Терапевтические факторы в психоанализе. Специфичность и не специфичность процессов трансформации

стоящем с местоположением в прошлом, внутреннюю реаль ность и анализ, эмоцию и ее смысл.

Вкаждом из этих коротких эпизодов сеанса, как и во всем комплексе сеансов, мы можем проследить аналитическую трансформацию в действии. Первое, что можно выявить, это то, что переход не является линейным: от действия к интерпре тации, или от раскола к интеграции; это похоже на хождение пахаря по борозде или быка по пашне, т. е. равномерное коле бание между инсайтом и отрицанием, между Ps и D (параноид но шизоидной и депрессивной позициями).

Объект трансформации — это и есть область анализа, в ко торую входят репрезентации, необходимые пациентке, а также теории, в которых нуждается аналитик, и, кроме того, эмоции

идействия, «которые говорят громче, чем слова». Трансформа ция такова, что невозможно исключить какой либо из этих па раметров. К этому я вернусь, а теперь немного истории, кото рая, как вы сейчас увидите, еще не совсем история.

В1961 году в Эдинбурге проходил XXII Конгресс IPA (Международной психоаналитической ассоциации) на тему «Лечебные факторы в психоанализе».

Результаты Конгресса были достаточно скромными с науч ной точки зрения, но чрезвычайно поучительными с точки зре ния нашей теперешней беседы. Мы присутствовали, а это было в те годы ритуальным, при не очень корректной полемике меж ду кляйнианцами и прочим миром при большом перевесе кляй нианцев, которых представляли Ханна Сегал и Паула Хайман, а также присоединившийся к ним по этому случаю Перл Кинг. Новым было то, что с противоположной стороны на этот раз не было обычного противника: американец Максвелл Гительсон ограничился каким то слабым возражением. Но от оппонентов выступил уважаемый представитель французской школы, Саша Нахт, прочитавший весьма тенденциозный доклад, в котором он «поженил» эго психологию с представлением Ференци о ле чении как об интроекции хорошего объекта. Не слишком ли дерзкая постановка вопроса? Не очень, ибо, как говорил Нахт, если цель лечения заключается в компенсации слабости Я паци ента посредством идентификации с Я аналитика, определяющим лечебным фактором не может считаться ни интерпретация,

51

ни перенос. Здесь важна личность аналитика, и в особенности глу бина его любви к пациенту: если аналитика действительно не воспринимают как хороший объект (я здесь специально говорю «воспринимают», а не «назначают на должность»), то что может побудить пациента интроецировать или идентифицировать себя с ним? У Нахта хватило смелости не избегать слова «любовь»: «No one can cure another… unless he loves him» (человек не может вылечить другого человека, пока не полюбит его),— заключает он.

В своем выступлении Гительсон напрямую атаковал идею активной терапии (будь то в виде эмоционального корректи рующего опыта или в форме инкорпорации хорошего объек та), которую считал операцией суггестивной или даже опасной. «Эта точка зрения на активную и целенаправленную терапию характеризует сегодняшнее положение дел в психоанализе». Это слова Гительсона, а вот еще одно его высказывание, кото рое производит сильное впечатление, когда перечитываешь его по прошествии почти сорока лет: «Акцент, который делается сегодня на межличностные и аффективные факторы в анали тической ситуации, есть по большому счету карикатура на то, что было когда то их первоначальным смыслом... Мы, похоже, выпустили нашу науку из рук и блуждаем в поисках новых воз можностей, некоторым образом парадоксальных...» (таких, как) акцент на объект ориентированные процедуры, на необходи мость разделять заботы пациента, на постоянное обращение к контрпереносу, на страстную и преданную терапевтическую заботу, доходящую до самопожертвования. «Разумеется,— го ворит Гительсон,— иногда даже наблюдаются некие спонтан ные признаки излечения как результат случайного воздейст вия добрых человеческих отношений».

