руется как аналогия одной из многих форм коммуникации, в которой слишком легко обнаруживаются аналитик и связь между аналитиком и анализируемым. Текст манифест о сно видении возымел, так сказать, особую магнетическую власть, или же ему были приписаны функции, которыми он не обла дает. Иной раз удается достичь некоего тайного сговора меж ду аналитиком и анализируемым, и сговор этот заключается в немедленном сведении всего материала к банальной истории о встрече двух персонажей, и возникает вопрос: а нужен ли анализ, чтобы такое вскрыть, и зачем, собственно, нужна психическая работа со сновидениями, если она выражает толь ко это.

3Freud S. (1932). Введение в психоанализ. Новый цикл лекций. O.S.F., 11, 124.

65

Но именно здесь становится очевидной важность явления, которое, по моему мнению, имеет отношение к терапевтическому эффекту и на котором я бы хотел заострить внимание в данном докладе. Знаю, что оставлю без внимания многие другие фунда ментальные терапевтические факторы анализа, однако попыта юсь выявить тот элемент анализа, который, как я думаю, слиш ком уж часто оказывается сброшенным со счетов или, наоборот, считается стоящим за рамками анализа. Я собираюсь обратить ся к проблеме оценки реальности аналитиком.

Ведь в анализе часто случается, что оценка реальности у ана литика подвержена «встряскам» (порой он и сам их не ощущает),

аатрибутивная оценка, квалификационная оценка и оценка вто5 ричная, если угодно воспользоваться терминологией Проекта, могут подвергаться искажениям, которые, на мой взгляд, явля ются тем более тяжелыми, чем менее они замечены4. Вторичная оценка — это постоянная психическая деятельность (за исклю чением случаев тяжелейшей патологии), частично наблюдаемая как факт, или даже как механизм, когда она связана с внимани ем. Если сознание — это «орган чувств для восприятия психи ческих свойств»5, то работа по восприятию этих свойств не ис черпывается восприятием удовольствия–неудовольствия,

араспространяется на атрибуцию специфических оценок для каждого идеаторного содержания: сон признается сном, фанта зия немедленно признается за таковую и так далее. Это постоян ная оценивающая работа.

Внастоящее время в анализе, как все мы знаем, внимание аналитика (особое, свободно плавающее внимание, которое со

4Я не собираюсь говорить здесь об оценочном отношении к индиви дуальным наклонностям аналитика, оно сродни качественной оценке, ибо очевидно, что когда эти наклонности эгосинтонны, то отноше ние к ним выходит за рамки аналитической работы. Отмечу лишь, что этот аспект часто ускользает от критической оценки самого аналитика — мы часто наблюдаем данное явление в дружеских, «кулуарных» описаниях клинических случаев. См.: Семи А.А. (Semi, 1994), Фундаментальное правило, безоценочность, психоаналити ческая этика. Riv. Psicoanal., XL, 4, 679–691.

5Фрейд З. (1899). Толкование сновидений. O.S.F., 3, 560.

66

образуется с течением мысли, стоящей ближе всего к предсозна тельной сфере и входящей в систему сознательного6) сконцент рировано на психической активности — собственной и пациента. Оценка аналитика является тенденциозно отстраненной в том, что касается психических качеств, типичных для организованной речи, логически выстроенной одним из элементов вторичного процесса, ответственного за перцепцию (или апперцепцию) элементарных психических качеств (на уровне единичных репрезентаций), а также комбинаторных связующих способностей, которые были либо вытеснены, либо исключе ны, либо утрачены. Нужно суметь угадать — Erraten — невоз можные в реальности повороты сюжета, чтобы «реанимиро вать» функцию оценки реальности.

Этот вид внимания обязан своим существованием (во всех смыслах) тому, как нам справедливо напоминал Фрейд, что «в случае с наиболее близкими нам “другими” людьми убеж денность в том, что у них есть сознание, базируется на умоза ключении и не может обладать абсолютной точностью нашего личного сознания»7. В соответствии с этими данными модаль ность слушания у аналитика, который с этой точки зрения яв ляется упорным реалистом, концентрируется на том, что до стоверно8, т. е. на реальных психических данных, сущность которых — в том, что они являются производными восприятия (прежде всего акустического), а также на данных, предостав ленных системой внутреннего восприятия течения собствен ных мыслей, собственной аффективной необходимости,— произвольных, насколько это возможно в ходе сеанса, и пока зательных с точки зрения бессознательных коммуникаций па циента. Только эти данные обладают абсолютной точностью, хотя сам факт их существования не означает, что мы способны объяснить их.

6Фрейд З. (1912). Советы врачу в ходе аналитического лечения. O.S.F., 6.

7Фрейд З. (1915). Метапсихология. O.S.F., 8, 52–53.

8Бион В.Р. (1967). Анализ при шизофрении и психоаналитический метод. Armando, Roma, 1970, с. 182, параграф 107.

67

Все это происходит в контексте фундаментальной оценки реальности, относящейся как к внешней реальности (например, существованию пациента9), так и к внутренней (психическая ак тивность аналитика), но не более. Т. е. речь идет о точной оценке реальности. То, что нам сообщает пациент, есть в любом случае факт его психической активности, проявленной в общении с на ми, тогда как любая оценка происходящего, событий или людей, действующих в сегодняшнейилипрошедшей реальностипациента вне нашего кабинета, лишь ошибочно квалифицируется как оцен ка реальности. Реальность, если она вторгается в кабинет анали тика в различных вышеописанных формах, имеет потенциально травматизирующий эффект и нарушает поток свободных ассоци аций и плавающее внимание. И наоборот, поскольку все мы можем терпеть психическую реальность лишь в ограниченных дозах, то и в анализе есть свои материальные границы, которые берегут нас от возможных контактов с материальной реальностью10. Ассо циативная беседа и динамика переноса должны иметь возмож ность присутствовать там, где они могут найти свое выражение.

