Психология ревности

нечно, не может быть и речи. Поэтому мы не касаемся больше Востока; напомним только, что ревность наблюдается даже у пассивных индов, основной идеей известной национальной эпопеи которых является борьба на почве ревности между королевским домом Падуинов и Куруингов. Спор королевских родов вызван невозможностью для них примириться на господстве которого-нибудь одного из них. Во второй столь же известной эпопее трагизм положения обнаруживается от того, что королева не хочет допустить на престол добродетельного Рама, сына другой супруги. Король должен сослать Рама, и тогда ему наследует сын королевы, не отличающийся никакими достоинствами. Впрочем, рассмотрев разделение этого народа на четыре касты, мы заметим, что, собственно, наиболее деятельный народ Судраса занимал в течение тысячелетия без всякого возмущения со своей стороны наиболее подчиненное положение, что указывает на относительно слабо развитую, в этом случае вполне бы законную, ревность.

Греки и римляне издавна отличались как люди, у которых государственность стояла во главе всего. Человек является, прежде всего, «политическим существом». С ревностью в личных отношениях они были знакомы, как видно из Гомера. Затем, лучшим доказательством существования этой страсти служит история Медеи. Отношение к Сократу, действительное поругание его Аристофаном вряд ли свободно от влияния ревнивых софистов. Однако все эти события отступают совершенно на задний план, по сравнению с проявлением страсти на политической почве.

Мы знаем, насколько вся история Греции заполнена и опустошена взаимным соперничеством. Мир. постоянно сменявшийся войной из-за ничтожных причин, наступал лишь тогда, когда племена, прежде всего, конечно, Афины и Спарта, были окончательно утомлены человеческими потерями. Во времена своего процветания они боролись и действовали единодушно, по крайней мере, против главного своего врага

81

– персов; позднее же, при грозящей опасности со стороны Македонии, греки, несмотря на учение Демосфена, не могли уже своевременно соединиться и таким образом обязаны падением своей самостоятельности и культуры, главным образом, национальной ревности.

Немногим меньше была партийная рознь и внутри отдельных государств; стоит, например, прочитать сатирика Аристофана, чтобы понять, с какой ненавистью относились тогда к политическому врагу. Афинянам принадлежит честь учреждения классического института, благодаря которому можно было обезвредить политического врага, или вообще человека, «имеющего грозящее свободе государства влияние». Мы говорим о тайном суде – «остракизме». Им поражен был Фемистокл и даже Аристид, и нет сомнения, что при голосовании в этом случае достаточно проявилась личная ревность.

Мы обходим историю Рима, где ревность встречается больше в отдельных личных случаях1, а затем во времена упадка (интересно лишь указать на братоубийство из ревности, на котором сказание о Ромуле и Реме основывает учреждение города).

Обратимся теперь к германской культуре; нельзя сказать, что в психологической конструкции германцев со времени классических народов произошла значительная перемена. Мы не наблюдаем здесь ни кратковременности аффектов примитивных народов, ни могущественного влияния страсти, как на Востоке. Отношение между аффектами и деятельностью интеллекта у кавказской расы осталось приблизительно одинаковым, в частности, каждая нация отличается своими особенностями; что касается силы различных аффектов, то культурное и историческое развитие оставило, конечно, свои следы. Во всяком случае история Германии дает нам очень богатый иллюстрирующий материал. Вряд ли под каким-либо

82

другим народом арийского происхождения демон зла с таким упорством расстилал раздор и ревность.

По мере развития культуры область действия ревности вообще передвинулась; в жизни каждого отдельного индивидуума она, по счастью, составляет исключение; в народных же событиях появление этой сильной страсти настолько часто, что с ней всегда приходится считаться. Психологически там и здесь нам приходится иметь дело с одним и тем же духовным явлением; массовое возбуждение1 замечается тогда, когда большая часть населения охвачена одной идеей и идентично направленным чувством. Известно, что в однородной толпе оно возникает легко, что взаимное внушение и одушевление, заражение страстью горячих крайних элементов более хладнокровными и пассивными людьми всегда возможно; здесь отпадают все задерживающие моменты и критические размышления, встающие перед каждым человеком в тишине одиночества. Если имеется общность аффекта, то он увлекает за собой только своей силой. Для того чтобы составить себе представление об импульсивной силе массовых аффектов, стоит лишь вспомнить: с какой быстротой в один момент после объявления войны французами в Германии распространилось национальное одушевление, или как сильно и всеобще было возбуждение умов у французов после прусской победы, вылившееся в призыве «Revanche pour Sadowa» и, наконец, как наиболее яркий пример, вспомним о заблуждении народных инстинктов в процессе Дрейфуса.