Не все то золото, что блестит! В то время Гительсону и Аме риканской психоаналитической ассоциации в Чикаго не давал покоя Александер. А Нахт? У Нахта был Лакан, который в том же году опубликовал в журнале «La Psychanalyse» свою статью «Направление лечения и принципы его воздействия», где он нападает на «обман независимого Я, свободного от конфлик тов. Это было последнее переиздание затасканного миража, от которого отказалась даже академическая интроспективная

52

психология». Это независимое Я было для Лакана этической кон цепцией по Гегелю: «образчиком измерения реального, способ ным служить поддержкой ложному чувству сущности субъек та». Рядом с Imposture du Moi (Самозванец5Я) находится la Comedie de l’Object (Комедия объекта), но это уже не объект в переносе, а объект в реальности, поэтому на вопрос об отсут ствии в бытии бессознательного субъекта есть простой ответ: о приспособляемости Я к реальности. Это своего рода «армия Эго, призванная вывести американцев к горизонтам светлого будущего, не затрагивая при этом независимость эгоиста, запол няющую своими бесконфликтными округлостями Американ ский Образ Жизни».

Я пытался возродить полемический азарт, оживить ярост ную схватку этих лет; но мои попытки утонули в постмодер нистской и плюралистской толерантности. Теперь всем уже безразлично, каких теорий придерживаться, и теории эти мо гут оказаться в одинаковой степени верными или ложными.

И все же эти разногласия порой выявляли неожиданные сов падения. Возьмем, к примеру, выступление Перла Кинга на Кон грессе в Эдинбурге. Установлено,— возражал он Нахту и Гитель сону,—чтото,чтолечит,естьпосутикачествоотношенийв анализе. Различие состоит в том, что отношение между аналитиком и пациентом отличается от любого другого вида человеческих отношений и не имеет ничего общего с отношением родитель– ребенок (модель, принятая Гительсоном). Да, конечно, два человеческих существа начинают анализ вместе, при этом один ожидает от другого лечения и разрешения каких то вопросов. Но сходство рушится сразу же, так как все, что происходит в анализе: эмоции, влечения, мысли — не имеет ничего общего с потребностью в аффективном вознаграждении, столь обычной для любого общения. Нейтральная позиция аналитика, которую Нахт несправедливо приравнивает к дистанции, вовсе не озна чает, говорит Кинг, что аналитик не должен испытывать каких то чувств к пациенту, она означает, что ему следует восприни мать чувства свои и пациента как знаменитое quid pro quo (взаимообмен), которое для Фрейда является вопросом техни ки: «проявление бессознательных конфликтов, из которых в ходе анализа возникает инсайт, а не вознаграждение или запрет».

53

Можно подумать, что обращение к quid pro quo, т. е. к симво лическому и трансферентному порядку отношений в анализе, восходит к Лакану. Скорее всего, нет. И все же то, что он пишет, не так уж специфично: «Мы чувствуем, что вырвались далеко вперед, когда звучит необычное утверждение: мол, психоанализ нужно изучать как ситуацию вдвоем, т. е. личность аналитика в том числе. Это было бы очевидным, не проявись в отношениях (претендующих на равенство со всеми прочими отношениями) этих двоих весьма неожиданный эффект: моя свобода оказывается отчужденной из за раздвоения, которое в переносе претерпевает моя персона… Вот вам узы самоотречения, которыми анализ связывает аналитика: пациент видит в аналитике опору для своих фантазий. Слово аналитика поэто му будет всякий раз восприниматься так, словно исходит от Другого, от личности в переносе. Нужно ли потворствовать этой личностной ошибке? Если да, то чувства аналитика в этой игре займут единственно точное место: покойника; а если он решит ожить, игра продолжится, но уже никто не догадается, кто в ней ведущий» (Laсan, 1961).

Концепция механизма анализа как некой преобразующей системы обычно приписывается Биону.

В действительности ее формулировал еще Фрейд (в «Толко ваниисновидений»)какцентральныйэлементтеориисновидений.

Большая часть «Толкования сновидений» посвящена опи санию работы со сновидением как с особой формой мышления, уполномоченной трансформировать психические смыслы: «...(такое мышление) есть нечто совершенно иное, нежели ка чественная оценка… не мысль, не расчет, совсем не оценка, а лишь трансформация (Umzumformen)… вплоть до трансмута ции всех психических значений».

