Терапевтические факторы в психоанализе. Специфичность и не специфичность процессов трансформации

шет он, — невозможно что либо сказать, пока мы до конца не оп ределились с нашими фундаментальными психологическими убеждениями, особенно по поводу природы сознания, а я бы до бавил, и памяти. Недавние теории имплицитной и недеклара тивной памяти позволяют дать некоторый ответ по проблеме, поставленной Фрейдом в 1895 м году, ибо в них утверждается, что память, будучи лишенной специфического символического репрезентативного содержания прошлого, не участвует в доб ровольном, спонтанном воспоминании, а также в том воспоми нании, которое стало возможным благодаря преодолению вы теснения; такая память, оставаясь недоступной сознанию, может быть познана лишь косвенно, умозрительно, исходя из анализа ее влияния на поведение и на сам опыт (Timothy Davis, 2001). Известно, что в лечении так называемых «тяжелых случаев» завершение незавершенных психических актов уже долгое время является для аналитика основной функцией, призванной вызвать наиболее существенные изменения в патологической организации. Если помогать пациенту «осуществлять ментализацию», то в слепом импульсивном повторении действия могут образоваться паузы: уже не опасаясь пропастей, заглатывающих собственное Я, они могут выступить как плодотворные зоны, пригодные для производства мыслей. «Пока я наполнял тарелку,— говорит один тучный пациент, из мученный приступами булимии,— я остановился и подумал…» Мы то знаем, что у нас за плечами опыт многолетней работы, в результате которой пациент приходит к тому, чтобы сказать: «Я остановился и подумал».

Нелегко объяснить тот широкий резонанс, который имела

вкритических этюдах о раннем Фрейде и, если хотите, у само го Фрейда, концепция отреагирования (ее понимают как утеч ку, разрядку, разгрузку и т. д.) в том, что касается идеи о тех незаконченных психических процессах, которые нуждаются

вособой форме терапии, порождающей нужный опыт, а также

вотношении утверждения о том, что можно «ликвидировать» травматический опыт, внедряя его «в большой комплекс ассо циаций», что дает широкие возможности для осмысления опы та. Брейер, в написанной им главе, утверждает, что «факторы износа (травматического воспоминания) представляют собой

91

продукт ассоциации, мысли…» (с. 359) — разумеется, в прост ранстве, предложенном отношениями, важность и функция которых определена Фрейдом в последней главе «Этюдов…». «Осталось еще выяснить,— пишет он,— если от раза к разу уст ранять “продукт” болезни, не будет ли наблюдаться терапевти ческий эффект также и в случае истерии благодаря тому, что нормальное “я” больного оказывается защищенным и ограж денным от угнетения, от вхождения в психоз и, возможно, в ко нечную диссоциацию» (с. 402).

«Поддержать!»… «Оградить…» — это функции достаточно хорошей матери… функции родительской пары…

Фрейд пишет страницу за страницей и вновь задается во просом: что же лечит в его лечении. Он чувствует, что есть что то большее, нежели перемещение травмы в сюжетную интри гу; что то, происходящее независимо от этого процесса и даже во время этого процесса; что то, что воспринимается как очень важное, ибо не лечит симптом, а спасает от безумия.

Поддержать… Оградить… Функции, несовместимые с тем, что мы называем «достаточно хорошей» психоаналитической ра ботой? Или же это функция поддержки и ограждения, которая касается нас как психоаналитиков, реализуется внутри самого психоаналитического метода или внутри той специфической те оретической модели, которой придерживается аналитик? Ана литики продолжают искать ответ на этот вопрос.

В книге «Присутствие психоаналитика» (1963), в главе «Факторы выздоровления в ходе психоаналитического лече ния», Нахт ссылается на полемику между Розенфельдом и Ле венштейном, где Розенфельд утверждает, что техника психо анализа базируется исключительно на интерпретации, тогда как Левенштейн сомневается в том, чтобы кто нибудь когда нибудь смог успешно завершить анализ, не предложив чего либо сверх обычной интерпретации. Сомнения Левенштейна касаются со кращенного варианта концепции интерпретации, как если бы существовали «простые» интерпретации в противовес тем, которые по своему содержанию, форме, интонациям, ритму, во временном расположении всегда так или иначе пережива ются пациентом как нечто большее, нежели простая интерпре тация: они выглядят, как вторжение, если даются в момент, ког

