Психология ревности

лишь на почках и самых нежных отростках деревьев. Достигают они этого таким образом (J. Loeb), что как только гусеницы выходят из яйца, в них развивается положительный гелиотропизм, и они ползут по тому растению, на котором лежали яйца, непрерывно по направлению к солнцу и достигают сами собой верхушки веток, где и находятся нежные отростки.

Множество жуков, получая какой-либо толчок, наносимый преследующими их животными, например, птицами, бегут прямо вперед до тех пор, пока ни найдут место, где могут спрятаться. Несомненно, что они не имеют перед собой такой цели и стремление к бегству прекращается инстинктивно как только на спине получается раздражение от прикосновения. Обычно же на их спину давит камень или дыра, куда они залезают и где находят себе защиту.

Мы предполагаем, что и у высших существ в основе нервной реакции их мозга имеется тот же принцип, только к нему присоединяется еще и решающее осложнение; в процессе раздражения и реакции выдвигаются пробудившиеся воспоминания, оказывающие свое действие. Процесс таким образом как бы раздвигается: между раздражением и инстинктивной реакцией располагаются воспоминания, нередко раздражение будит только ряд воспоминаний и представлений, так что вызывается размышление (без всякой другой реакции).

Приведем простой пример: я, как усердный ботаник, нахожу особенно редкое растение. При этом одновременно возникает ряд представлений о ботаническом положении растения, о прежних находках в том же роде и т. д., и чувство особенной радости по поводу объекта. Тотчас же возбуждается страсть к собиранию, желание выкопать растение и взять его с собой, и вновь всплывают воспоминания, задерживающие стремление к собиранию: редкое растение является памятником природы и возможно, что имеется даже запрещение разрушать подобные объекты. Так что, в конце концов, я ничего не возьму с собой или ограничусь лишь веточкой.

41

По такой схеме совершается всякая реакция у человека: нервная система является не только органом реакции, но служит еще для сохранения жизненного опыта и для целесообразного применения последнего. Каким образом это достигается, видно из нашего примера: первоначальный процесс от восприятия (ощущения) до поступка или, говоря объективно, от раздражения к реакции, является основным процессом. Но к первому восприятию присоединяются ясные родственные ощущения, и тогда раздражение не переходит непосредственно в реакцию, но сюда вдвигается нечто новое. Прежде всего появляется чувство и вместе с тем стремление, толкающее к позитивному или негативному поступку. Приведение стремления в действие может быть остановлено задерживающими представлениями, возникающими только в данный момент. Таково, по-видимому, значение вновь присоединившегося фактора.

При этом возникает двоякое явление: во-первых, возможность вообще размышления и выбора между стремлением и выполнением. Во-вторых, особое представление стремления в сознании (как чувство) приобретает ту особенность, что отпечатывает собой всякое переживание. Как только возникает представление, тотчас появляется и знак, как реагировать на него, если мы хотим перевести его в действительность. Все объекты и весь опыт носят отпечаток их ценности для нас; при мысли о статуе мы вспоминаем, нравится ли она нам или нет; при разговорах о пище незаметно вселяется впечатление, отдаем ли мы ей предпочтение или нет. От опасности нас защищает не только разум, но и чувство боязни, возбуждающееся в нас, как только мы об этом думаем.

Относительно того, какому элементу первоначальной протоплазматической или нервной реакции соответствует чувство вместе со стремлением, мы можем сказать, что на низших ступенях те же явления могли совершаться много проще потому, что здесь вообще не существовало выбора реакции. Объективно наблюдается во всех случаях тот же результат, т. е.:

42

реакция на раздражение, как оказалось, всегда направляется специфически; раздражение, говоря фигурально, «утверждается или отрицается», оно призывает к действию. Особый темп стремления во времена реакции, его особенное качество

всознании – именно чувства – образовались, как уже сказано, лишь в более организованной нервной системе.