Фрейд поставил в один ряд изучение сновидений как пси хического продукта ночи и описание формальных, логических, временных, аффективных и лингвистических характеристик, которыми пользуется мысль сновидения в своем процессе трансформации.

Он предложил правила функционирования первичного процесса, заложив таким образом основы теории сновидений как формы мышления и основы нового метода.

54

«Работа сновидения» (Traumarbeit) имеет для нас значение парадигматическое. Она лежит в основе метода, который при меняется ко всему, что наблюдается: они становятся объектами анализа в той степени, в какой вырваны из их непосредствен ной — сенситивной, эмоциональной, фактической — реальнос ти; их считают трансформациями бессознательных процессов, находящих выражение в речи и поведении, в переносе и реаль ных отношениях.

«Аналитический аппарат» можно определить поэтому как

систему трансформации, посредством которой бессознательные психосоматические процессы становятся читаемыми и обрета5 ют способность репрезентироваться, связываться в мысли и вы5 ражать смыслы. Именно в этом и заключается символическая функция: то, что изначально являлось количеством, ощущени ем, эмоцией, действием, преобразуется в образы сновидений, в репрезентацию желания или тревоги, в слово или значение. Иными словами, сон являет собой особый механизм для наблю дения за «психической реальностью», а также для трансформа ции его «элементов» в «мысль» (Bion, 1965; Hautmann, 1977).

Это основополагающая теория для определения позиции аналитика: в месте пребывания сновидения, в точке перехода между реальным и символическим. Наше царство — это «меж дуцарствие» (Zwinschenreich), сновидение — это путь, проле гающий в нем.

Из этого следует, что объектом анализа является не созна ние и не бессознательное, а переход отдельных элементов из од ного состояния в другое» (Бион), т. е. досознательные процессы, изменения статуса, формирование и распад мысли, взаимодей ствие психики и тела, себя и Другого и, в особенности, интегри рующие и дезинтегрирующие сдвиги, посредством которых пси хическая реальность развертывается и терпит крах, выступает вперед или прячется, трансформируется или повторяется.

Готовясь к этому докладу и читая различную литературу, я спросил себя, не лежит ли в основе общей для всех нас нелег кой работы какой нибудь скрытый, нерешенный вопрос, ответ на который стал бы таким фактором «изменения». Я говорю «нерешенный», ибо считаю, что, несмотря на прилагаемые усилия, у нас нет на этот счет удовлетворительной теории.

55

Но направленность этих усилий оправдывает главное сомне ние, суть которого — в том, что, несмотря на принципы, лежа щие в основе аналитического лечения, например, в «talking cure», даже мы, аналитики, испытываем некоторое глубинное сомнение в трансформативной силе слова, в реальности симво5 ла, о которой говорил Винникотт, и поэтому ищем источник из менения в единственно другом возможном месте, которое к тому же подсказывает нам и здравый смысл: в реальности вещей. Я считаю, что даже при различной акцентировке данный путь яв ляется общим с американскими нео интерперсональными те чениями, а также с положениями, высказанными недавно пред ставителями европейской школы.

Кроме того, как я писал несколько лет назад, мне кажется, что похожая ориентация засосет нас в «мир фактов», куда психо анализ уже заглядывал в поисках смысла. Отправной точкой вновь становится точка конечная: реальный ребенок, реальная история, лечение посредством реальных отношений» (Riolo, 1999).

Мы забыли, что слово является не антиподом предмета, а неким его «состоянием», его символическим статусом, выра стающим из отсутствия предмета во внешней реальности, заме няющим ее и наследующим ее связи и возможности в области психической репрезентации. Утверждать, что психическая трансформация не может быть не чем иным, как трансформа цией символической, не означает присваивать ей в связи с этим неуклюжий статус декартовской res cogitans (вещи мыслящей).

«Слово — могущественный хозяин,— сказал философ Гор гий более двух тысяч лет назад.— Его тело мало и незаметно, а дела сродни божественным: оно может уничтожить страх, снять боль, вызвать радость и пробудить сочувствие… Власть слова над гармонией душевной равна силе лекарства в отношении гармонии в теле… но власть слова больше, так как излучает силу без принуждения». (Горгий, «Похвала Елене»).