92

да пациент не способен воспринять интерпретацию. И тогда это как избыток еды, когда уже кусок в горло не лезет; как дразня щее и неутолимое «слишком мало»; как безвкусная и всегда оди наковая еда; как пение сирены, которое увлекает за собой и одновременно наводит страх силой своего очарования, воз можностью утолить неутолимое желание или безропотным по виновением самому объекту; это как упрек, критика или совет. Порой пациент в состоянии описать словесно свой жизненный опыт, свое прошлое в соответствии с интерпретациями, посред ством бурных ассоциативных ходов. Иногда прошлое перево дится в соматические ощущения (соматические ли?) холода, жара, удушья. Или отражается в снах — «царской дороге» к по становке многих задач, а также к достижению состояния ана литических отношений, к тому «распорядку дня, который со ответствует состоянию анализа»,— как определял это Фрейд

в«Этюдах…». Там же читаем: «Спонтанные вибрации в состоя нии пациента заменяются другими – им самим спровоцирован ными и осмысленными» (с. 434).

Вотношении способа оценки персонажей, появляющихся

вснах и рассказах пациента, вспомним, что Розенфельд требо вал от аналитика «принятия на себя ответственности» за про екции пациента, сообразуясь с общей реальностью опыта в ана лизе. Но «принятие на себя ответственности» — это не просто переход от манифестного содержания сна или рассказа паци ента к манифестному содержанию аналитических отношений: это было бы нечестно по отношению к работе бессознательно го, редуцированного до производства (не генерации) интерпре таций столь же бесполезных, сколь и поддерживающих в своей почти нулевой мутативной ценности. Скорее в словах пациен та следует искать отражение запуска трансформативных про цессов в методе аналитика — через посредство работы над те невыми зонами его собственного контрпереноса (или переноса), которые сон помогает высветить.

Сообщения пациента могут также информировать анали тика об избыточной или недостаточной функции отца или ма тери: Боллас связал с этим стиль работы отдельного аналитика

врамках выбранной им теоретической модели. Отдельные мо дели выявляют, по Болласу, некое антиэдипово измерение,

93

которое принуждает их отдалять одного из родителей и «завла девать» другим. Как если бы в процессе построения теорий ана литики столкнулись с проблемой совмещения и признания ком плементарными и необходимыми отцовского и материнского порядков и поэтому сформулировали свои теории на основа нии монородительской семьи. Подобное разделение Боллас ви дит в технике, применяя которую, аналитик оказывается в си туации, когда он отдает предпочтение образу жизни отца или матери и присоединяется к ним. Таким образом, Боллас продви гает идею о том, что это — как он сам метко выразился — есть убийство отца или матери, которое проявляется в известной альтернативе: либо холдинг, либо интерпретация. Ибо познава тельное действие, дабы являться таковым, нуждается в материн ском порядке, который реализуется в продолжительном молча нии, служащем опорой в процессе порождения внутренних ассоциаций, или в комментариях аллюзивного эллиптического типа, что вносит свой вклад в течение жизни диады. А отцов ский порядок отражает моменты рефлексивной концентрации

иинтерпретативного проникновения. Для того, чтобы пациент мог получать удовольствие и пользоваться совместным вкла дом, внесенным родительской парой,— пишет Боллас,— эти два порядка должны сменять друг друга в ходе каждого анализа. Более того, они должны присутствовать в различных пропор циях в каждой интервенции — так, чтобы материнский порядок уже допускал в какой то мере открытость внешнему миру, а от цовский порядок допускал отголоски давней связи с матерью. Отдельные фигуры сновидения — мать, распахивающая окно

ивпускающая в комнату резкий свет, который причиняет бес покойство или отец, входящий в комнату без стука,— присут ствуют здесь для обозначения избытка отца в матери или недо статка матери в отце. Эти элементы присутствуют в сновидении, чтобы напомнить аналитику о дефекте в его отношениях, о не ких эмоциональных узлах, которые мешают ему безбоязненно отдаться материнскому измерению (как мы знаем, и Фрейду приходилось сталкиваться с подобными затруднениями) или принять, не опасаясь насилия или перехода агрессии на себя, функцию порядка отца, убеждаясь в ее необходимости. Мы с благодарностью вспоминаем то, как пациенты и кандидаты

94

всупервизию помогали нам выявить наши трудности, а порой и преодолеть их. Помогая нам, эти люди внесли свой вклад в со вершенствование работы аналитиков, в повышение эффектив ности того исключительно терапевтического фактора, который, по словам Грина, является связующим звеном с психоаналити ческим сознанием, все более способным быть «не монородитель ским», а держать вместе холдинг и интерпретацию.