Интересно отметить, что гипотетически можно себе представить, каким образом физиологически возникает это явление. Раздражение, вызывающее приятное ощущение, адекватно ганглиозным клеткам мозга и вызывает потому в них химический процесс – функцию. Вызывание ее, иначе говоря, есть усиление уже существующей функции, которая, соответственно природе мозговых явлений, имеет тенденцию к дальнейшему распространению, направление же, в какое она прежде всего выливается, представляет собой соответствующую двигательную реакцию – поступок. В нашем примере, следовательно, радостное раздражение от найденного цветка вызывает стремление овладеть им. Известно, что приятные, радостные раздражения повышают активность и стремление к движению. Импульс к присвоению приятных объектов основан на природе мозговой организации, так как первоначально мозг является органом реакции, что видно при наблюдении за малым ребенком, схватывающим все, что его раздражает.

Факт возбуждения функции при раздражении данных ганглиозных клеток проявляется в сознании как чувство приятного. Переход в двигательные центры субъективно ощущается нами как импульс к действию. Во всем процессе мы наблюдаем осуществление психофизического параллелизма; в физиологическом процессе кольцо замыкается, и нам не приходится принимать во внимание взаимодействие между сознанным чувством и двигательным раздражением его, ибо объект присваивается не потому, что он приятен, но потому, что нервный процесс сам по себе обладает тенденцией переходить

вмоторные центры. Та же цепь процессов отражается и в со-

43

знании и благодаря этому нам кажется, что мы действуем во имя приятного.

Физиологию неприятного не удается уже конструировать с такой же простотой. Нам приходится предположить главным образом, что тягостные раздражения неадекватны нервным клеткам, благодаря чему клетки легко устают. Истощение группы ганглиозных клеток могло бы легко отразиться в сознании как неприятное чувство, например когда в глаз попадает яркий луч света. Само собой разумеется, что такой истощающий процесс не может распространиться, он быстро прекращается и таким образом понятно, что к неприятному нет стремления. Более того, однако, мучительные чувства избегаются, что физиологически трудно объяснить. Приходится прибегнуть для объяснения к опыту, который учит, что неадекватные, истощающие раздражения необходимо возможно скорее прекратить. Опыт, по-видимому, внедряется все больше и больше и в конце концов преображается в инстинкт, передаваемый по наследству. Здесь, как мы видим, нужно прибегнуть к спенсер-дарвиновской теории.

Генетическая теория чувства приводит нас, следовательно, к тому заключению, что стремление является частью этой психической функции, особенно же при чувствах приятных, где оно лучше всего проявляется. Стремление, можно сказать, является объективной, качество чувства – субъективной стороной. Здесь мы должны вновь перейти к раньше упомянутому вундт’овскому учению и спросить себя, к какой части реактивного процесса присоединяется чувство – к ощущению и представлению или же волевому поступку, иначе апперцепции. Чувство располагается между этими двумя психическими факторами и никогда не появляется самостоятельно. В то время как большинство психологов видят тесную связь между ощущением и чувством, Вундт рассматривает последнее именно как составную часть апперцепции. В доказательство он приводит то соображение, что чувство никогда не переходит, подоб-

44

но ощущению, во внешний мир, никогда не объективируется и составляет, следовательно, часть нашего Я.

Однако этому положению можно противопоставить значительные факты внутреннего опыта. По нашей теории, целью всего развития служило отделение стремления от самой волевой деятельности. Только благодаря этому возможно появление размышления еще до окончания реакции. Затем мы всегда находим чувство соединенным с ощущением, и в практической жизни мы никогда не думаем о том, что мы создаем чувство. Сахар сам по себе сладок, деньги сами по себе ценность, и лишь тогда, когда мы ими пользуемся, в наше сознание проникает их отношение к нам; и даже тогда, когда мы думаем о любимом человеке, чувство наше связывается с ним, а не с нами. Чрезвычайно редко вспоминаем мы о перенесенной боли, ребенок – о полученных им побоях; представление и чувство тесно связаны друг с другом, и чрезвычайно редко мы стараемся оживить нашу реакцию на них.