Я приближаюсь к кульминации моего доклада. В десятой главе «Трансформаций» Бион предлагает следующее опреде ление: «Я связываю с названием «трансформация» некое посто5 янное сочетание элементов: реальную ситуацию (предполагае5 мую), некое эмоциональное состояние (также предполагаемое), репрезентацию (имя)».

56

Трансформация здесь заключается в «связывании», пост роении корреляции: план фактической реальности, план эмо циональной реальности и план символической реальности (ре презентация). Последняя, говорит Бион,— это носитель смысла, которому значения не хватает (meaningless): она получает зна чение из эмоции. Таким образом между элементами, вовлечен ными в трансформацию, устанавливается тройственная взаи мосвязь: репрезентация без эмоции «пуста» (лишена смысла), эмоция без слова «нема» (нет носителя смысла), опыт без смыс ла «слеп» (отсутствует мысль). Связь между опытом и эмоци ями есть источник смысла, и однажды порожденный, этот смысл косвенно трансформирует преобразует и опыт, и эмоции.

С этой точки зрения, периодическое критическое переос мысление инсайта или интерпретации, не являясь более обяза тельным инструментом аналитической трансформации, испы тывает, как мне кажется, некоторую нехватку перспективы, возможно, даже интеллектуальной.

Утверждать редукционистски, что терапевтическое изме нение не вытекает из простого запоминания или простой интер претации, означает говорить «простые» банальности. Мы хо рошо знаем, еще из Фрейда (Freud, 1914), что необходимо обратиться к повторению и переносу, чтобы «решить», какая проблема требует безотлагательного приложения интерпрета ции; чтобы устранить противоречивость носителя смысла, при званного в противном случае оставаться Uberstimmt, гиперде терминированным. Возможность его определения зависит от того, что происходит «здесь», у нас перед глазами; именно в этот момент и осуществляется перенос. Однако существует также наша аффективная реальность, ее атакуют слова и эмо ции пациента; они, утверждает Бион, могут оттачивать нашу способность суждения, «как резец из закаленной стали выта чивает бальзаминовое дерево и рискует создать модель, кото рую невозможно ни устранить, ни исправить (Bion, 1977).

Использование, целенаправленное и не сиюминутное, этого аффективного и неспецифического участия аналитика (пусть так называются эмоциональный отклик, эмпатия, встреча или разы грывание (enactment)) и есть собственно объект данной техники. Данная техника может применяться в той мере, в какой она

57

может быть трансформирована из аналитического приема в спе5 цифический ответ. Речь идет о свободно распределенном вни мании, ассоциациях, сновидческой мысли, мечтании (reverie) и, наконец, вербализации, интерпретации, (ре)конструкции.

В нашей теории лечения не существует противоречия ни между интерпретацией и пониманием, ни между аффектом

ирепрезентацией. Не имеет особого смысла противопоставлять интерпретации декодификации, рассматривающей только ре презентацию, эмпатическое понимание, которое принимает в расчет аффект. Это бессмысленно по одной простой причи не: эти два параметра не существуют по отдельности: наши объ екты суть репрезентации, облеченные в аффект, а наши интер претации представляют собой корреляции между аффектами

ирепрезентациями.

Но акт интерпретации всегда несет в себе, помимо опыта отождествления, также опыт различения. Опыт психической реальности и его смысл сосуществуют, но не мирятся друг с дру гом: их совместное «бытование» привносит каждый раз двой ной избыток: избыток смысла и избыток не смысла, что и пред ставляет собой пространство для возможной трансформации. Иными словами, смысл никогда не совпадает с психическим опытом и никогда не может его насытить: интерпретация все гда чего нибудь не договаривает и оставляет опыт частично невысказанным; но в то же время в чем то другом интерпрета ция оказывается чрезмерной, и невысказанный опыт где нибудь да «разместится».

Полагаю, что именно эта асимметрия, этот выбор между опытом и его смыслом лежит в основе каждой возможной пе ремены в субъекте и в его психическом поле.

Давайте вместе с Фрейдом и Бионом допустим, что основ ной особенностью анализа является «способность вести паци ента к репрезентации».