В продолжение данной темы: существуют люди, которые пытаются постоянно отклонить наше плавающее внимание и сконцентрировать его на том, что я далее буду называть «внешней реальностью» по отношению к кабинету; сущест вуют личности, которые, наоборот, опасаются давать какие либо сведения: они неизбежно11 сложатся в сознании анали

9Широко известен клинический пример, приведенный Эудженио Гад дини, где речь идет о сеансе, в ходе которого на подоконнике в кабинете усаживается обезьяна. Аналитик при этом говорит: «А ведь это обезьяна».

10К этой проблеме подошли по другому: отталкиваясь от того, какое количество материальной реальности можно «переварить» — в статье Микати Л. Сколько реальности можно вынести? Riv. Psicoanal., 1993, XXXIX, 1, 153–163.

11«В нас есть некая интеллектуальная функция, которая требует уни фикации, связности и понятности от любого материала, подлежащего перцепции и осмыслению, и которая не преминет образовать ложные связи там, где при определенных обстоятельствах она не способна уло вить связи истинные.» (Фрейд. Тотем и табу. 1912–1913. O.S.F., 7, 100).

68

тика в истории, реконструкции, сюжеты, но также послужат базой для создания некой конструкции сознательно и подвиж но мифологической.

Я собираюсь здесь рассмотреть, главным образом, первый тип пациентов, но хотел бы подчеркнуть, что оба типа (а, воз можно, следует спросить себя, не поступает ли так на опреде ленном этапе анализа каждый пациент) стремятся создать ба рьер между психической реальностью и собой как субъектом собственной психической жизни.

В первом случае имеется стремление установить с анали тиком проективный сговор и тайно разделить с ним опыт несу5 ществования психической реальности. Таким образом, реаль ность (материальная) — это все, а репрезентация реальности (психическая) — это ничто.

Во втором случае пациент стремится «избежать самой ана литической функции, желая уклониться от того, что может быть обнаружено в самом себе»12, как пишет Андре Грин, иллюстри руя понятие «центральной фобической позиции», которая в лю бом случае несет в себе «отрицание субъектом существования собственной психической реальности»13. Примером второго типа пациента является тот самый Габриэль, по поводу которо го Грин замечает, что у него долгие годы не было относительно этой истории (пациента) «каких либо точных данных»14.

Что касается меня, то я вспоминаю трудности с одной из пациенток, которая избегала каждого конкретного упоминания даже того, что происходило в анализе, хотя постоянно делала такие ссылки в форме, внешне очень абстрактной. Например, она никогда не говорила: «То, что вы сказали мне месяц назад по поводу моего сна про гору, мне сегодня пришло в голову». Вместо этого она говорила так: «Мне вчера вспомнилось на блюдение месячной давности»,— и никогда не указывала при этом, какое именно наблюдение, т. е. никак не раскрывала свою

12Грин А. (Green, 2000, Центральная фобическая позиция: с моделью свободной ассоциации). Rev. Franc. Psychoanal., 3/2000, 743–771.

13Грин А. Op. cit., с. 760.

14Грин А. Op. cit., с. 755.

69

мысль. Речь здесь шла не о каком то абстрактном языке, как я некоторое время думал, а об отражении в языке конкретной невозможности для пациента выдерживать вероятные ассоци ативные пересечения и, следовательно, об обязательном обес ценивании высказанной мысли.

Сквозь форму, вобравшую в себя «ассоциативную» речь па циентки, постоянно просвечивал посыл о неинвестировании восприятия и о максимальном исключении любых соответ ствующих репрезентаций. Точное, детальное, часто очень яркое описание состояний ее души, ее чувств, не было связано с ком плексом репрезентаций, с конкретным содержанием, с описа ниями предметов, людей, ситуаций. А мои с ней отношения в пе реносе и контрпереносе оказались, по моему собственному выражению, в «оковах одиночества», опутавших мою пациент ку,— узницу психической реальности, от которой она сама же хотела убежать. Как следствие, на первый план выступила неуместность общей реальности, самого времени сеанса, само го моего существования, если я при этом не являлся всего лишь конкретным посредником, обеспечивавшим ей пространство для говорения.

Что касается первого типа личностей, думаю, что каждый из нас имеет в запасе примеры пациентов, стремящихся вовлечь, соблазнить нас историями, полными событий, и на первый взгляд неважно, что эти истории рассказываются жалобным или, наоборот, триумфальным тоном, весело или с горечью, что речь идет о событиях, происшедших в перерыве между се ансами, или же о том, что случилось с кем то еще. То, на что нападают или чего не признают эти пациенты,— это психичес кая реальность сама по себе, пусть даже сознательная. Прямо на сеансе мы можем присутствовать при попытке разрушения или устранения мысли как таковой, ее свойства как «пробного действия»15, ее стремления к «идентичности мысли, а не иден тичности восприятия»16.

15См.: Фрейд З. (1911). Уточнения относительно двух принципов психического события. O.S.F., 6, 456.

16См.: Фрейд З. (1899). Толкование сновидений. O.S.F., 3, 548.

70