Наконец, необходимо привести еще и факт, который, помоему, и Вундт должен был бы считать решающим. Вундт определяет разницу между перцепцией и апперцепцией следующим образом: я встречаю на улице друга и, погруженный в свои мысли, не узнаю его; тотчас же после этого вспоминаю я о встрече, воспроизвожу ее в памяти и теперь узнаю уже своего друга. В данном случае первое туманное восприятие было перцепцией; когда же я привел его к сознанию, оно стало апперцепцией. Нередко, однако, наблюдается следующее положение: в то время как я внимательно читаю, я ощущаю неприятное чувство беспокойства, на котором я, однако, не останавливаюсь. Тотчас же, как я прекращаю читать, я замечаю, что сердился я из-за громкой игры на рояле, из-за детского шума и т. д. Следовательно, в надсознании у меня имелась перцепция, следом за ней вполне ясное чувство гнева, и тем не менее апперцепция, во время которой должно было бы появиться это чувство, не воспоследовало совсем. Нередко также бывает,

45

что просыпаешься с тяжелым чувством беспокойства и тоски, и лишь постепенно выясняется, что причиной его служит, скажем, неприятное дело, хотя бы какая-нибудь мучительная тяжба на суде.

Самым существенным является тот факт, что наша сознательная воля не может никоим образом влиять на возникновение чувства. Мы можем, конечно, сделать это каким-нибудь обходным путем, отвлекая нашу мысль противоположными представлениями, сосредоточивая наше внимание на чемлибо другом. Но то, что одно вызывает в нас мучительное, другое – гневное чувство, этого мы предотвратить не можем. Точно так же обстоит дело и с ревностью, к которой мы нако- нец-то возвращаемся после долгой отлучки. Нам незачем было избегать нашего отклонения именно для того, чтобы доказать, как неизбежно связывается стремление с чувством и последнее вновь с первоначальным представлением.

Если дело идет о деятельном чувстве и если мы находимся в состоянии особого психического предрасположения к нему, то импульс, стремление должны возникнуть. И, если кто-либо возбудит в нас чувство и мешает своей конкуренцией нашему стремлению, то должен непременно возникнуть импульс к удалению этого препятствия.

Таким образом, ревность появляется как замечательное и, благодаря социальным условиям, ведущее нередко к несчастью следствие психологической природы чувства, в частности деятельного. Потому-то изучение его психологических условий имеет особый научный интерес.

Только аффект сострадания может быть сведен к такому же в принципе генезису. Также и этому чувству чужды личные ценности и условия. Если мы замечаем что-либо тяжелое у нашего ближнего, инстинктивно появляется импульс или стремление отвратить это именно потому, что стремление связывается с представлением, а не лишь с реальными собственными ощущениями. Нельзя оспаривать, конечно, что при этом дейс-

46

твует еще и чувство альтруизма, но при ревности действует аналогично также зависть.

В связь между ощущением и представлением не внедряется больше никакой сознательный процесс. Поэтому чувство самостоятельно, оно не зависит от мотивов и от нашего характера, они его определяют, но не делают и не влияют на него. Человек, отличающийся сильным половым инстинктом, должен остерегаться рискованных ситуаций: импульс, чувство нарастают так, что субъект не может с ними бороться иначе, чем избегая самой ситуации. Если чувство слишком сильно, то оно увлекает субъекта, и поступок не может быть уже предотвращен.

Точно такое же положение бывает и при ревности. Заметим здесь впрочем еще раз, что обычно вначале она появляется в более легкой форме. Каким образом она возрастает в практической жизни, мы изложим в следующей главе.

47

Глава III. Некоторые замечания о действии и выражении ревности

а) В общих чертах

Само собой разумеется, что в задачу этой книги не может войти просмотр социального и индивидуального влияния ревности в отдельности, так, например, мы не можем остановиться на перечислении и описании всех выдающихся криминальных проступков, которые заполняют со времен Каина и Авеля жизнь человеческую и о которых то в более слабой, то в более резкой форме читаем мы ежедневно в газетах. Подобное намерение вряд ли могло бы быть полезным для нашей цели, а книга приобрела бы при этом новеллистический характер; к тому же я предполагаю, что для отдельного человека вообще и невозможно в деталях охватить историю столь универсального распространенного инстинкта или аффекта; лучше всего мог бы это выполнить историк или социолог.