Опять же допустим, что эта задача не может быть решена лишь в рамках репрезентации. Это чисто герменевтическая те ория, и она не способна регистрировать аналитическое измене ние. Предпосылкой психоаналитической трансформации явля ется преодоление эмоциональной спутанности, от которой

зависит изменение смысла.

58

Но, с другой стороны, не только эмоциональные изменения подпадают под определение аналитической трансформации, так как связь с речью в свою очередь ответственна за новое об5 ретение смысла, при отсутствии которого аналитическое поле превращается в арену «инверсивных трансформаций»: десимво лизации, дезинтеграции, галлюцинаций и отыгрываний.

Найдется ли для них место в нашей модели? Думаю, что должно найтись.

Рассмотрим место действия. Потребность в сенсорном

идейственном вознаграждении, пишет Бион, представляет со бой контраст с потребностью в анализе, ограниченном полем умственной деятельности: «следовательно, возникает конфликт между мыслью и действием». И тем не менее, добавляет он, в от личие от религии, психоанализ не преследует цель поддержи вать мысль и действие в состоянии взаимоисключающем, ибо в этом состоянии они пребывали бы разъединенными и не из менялись бы: «бета элементы продолжали бы ограничиваться областью действия, будучи изолированными от мыслей, замк нувшихся в области мыслительной, включающей в себя и ана лиз. Аналогичным образом мысли замыкались бы в области мыслительной и не подвергались бы влиянию бета элементов, ограниченных областью действия».

Психоанализ стремится к разъединению мысли и действия

иподдержанию конфликта между ними с тем, чтобы обеспе5 чить их влияние друг на друга (Bion, 1974).

Ванализе присутствуют две личности, они являются субъектами и одновременно объектами в поле трансформации. Каждый раз, когда один из субъектов или измерений поля при сваивает себе (применяя сенсорное, эмоциональное или рацио5 нальное давление) место другого, границы поля, подлежащего наблюдению, размываются и исчезают: субъект заслоняет объ ект, сознание заслоняет бессознательное, интерсубъективное занимает место интрапсихического и наоборот.

Врезультате наступает кризис аналитического поля и его перерождение в поле неспецифическое; в поле бессознатель ного взаимодействия или в поле реальных трансакций.

Подобное «вычитание» порождает, как я говорил вначале, риск превращения психоанализа в психологию сознания или

59

мистику бессознательного; более того (мне кажется, что имен но это происходит у нас сейчас), превращения в такую практи ку отношений, где все больше преобладают симметрия и «безы мянность», т. е. отсутствуют правила, за исключением тех, что время от времени диктуются состояниями «здесь и теперь», потребностями эмоциональными и «повествовательными».

Да будет мне позволено подчеркнуть основной аспект данной модели: боюсь, что акцент на трансформативных и кон структивных процессах, протекающих в аналитических от ношениях, рискует сделать из них некую саморецензирующую систему, которая заслонит собой необходимость обращения к реальности другого, как к источнику и цели трансформации.

Говорить, что смысл является продуктом трансформации, вовсе не означает утверждать, что аналитическая трансформа ция является также источником смысла. Более того, я нахожу это простейшее заключение ошибочным. Это все равно, что ут верждать, будто математические преобразования, на которых строятся объяснения моделей Вселенной, и есть источник все ленной. Никакая наука, будь она трижды постмодернистской, до такого не додумается.

Чтобы не прослыть идеалистом, необходимо предположить, что понятие равенства и идея галактики относятся к двум раз личным планам реальности. Но для того, чтобы вычисление

ираскрытие смысла стали возможны, необходимо предполо жить, что эти два плана связаны между собой.

Иными словами, для того, чтобы интерпретации и кон струкции не выглядели чистой оценкой или «бесконечным по вествованием», необходимо поддерживать фрейдовский посту лат о психическом детерминизме, на основании которого различные планы: план (предположительный) реальности субъ5 екта, план аналитических отношений и план построения значения — это предполагаемые отношения инвариантности

идеривации.

Для того, чтобы интерпретация сновидения имела цен ность, необходимо думать, как говорит Лапланш, что «приснив шийся сон существует», что он существует как сон прежде и независимо от рассказа о нем; что процесс обретения зна чения, являющийся объектом анализа, берет начало от како

60