Если содержание интерпретации развивается обычно в рам ках одной или нескольких теоретических моделей, то холдинг мог бы быть отнесен к тем моделям, тем качествам интерпрета ции, которые Фред Пайн (Fred Pine, 2001, с. 903) определил недавно как три «т» и важность которых всегда признавалась аналитиками: такт, темп, тон. В зависимости от внимания к этим параметрам аналитик демонстрирует свое понимание того, что в пациенте есть некоторые «аспекты», о которых нужно за ботиться, которые следует «поддерживать» или «защищать»

входе аналитической работы. Сегодня мы можем назвать эти аспекты: уязвимость Я или хрупкая способность к поддержа нию контакта. Но даже когда они еще не были названы, анали тик все равно, пусть неосознанно, на них ориентировался в том, когда начать интервенцию,— разумеется, сообразуясь со спо собностью пациента переносить тишину (известно, что для не которых пациентов тишина эквивалентна попаданию в ваку ум, ощущению отчаянной брошенности) или выносить слова аналитика (для многих это символизирует вторжение, притес нение, изгнание); эти аспекты определяли выбор слов анали тика, он знал, что некоторые слова могут особенно задеть или ранить , ибо, как говорят французы, «музыку делает тон»: я до сих пор помню, как когда то Мельцер на семинаре «изоб ражал» интонацию и ритм разговора (что то среднее между по гребальным пением и убаюкиванием), в котором с трудом мож но было распознать слова,— ими он пользовался в работе с пациентом параноиком. Значит ли это, что внимание к этим параметрам сообщает каждому словесному акту качество дей ствия или привносит элемент психотерапии, без которой пси хоаналитическая работа, оказывается, не может обойтись?

Если аналитик не признает того, что, предлагая некую ин терпретацию, он одновременно устанавливает и поддерживает

95

(высоко дифференцированными, утонченными методами) оп ределенные отношения, то, скорее всего, он ощутит професси ональную фрустрацию, почувствует себя лишенным средств для выражения собственной человечности, и, будучи, возмож но, более склонным к интервенциям, допускающим какие то формы человечности, и доказывая ее необходимость для кон кретного пациента, не пожелает признавать ее необходимой прежде всего для самого себя. Под этим углом зрения принцип Нахта: «В психоанализе важно то, что психоаналитик из себя представляет, а не то, что он говорит»,— скорее подтверждает мысль о том, что сказанное аналитиком не отражает ни с хоро шей, ни с плохой стороны того, что он собой представляет,— в данный момент своей жизни и с данным пациентом. В рамках этой теории аналитик чувствует, что его ценности представле ны максимально, ибо каждая теория (об этом часто забывают) предлагает модель зрелости, уходящую корнями в более глу бокие системы ценностей, внутреннее согласие с которыми формирует имплицитные и эксплицитные мотивы, благодаря которым теорию и выбирают. Эта модель зрелости указывает направление к формированию сложной индивидуальности и наиболее пригодные способы для ее достижения. Осознание этого — единственный путь уменьшить (разумеется, не полно стью исключить) идеологическую подоплеку, которую Фрейд называл «вторым образованием».

Если мы обратимся к теории, на которую опирался Фрейд во времена «Этюдов…», то сможем увидеть в ней отголоски не врологической модели рефлекторной дуги, а также здравого смысла, но больше всего в ней отразилась культура, религия и ис тория его семьи. Мы можем задаться вопросом: сможет ли чело век, выросший в атмосфере евангельской заповеди о подставле нии для удара второй щеки, замыслить и развить теорию о том, что вендетта есть адекватная реакция на травму. Такой концеп ции было бы правильнее появиться и укорениться в той же куль туре, что породила тезис «око за око». Аналогичным образом интерес к знанию природы истерической болезни — в соответ ствии с современным Фрейду увлечением суггестией, гипнозом, магией — также обязан своим появлением той культуре, кото рая, как писал Фрейд в «Моисее», не допуская реальных изобра