Мы попытаемся в кратких чертах набросать очерк, который осветил бы нам этот вопрос в следующих трех направлениях: во-первых, в общих чертах образ действия ревности, вовторых, замечательное наблюдение этого аффекта в животном царстве и, в-третьих, действительно существующее развитие ревности с прогрессом человеческой культуры.

Ревность представляет собой импульс к вытеснению, возникающий из задержанного стремления к деятельности; при соперничестве; противник кажется нам врагом, узурпатором или выскочкой. Совершается это инстинктивно, мы при этом

48

отнюдь не охвачены безумной мыслью самостоятельно вести работу в каждом специальном случае. Идея такой монополии скорее присуща половой любви. Впрочем, хотя чувство и инстинкт не подчинены влиянию нашей воли – что было главным образом указано в прошлой главе, – тем не менее, мы можем управлять им, переводить чувство в действие и развивать его дальше в нашей фантазии. Несомненно, что большинство людей поступает подобным образом, так как ревность считается опасной и унизительной страстью.

Заметим, что имеются двоякого рода ревнивые темпераменты. Обоим им присуща особая сила и упорство ощущения. Одна категория, однако, сентиментальна, другая – нет. Люди первой категории страдают и мучаются особенно при мысли, что любовь супруга, уважаемого лица или вообще близких им людей может быть перенесена на кого-либо другого Но такие люди неактивны, они не борются, не стремятся отомстить, они страдают. Нередко даже в сердце своем они не озлоблены против счастливого конкурента; они мучаются благородной формой ревности, обращающей на себя меньше внимания, потому что она ни на ком не отражается; такой характер ревности наблюдается часто у женщин. Иначе при второго рода темпераменте – холерическом. Сюда относятся страстные супруги и любовники, тщеславные художники и ученые, лица, принадлежащие к руководящим, высшим слоям общества. По-види- мому, даже Бисмарк не был лишен этого чувства в своих отношениях, он с ревностью относился ко многим министрам, даже к Гоону и Мольтке.

Вред, наносимый этой активно проявляемой страстью, известен. Прежде всего люди из-за нее становятся несправедливыми и мстительными, затем вспыльчивыми и грубыми; в результате выдвигаются самые неприятные стороны тщеславия, так известно, насколько часты интриги в среде художников и артистов. Затем этот аффект отталкивает друг от друга людей, которые должны были поддерживать друг друга. Об этом

49

мы говорили уже раньше. Впрочем, значение ревности видно не только в предательстве, как продажа библейского Иосифа братьями, но и во многих других исторических фактах; между прочим, полигамный брак стал невозможным главным образом из-за вражды и ревности жен. Еще мы знаем, что история культуры человека заполнена жестоким соперничеством двух ее главных авторитетов – власти политической и церковной.

Наконец, аффект вызывает не только личную вражду, но омрачает в значительной степени наши воззрения по существу, вызывая в действительности не существующие, а только

кажущиеся реальные противоречия.

Так, бесчисленное число раз задерживался прогресс знания из-за ревности его питомцев. Столпы науки, как Джордано Бруно и Галилей, страдали не только в своей личной жизни, вред наносился и их учению. Гейне оклеветал своего значительного по стремлениям и работе современника Берне. Воистину трагично было недоброжелательство к Земмельвейсу, одному из истинных благодетелей человечества, открывшего причину родильной горячки – недоброжелательство со стороны его товарищей по профессии, преследовавших и умалчивавших о нем при жизни и воздвигнувших ему памятник после смерти. Масса совершенно здоровых женщин беззащитно пожертвовали своей жизнью, Земмельвейс кончил свой век в больнице для умалишенных. В настоящее время ревность приверженцев «знахарства» в медицине носит, по крайней мере отчасти, вину за опасную и бессмысленную агитацию против оспопрививания, необходимость которого указывается враждебной им врачебной наукой. До величайшего открытия Jenner’а оспа уносила больше людей, чем война.

Поучительна и интересна форма ревности, развившаяся в наше время между двумя категориями людей, работающих во имя одного и того же объекта – искусства, я говорю об отношении между поэтом и критиком. Известна антикритика Зудермана, успехи которого встречались большей частью

50