Само собой разумеется, что слово «ревность» нужно употреблять с осторожностью, не смешивая с ним, как это часто бывает в житейской речи, спора и несогласия. Споры в общественной жизни всегда были и будут, это понятно при существующей разнице интересов; прежде им на помощь приходили: или авторитет власти, или сила кулака; в настоящее время

83

имеются тысячи параграфов в законах, изобретаемых нашими парламентами в бесконечных и трудных заседаниях для того, чтобы по возможности сгладить их или совсем уничтожить. О ревности мы говорим лишь тогда, когда отсутствует, собственно, предмет спора или же когда ожесточенность спора не соответствует ценности объекта. «Ибо ревность появляется там, где нет оснований», могли бы мы сказать, несколько варьируя слова Гете: Борьба только за власть, борьба за низвержение врага, а не за какую-либо цель, характеризует ревность в политике. Она вызвала вечную слабость и несчастие немецкого народа – выборного государя, ибо ни один род не хотел дать другому преимущество в долгом господстве, как это было у соседних народов; она вызвала гибельное соперничество гфельфов и гибелинов; затем – Пруссии с Австрией, длительный раздор между рыцарями и горожанами, между родами и цехами (особенно продолжительный в Кельне, затем – в Брауншвейге и т. д.), и многое другое в том же роде. То же соперничество послужило причиной, проходящей через всю историю Германии, могущественной борьбы между папами и императорами1.

Озлобляющий спор за преимущество в улье национальной жизни бессмыслен и вреден. Участники его могут полагаться только на самих себя и должны бы друг друга поддерживать; причины спора – большей частью не слишком важные противоречия интересов при более или менее доброй воле могли бы быть легко улажены. Следующий признак ревности заключается в том, что, как мы уже знаем из прежнего, в ней отсутствует окончание, и должно отсутствовать, потому что не существует вполне определенной цели; потому, лишь тогда, когда наступили новые времена, новые в своей основе, когда на сцену выступили новые поколения, тогда мало-помалу погасло соперничество племен и положений. Как часто, однако, и этого не бывало! Разве бессмысленная вражда немецких

Geschichte und System der mittelalterlichen Weltanschaünng. Stuttgart, 1887.

84

князей между собой со времен Арминиуса не перешла из средневековья в наше время? – Она утихла лишь с «народной весной» 48-го года, под влиянием несравненного гения Бисмарка. Разве не пережили мы в новом государстве и психологически поучительнейшего опыта, как во время тридцатилетней войны, вспыхнул вновь антагонизм между католицизмом и протестантством, образовав могущественнейший Центр? К этому мы еще должны будем вернуться. И разве, наконец, в образовании партии «юнкеров» не отражается старый спор между дворянами и горожанами?

При всем том нельзя оставить без внимания почти невероятного психологического факта. Немецкая нация сама по себе не ревнива, во всяком случае в значительно меньшей степени, чем окружающие ее народности. Я пришел к этому заключению на основании двоякого опыта. Во-первых, потому, что до наполеоновских времен в Германии не замечалось ревнивого чувства по отношению к другим нациям. Благоговение перед французами, малодушная подчиненность и скромность немцев добисмарковского периода обратилась в поговорку; основывалось это в большей части на собственной слабости. Ревность, как мы знаем, проявляется только по отношению к тому, кого мы хотим оттолкнуть, вытеснить. Немцам прошлого времени это, конечно, по отношению к французам не могло и присниться. Позволено было им по меньшей мере чувство, свойственное и слабости, – зависть. Но и это чувство отсутствовало у немцев, конечно, если говорить о серьезной его форме. Факт, несомненно, почетный!

Затем, второе обстоятельство. Если бы немец сам по себе был ревнив, то это отражалось бы и в личной его жизни, в кругу его семьи. Обобщения этого рода из прошлого времени, к сожалению, очень скудны, больше всего мы обязаны Тациту, но он, по-видимому, идеализирует германца. Из Тацита мы узнаем, как удивлен был римлянин высокому положению, занимаемому у германцев женщиной. Полигамия встречалась

85

лишь изредка у князей; вместо похищения невесты передавался уж просто подарок отцу. Брачные нравы были безусловно целомудренны; молодые люди сохраняли свою чистоту до брака, хотя он и совершался в не слишком раннем возрасте. Особенно отмечается, что измена в браке наблюдалась редко и наказывалась за нее только жена. Этот факт, несомненно, указывает на отсутствие сильной ревнивой страсти.

О семейной жизни в собственно средние века имеются такие скудные сообщения, что почти невозможно судить о распространении ревнивого чувства. Ведь, в сущности, почти немыслимо составить себе суждение о распространении ревности и в настоящее время! Необыкновенные случаи, преступные события не показывают нам еще обычных отношений. Мы должны придерживаться исключительно того, что мы сами видим и чувствуем. Нет сомнения, что половая мораль в рыцарских замках и роскошных городах оставляла желать многого1, в городах развилась проституция и терпелась настолько, что высоким гостям городская дума даже представляла «свободный вход» в дома терпимости. «Среди рыцарей замечалась и измена в браке и многоженство; нетерпимо относились только мужья; нарушающих честь домашнего очага они имели право убивать или уродовать. Интимные связи, даже женатых людей, так называемые «amie»,

– нередко замужние женщины, – допускались не только обществом, но и законом (саксонцами и швабами). Подобные личности были менее всего презираемы». Наоборот, особенно успешные герои любви были, по-видимому, окружены удивлением и восторгом; приняв же во внимание, как громко и явно воспевались миннезингерами большей частью замужние женщины (впрочем, при строгом запрете упоминать действительные имена), вспомнив, какой нежностью окружалась тогда любовь; мы должны будем придти к заключению,

86

что дикая отталкивающая ревность вряд ли могла иметь место у этого народа1.

Понятно, что рыцари были бы весьма жалкими существами, что звучало бы насмешкой над истинным чувством, если бы при известных обстоятельствах не проявлялось бы у них совсем чувства ревности. Такого положения не было. