Терапевтические факторы в психоанализе. Специфичность и не специфичность процессов трансформации

упоминавшимися расхождениями в определении невроза пере носа. Еще более очевидно противоречие между теми, кто считает невроз контрпереноса неизбежным и необходимым компонен том аналитического процесса (например, Этчегойен) (Etchegoyen, 1986), и теми, кто за этим определением видит серьезное нарушение психической организации у аналитика, когда в некоторых случаях требуется супервизия коллеги или дополнение к личному анализу (например, Саравал) (Saraval, 1988).

Все это не слишком удивляет, ибо сам термин «контрпере нос», наиболее часто упоминаемый в работах психоаналитиков, употребляется для обозначения множества разнообразных те оретико клинических концепций2.

Как известно, различия во взглядах на контрперенос ко леблются от крайне узкого видения, характеризующего ано мальные реакции аналитика из за его личностных трудностей, до видения очень широкого, вплоть до включения всех эмоций, фантазий, поведения аналитика по отношению к пациенту (Ferruta, 1998).

Вкачестве отправной точки дискуссии я принимаю здесь определение Лапланша и Понталиса (Laplanche и Pontalis, 1967), которое, как мне кажется, сохраняет специфичность оригиналь ной фрейдовской формулировки, не ограничивая при этом ее эвристического посыла, разъясненного впоследствии: контрпе ренос — это «совокупность бессознательных реакций аналитика на личность анализируемого, в частности, на его перенос».

Вданном определении я прежде всего подчеркиваю слово «бессознательных», которое можно было бы принять в расчет,

2Именно при использовании этого термина, который ставит под вопрос субъективность аналитика, каждый из авторов стремится ориенти роваться на принцип Шалтая Болтая («Когда я использую слово, оно точно означает то, что я хочу, чтобы оно означало: ни больше, ни меньше». Не претендуя на то, чтобы придерживаться этого правила, я все же попытаюсь разъяснить, в каком смысле я буду сейчас и далее употреблять термин контрперенос и невроз контрпереноса; надеюсь таким образом избежать обесценивания конфликта идей из за не правильного толкования слова.

111

не окажись оно утраченным или, по меньшей мере, весьма неопределенным в рамках расширенных и генерализованных интерпретаций контрпереноса, которые нынче в моде3.

В любом случае разговор о «контр переносе», в значении «реакции» или «ответа» аналитика на перенос пациента, мо жет показаться искусственным, но данный лексический и кон цептуальный выбор все же оправдывается координатами ана литического сеттинга, устанавливающего специфические асимметричные отношения между двумя людьми с целью ак тивизации специфического терапевтического процесса. В этом фрейдовском «спортзале», где может быть разъяснена игра пе ренос–контрперенос, первая «подача» остается за анализируе мым, хотя известно, что последующее непредсказуемое разви тие партии будет зависеть от обоих игроков.

Так, признавая, что контрперенос — это «противовес и до полнение переноса», ибо он —«живой ответ» аналитика, без ко торого сам перенос «не может достичь достаточной полноты жизни и знания» (Racker, 1960, 18), мы не можем обойти набо

3Известно, стало быть, что определение допускает — в рамках выявлен ного таким образом семантического поля — некую степень колеба ния между множеством «бессознательных реакций» и более специфи ческим подмножеством, относящимся к переносу. Даже если предпочесть здесь следовать по второму пути, который высвечивает связь перенос–контрперенос, я нахожу это колебание плодотворным, так как оно оставляет открытым некое концептуальное пространство (я вернусь к нему позднее) для бессознательных ответов аналитика, не обязательно сводимых к контрпереносу (как не обязательно приписываются переносу все бессознательные коммуникации пациента).

Еще одно преимущество приведенного описания как базы для сопоставления различных идей состоит в том, что оно оставляет нере шенными многие вопросы, которые возникают в соответствующих терминологических диспутах. Например, в какой степени бессозна тельные реакции аналитика являются физиологическим ответом на патологию пациента в переносе, а в какой степени они отражают его собственную непереработанную патологию, могущую отразиться на терапевтических отношениях. Некоторые утверждают, что во вто ром случае было бы правильнее говорить о «переносе аналитика», а не произвольно приписывать пациенту усиление (если вообще не порождение) подобных феноменов.

112

левший вопрос: какой новый смысл несет в себе концепция не5 вроза контрпереноса?

Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, перекликающий ся с аналогичным вопросом о неврозе переноса, я скажу, что в дан ной формулировке термин «невроз» (свободный от нозографии

иупотребленный в техническом и моделирующем смысле), добавляет, как мне кажется, к биному перенос контрперенос двойственную коннотацию, структурную и темпоральную, кото рые представляются мне полезными для более точной оценки их значимости в динамике аналитического процесса.

Бесспорная задача анализа как терапевтической деятель ности — актуализировать в сеттинге, пусть даже в новой фор ме и при помощи аналитика, те старые модальности отно шений, которые организовали психическую жизнь пациента

ипрепятствовали его более свободному развитию, застав ляя страдать. Аналитическое здесь и теперь имеет терапев тическую ценность, ибо репрезентирует прошлое, предостав ляет пространство феноменам отношений и эмоциональному опыту, связь которых с некоторыми бессознательными ин вариантами личности пациента допускается с самого начала, хотя лишь потом, ретроактивно, она сможет быть раскрыта

итрансформирована.

Даже если подобная расстановка акцентов многим кол легам может показаться плеоназмом, полагаю, что значимым также является временное измерение долговременности, в кото рое термин «невроз» помещает опыт переноса–контрпере носа нормального течения анализа. Если же аналитик почув ствует в себе зарождающиеся признаки контрпереноса (благодаря удачным колебаниям инсайта), все равно события подобного рода являются скорее исключением, чем правилом, и, конечно же, не являются показательными для аналитичес кой работы.

После резких и обескураживающих рассуждений И. Брен мана Пика (Pick, 1985) и С. Туриллацци Манфреди (Turillazzi Manfredi, 1994) уже не «работает» миф об аналитике, способ ном в любой момент производить в реальном времени, мгнове ние за мгновением, мониторинг собственного контрпереноса и использовать его для того, чтобы распознать, столь же

113

своевременно, «движения» переноса у пациента, не нуждаясь

вдолгой и трудной проработке4.

Идействительно, описанное Фрейдом понятие переноса как реальности, которое обретает форму только в постскриптуме, уже предполагало наличие измерения контрпереноса, так как через контрперенос передается усилие, необходимое также и аналитику для того, чтобы быть — ретроактивно — в курсе того, что пациент задействовал в отношении него. То, что это запоздавшее осознание срослось с опытом и с психоаналитиче ской концепцией переноса, а не осталось лишь казусом, поня тым как ошибка или дефект (которых можно избежать) в рабо те отдельного аналитика, хорошо понимают даже ученые, далекие от психоанализа (например, Derrida, 1967). Но сами психоаналитики, похоже, иногда об этом забывают, по крайней мере, судя по некоторым клиническим отчетам.

Возвращаясь к теме невроза переноса, можно утверждать, что так как уже признан его вклад в контрперенос, т. е. участие аналитика прежде в развитии переноса, а затем — в интерпре тации, он заслуженно получает статус бессознательного нового продукта, который возникает в отношениях аналитика и паци ента в сеттинге.

НЕВРОЗ ПЕРЕНОСА–КОНТРПЕРЕНОСА КАК ФУНКЦИЯ АНАЛИТИЧЕСКОГО ПОЛЯ

Развивая оригинально и последовательно это направление мысли, указанное Ракером, М. и В. Баранже заново формулируют фрейдовскую концепцию невроза переноса в рамках своей моде ли поля, предлагая при этом добавить новый термин: защитный бастион — для обозначения «микроневроза и микропсихоза переноса и контрпереноса», который понимается теперь уже

4Этот миф о легкости использования контрпереноса способствует упрощению концепции переноса, сводя его к явлению, которое опытный наблюдатель сразу же распознает из разговора и поведения. Это то, что, кстати, происходит в еще более заметной форме в версиях психоанализа «прет а порте».

114

не как «патологический процесс анализируемого, а как явление биперсонального поля» ( М. и W. Baranger, 1964, 76).

Практически в те же годы Левальд (Loewald, 1970, 1971) определяет как «интрапсихическое поле» контекст отношений между пациентом и аналитиком, в котором и происходит новое создание невроза переноса.

Позднее Огден (Ogden, 1994) предложил понятие третье5 го аналитика для обозначения интерсубъективной бессозна тельной природы патологии, которая обязательно должна об разоваться в переносе–контрпереносе для того, чтобы стать объектом анализа.

Для аналитика невроз контрпереноса, понятый таким об разом, вовсе не ограничен фантазиями и внутренними эмоцио нальными состояниями, но обязательно проявляется в поведе нии на сеансе (сколь бы строго ни соблюдались правила сеттинга) в виде неизбежной вовлеченности в распределение ролей и построение отношений, которые лишь впоследствии могут быть обдуманы и интерпретированы в соответствии с ис ходными параметрами аффективной жизни пациента.

Такую форму бессознательного участия аналитика долгое время считали ненаучной, да и вообще отрицали как в клини ческом, так и в теоретическом плане, прежде чем она была при знана и оценена как существенный компонент аналитической функции. Термин отзывчивость или ролевой резонанс (role responsiveness), введенный Сандлером (Sandler, 1976), похоже, принят повсеместно для описания психической организации аналитика, включая классическое понимание свободно плава ющего внимания.

Теоретический сдвиг фрейдовской концепции отыгрывания (agieren) в направлении специфического интерактивного бессознательного измерения аналитического сеттинга, которое принесено в жертву идеалу абстрактной нейтральности и объ ективности аналитика, имел существенные последствия. Одно из них — провоцировать, наряду с выражением здоровой кри тики, обращение к интерактивным концепциям, одолженным у направлений мысли, далеких от психоанализа и не очень то с ним совместимых, как это было, например, в Соединенных Штатах, когда реакция на доминирующую эгопсихологию

115

открыла путь развитию интерактивных теорий, которые, по крайней мере, в некоторых случаях кажутся наследниками того бихевиоризма, от которого психоанализ отмежевывается с самого своего рождения, объявляя своим объектом бессозна тельную психическую реальность5.

Интересно также отметить, как именно некоторые наибо лее радикальные сторонники так называемого интеракционист ского перелома создают, mutatis mutandis (с соответствующи ми изменениями), классический образ аналитика, способного руководить общением за счет своей небывалой внутренней спо собности «анализировать интеракцию», пусть даже отступая от внешних координат сеттинга6.

Концепция невроза контрпереноса в обрисованном нами понимании подразумевает вовлеченность аналитика в динами ку отношений, которую он сможет осознать в лучшем случае лишь по истечении некоторого времени и после соответствую щей проработки.

Вновь обращаясь к лапидарному высказыванию Болласа (Bollas, 1987, 209), можно со всей очевидностью утверждать, что «наиболее нормальное состояние при контрпереносе пред ставлено переживанием «еще не знаю». Это, я думаю, и есть при

5Концепция разыгрывания (enactment) (Filippini, Ponsi, 1993) за океаном частично поставила заново некоторые традиционные проблемы, уже обсуждавшиеся в контексте контрпереноса: идет ли речь о специальных интерактивных событиях, которые иногда соотносятся с микротрещинами сеттинга, или они представляют собой верхушку айсберга какого нибудь параметра, входящего в нормальный аналитический процесс? Хотя и вырисовывается возможная общая почва, обозначенная Габбардом (Gabbard, 1995) в выражении «разыгрывание контрпереноса», все же остается открытым вопрос о конвергенции и дивергенции, наблюдающимися между сегодняшней теорией переноса–контрпереноса, которая начала развиваться в Европе и Южной Америке, начиная с П. Хеймана и Ракера, и не которыми интеракционистскими и интерсубъективистсткими тенденциями, характеризующими сегодня многообразную панораму североамериканского психоанализа (Turillazzi Manfredi, Ponsi, 1999).

6Утверждения подобного типа встречаются, например, в последних работах Гилла (Gill, 1994).

116

чина того, почему аналитику столь трудно осваивать столь не обходимый ему опыт негативной способности, о которой го ворит Бион: не знание касается не только того, что пациент переживает и думает, но также того, что мы для него значим, той роли, которую мы для него персонифицируем (Gaburri, 1922).

Даже то, что мы считаем наиболее правильной и точной интерпретацией в момент ее произнесения, может впоследст вии показаться нам одним из способов, при помощи которого мы скорее исполняли (интерпретировали) роль — в том теат ральном смысле, который несет в себе фрейдовский термин отыгрывание (agieren). Но даже эта форма интерпретации не менее полезна и необходима, чем любая другая, если мы убеждены, что лишь то, что вначале было поставлено на сцене аналитического пространства, сможет затем стать объектом эф фективной терапевтической трансформации.

Отсюда вытекает требование к аналитику «быть терпимым к контрпереносу» (Carpy, 1989) и, как говорит С. Туриллацци Манфреди (Turillazzi Manfredi, 1999, 137), «быть в дружеских отношениях со своими контрпереносными ответами», а не счи тать их нежелательными. Эта терпимость возможна, так как сеттинг гарантирует такие условия, которые, ограничивая сфе ру активного вмешательства и связанного с ним риска, предла гают аналитику пространство и время, необходимые для посте пенной переработки путем самоанализа.

С признанием неизбежности бессознательного взаимодей ствия сеттинг не теряет своей значимости. Наоборот, полагаю, что можно согласиться с мнением Этчегоена, который утвер ждал, что необходимая асимметрия в аналитических отноше ниях и направленность терапевтического процесса на нужды пациента базируются именно на сеттинге даже в большей сте пени, чем на душевном здоровье и профессиональных качест вах аналитика (который, добавил бы я, в любом случае несет ответственность за правильное функционирование и «техобслу живание» всего аналитического механизма, даже когда не мо жет гарантировать благоприятный исход лечения).

117

НЕВРОЗ ПЕРЕНОСА И ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ АЛЬЯНС

Бесценные ресурсы, которые аналитик находит внутри сеттинга

икоторыми он также может пользоваться для самоанализа в контрпереносе, формируются в процессе совместной работы с пациентом.

Преданное забвению понятие терапевтического, или ра5 бочего, альянса, традиционно соотносимое с концепцией нев роза переноса и контрпереноса (прежде всего в работах севе роамериканских ученых), сегодня может быть переосмыслено; при этом его значение выходит далеко за рамки теории эго психологии, в недрах которой это понятие взросло (Ponsi, 2000).

Здесь я ссылаюсь на работы большого числа авторов (M. Little Bion, Rosenfeld, Searles, L. Nissim), признавших и оце нивших то, что я бы назвал бессознательным вкладом пациента в проработку (а не только в формирование) невроза переноса

иконтрпереноса.

Речь, по сути, идет о развитии фрейдовских догадок о ком муникации между бессознательным пациента и бессознатель ным аналитика и о бессознательном восприятии реальности как внутренней, так и внешней (Фрейд, 1912, 1915). Этому бессоз нательному, по природе своей существующему во взаимоотно шениях (De Masi, 2000; Fiorentini et al., 2001), приписывается не только тенденция к вынесению на сегодняшнюю сцену ста рых ролей без ведома актеров, но также способность улавли вать и фиксировать — без ведома сознания — эмоциональный опыт, рождающийся в данный момент между действующими лицами. Это, разумеется, значимо для бессознательного как ана литика, так и анализируемого.

Если позиция аналитика по отношению к неврозу перено са — это прежде всего позиция контрпереносная, как ее опре деляет Х. Файмберг (Faimberg, 1992), то аналитик знает, что мо жет опереться на функцию, которую та же Файмберг определяет как слушание слушания, т. е. на поиск в ответах пациента сигна лов, могущих сориентировать аналитика на обнаружение бес сознательных идентификаций, откликом на которые явилась его интервенция.