96

жений Бога, способствовала развитию сущностного мышления. Даже сам Фрейд, отслеживая самые потаенные эмоциональные ходы и узлы, вряд ли смог бы вне своего личного и семейного опыта сформулировать теорию о том, что психические травмы, на которые не удалось дать реакцию, оказывают патогенное воз действие. Идея, высказанная еще в «Этюдах…», о ситуациях, в ко торых травмы не были в достаточной мере отреагированы, так как «социальные условия не допускали реакции» (с. 181), ве роятно, появилась (и трасформировалась) из опыта, приведше го Фрейда к осознанию в университетские годы того, «что озна чала принадлежность к другой породе» (Freud, 1900, с. 196). А может быть, она родилась как результат того эмоционального осадка, который оставил в душе юного Фрейда эпизод, расска занный ему отцом (уже став известным врачом, Фрейд упоми нает о нем в «Интерпретациях») с явным намерением показать, что в конце концов условия жизни евреев улучшились… а вот

сним в юности случилась такая история: он шел как раз по той улице, где Зигмунд родился, и один христианин преградил ему дорогу, оскорблял его и, наконец, одним ударом руки сшиб в грязь его новую красивую меховую шапку, выкрикивая при этом: «Еврей, прочь с тротуара!» Какое же действие возымел на ма ленького мальчика, держащего отца за руку, ответ родителя на тревожный вопрос ребенка: «А ты что сделал?» «Я сошел

стротуара и поднял шапку»,— сказал отец. Можно предполо жить, что этот рассказ породил в ребенке, наряду с желанием от личаться от столь негероического отца, глухую печать, невыра зимое беспокойство, неоформленные, неопределенные вопросы: почему такая трусость? Откуда такая покорность? Что застав ляет человека подавлять в себе мощный импульс обоснованно отреагировать? Что происходит с человеком, который не реаги рует? Как вообще возможно, чтобы такое случилось? Может, полагается «притворяться, что ничего не произошло?» – горь кие чувства, невысказанные вопросы, «ранее незавершенные пси хические акты»… Понадобились годы, чтобы все это вылилось в теорию. И в этой теории, сквозь крайности отреагирования и порождения ассоциаций, уже проглядывает конфликт сил, между которыми разыгрывается человеческая судьба: акт отмще ния и мысль, импульсивность и рацио, естество и культура.

97

Анализ одного менеджера предоставил мне прекрасную воз можность поразмышлять не только о сложных взаимосвязях между нашими теориями, их авторами и нами, но также о взаи мосвязи наших теорий и той культуры, в которой мы живем. Менеджер создал имя себе в компании, ответственным лицом которой он являлся, за счет своего рода международного банди тизма, где каждый стремился украсть или скопировать и чужое выдать за свое; где личные качества людей не признавались, а только использовались; где ненужных людей «устраняли» жестокими, но приемлемыми законом методами; где осторож ность определяла поведение и позволяла действовать ради вы годы фирмы и каждого в отдельности; где работа сотрудников оценивалась по принципу «ловли ошибок», так как в случае до пущенной ошибки сотрудника оценивали не по качеству выпол ненной работы, а ставили в ситуацию, когда он переставал себя уважать, впадал в трусливую зависимость, отказывался от на дежды на улучшение своего служебного положения. Подобный кодекс поведения оправдывал жульническое присвоение, вар варское использование объекта, непризнание — систематичес кое и оправданное — человеческих способностей и качеств, не сложные и холодные действия, направленные на извлечение выгоды. Мы знаем, что через такую модальность отношений фор мируются многие виды тяжелой психопатологии. Среди авторов, много раз об этом писавших, последним в хронологическом порядке стоит Грин — он увидел в дезобъективирующей функции, настойчиво присутствующей в рассказах пациента, и в живом повествовании переноса способ выражения влечения к смерти. Можем ли мы предполагать, что вся система питается (или выражается) влечением к смерти? А принять данную модальность отношений внутри системы — это лучше, хуже или равноценно по сравнению с ее использованием в рамках собственной, частной сферы деятельности? Похоже, умы снова бередит вопрос об эсэсовцах: они подчинялись приказам или действовали под собственную ответственность? Если менеджер хочет начать анализ, демонстрируя тем самым, что он является (к счастью или к несчастью, это как посмотреть) слабым звеном в цепи, есть ли у нас шанс ему помочь? Будет ли это неизбежно означать, что он окажется вне системы? А не может ли это

98

означать (я пишу эти строки и понимаю, что щеголяю экстравагантной донкихотской храбростью), что мы на подпороговом уровне будем способствовать изменению систе мы путем изменения одного из ее элементов — изменению при помощи того, что у нас есть (лечение разговором) на базе тео рий, в которых мы сами себя и узнаем и в которых мы не очень то признали мировоззренческую функцию. Сегодня, как и во времена Фрейда, желание изменить систему все еще дышит революционностью в адрес господствующей культуры. Пред ставляете, какое распространение получили бы в мире, изголо давшемся по «образам жизни», теории «спонтанного жеста» или «веры в О», если бы их проповедовал какой нибудь гуру? Со храняемые же нами, ремесленниками ума, психоаналитические теории могут надеяться лишь на более скромное распростране ние, но, учитывая длительность анализа, они помогут сделать мир немного иным, нежели тот, что сейчас перед нами: более естественным, более спонтанным, более способным на благодар ность, менее потребительским, менее глупым, высокомерным и наглым, более способным переносить неизвестность незнания и потому более человечным, более способным стремиться к идеалам

— и не только для извлечения выгоды. Мир станет более способ ным любить, люди будут стремится не только работать, как говорил Фрейд, но также, как мы теперь говорим, отдыхать, иметь свободное время, дарить себе это время… И я видела в глазах моего пациента менеджера всю красоту и богатство времени в анализе. Смущенный и расстроенный (поначалу) незапрограммированными ежедневными делами краткосрочной и долгосрочной перспективы (он и меня хотел в них вовлечь), наш менеджер с удовольствием познавал «свободное» время, в ходе которого он, оказывается, мог думать. Он познавал время, в котором что либо произнесенное казалось исчезнувшим, а потом возвращалось в ином и неожиданном контексте, в соответствии с законами, которых он не понимал, но которые казались ему красивыми и действенными: и если в нем иногда вновь проявлялся тот вороватый менеджер и пытался «экспортиро вать» нашу с ним систему в свою фирму, если проявлялся мене джер, который упрекал меня в том, «что ничего не происходит и он не видит результата», мне начинало казаться, что психоана

99

лиз помогает взрастить в нем понимание и способность к менее безумному образу жизни. Что мы можем противопоставить обе щаниям и гарантиям скорости получения услуги: при похуде нии ли, изучении иностранного языка, приобретении специаль ных знаний или лечении фобий, что предложим мы в качестве противоядия при злоупотреблении фастфудом, захватившим даже область детского питания, где все: от ромашкового чая до каши — «быстрорастворимое» (т. е. это еда, на приготовление которой не затрачено времени, а ведь в это время можно помеч тать, ведь именно оно благоприятствует, как говорил Ференци, медленному продвижению к осознанию смысла реальности)? Мы противопоставляем этому зависимость нашей работы от вре мени, мы заявляем, что нам время как раз нужно. Не случится ли так, что это наше иное чувство времени и понимание его ценно сти станут фактором исцеления самого общества?

Если в конце доклада я вновь обращаюсь к «Предваритель ному сообщению», то только потому, что из работы Фрейда со всей очевидностью следует, что дискуссия о терапевтичес ких факторах служила и служит желанию отличаться от дру гих методов: «нам кажется, что в этом (в устранении “реши тельно и навсегда” истерических симптомов) наш метод абсолютно превосходит прямое суггестивное устранение симп томов, которое практикуется сейчас психотерапевтами (с. 188)». Фрейд боролся с химерами, олицетворенными в этой суггес тии, от которой он всю свою жизнь желал держаться подальше. Так, в 1917 году, чтобы уберечься от обвинений своих вообра жаемых клеветников, он писал, что «преодоление конфликтов и преодоление сопротивления бывает удачным только в том случае, если (пациенту) предлагаются такие предварительные репрезентации, которые согласуются с существующей в нем ре альностью. ( S.E. 1917, с. 355): в этой согласованности Фрейд видел ценность своего метода и избегал области суггестивного. Но в 1937 году, эпистемологически отдалившись от того, что он утверждал в 1917 ом, Фрейд напишет, что « реконструк ция» эффективна, даже если не верна, и имеет такое же тера певтическое значение, как и восстановленное воспоминание» (262, том 23).

100