118

Психическая организация, отвечающая задаче распознания указанных бессознательных сигналов в коммуникациях пациен та, не предусматривает расшифровку известных заранее кодов, ее, скорее, характеризует расширение гаммы эмоционального восприятия и воображения именно в «мечтаниях», выполняю щих функцию сновидения в сознании аналитика на сеансе (Bion, 1962; Bollas, 1995; Ogden, 1997; Ferro, 1999).

Когда же аналитику удается столкнуться с потенциальной способностью мечтать у пациента, способствующей его разви тию, этот бессознательный трансформативный процесс приоб ретает характеристики нового ситуативного рождения символов. В аналитическом диалоге возникают разделенные репрезента ции со статусом функциональных сгустков (Bezoari, Ferro, 1991), так как они объединяют вклады, вносимые бессознательным как пациента, так и аналитика, а также демонстрируют способность обоих символизировать действующий и ранее не доступный для осмысления эмоциональный опыт.

Эти первые «камни в фундаменте аналитичского повест вования» (Di Chiara, 1993) знаменуют собой переходный этап в динамике терапевтического процесса — от необходимого объ яснения невроза переноса к его желательному разрешению.

НЕВРОЗ ПЕРЕНОСА И МОДЕЛЬ АНАЛИТИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА

В заключение: мне кажется, что концепция невроза переноса, своевременно обновленная благодаря развитию только что опи санных мною направлений, и сегодня представляет собой (хотя название, которое дал ей Фрейд, может показаться спорным) специфический и фундаментальный фактор в процессе анализа.

Что касается рабочей концепции ( не как клинического яв ления, а как организатора клинических явлений), она занимает центральное место в модели лечения, специфичность которого заключается в его соответствии общей теории, т. е. метапсихоло гии, с одной стороны, и техническому арсеналу — с другой.

Аналитический аппарат (включающий в себя парамет ры сеттинга, а также правила, формирующие психическую

119

организацию аналитика и анализируемого), предполагает кон тейнирование и активацию трансформативного процесса, схематически выражаемого на двух уровнях.

Первый уровень благоприятствует возникновению в анали тическом поле бессознательных конфигураций взаимоотноше ний, смоделированных, главным образом, вкладом пациента. Вклад аналитика ограничен, но необходим, и несет на себе от печаток его личности. На первый план выступает поэтому но5 вая продукция, а не простое воспроизведение того, что уже впи сано в историю и внутренний мир обоих участников.

Впервую очередь в лечении проявляется патология паци ента, которая трансформируется в новую патологическую еди ницу — невроз переноса, где клинические характеристики за ранее не известны, даже если они обусловлены некоторыми бессознательными вариантами, которые будут обнаружены лишь во вторую очередь. Это, кстати, и образует расхождения между психоанализом и другими формами терапии, опираю щимися на заданные нозографические параметры.

Функции контейнирования, интерпретация, проработка, приводимые в действие тем же аналитическим аппаратом,— это второй уровень трансформации, ориентированный на разреше ние невроза переноса и доступность для пациента новых и бо лее свободных форм психической жизни.

Необходимо уточнить, что ход лечения никоим образом не мыслится как линейное движение от первого уровня нашей схемы ко второму. Специфическое внутреннее время в процес се анализа — это фрейдовская ретроактивная атрибуция, или последействие (Nachtraeglichkeit), текущее по спирали и от крыто, без какой либо фиксированной исходной точки, с повто ряющимися колебательными движениями (Baranger et al., 1983; Riolo, 1986).

Переход с первого уровня трансформации на второй ука зывает, скорее, на направление, в котором аналитик стремится ориентировать процесс для пользы пациента, т. е. в сторону расширения возможностей эмоционального опыта и переос мысления личной истории.

Вэтом и заключается специфическая задача анализа: он не стремится воплотить идеал «нормальной» или «более

120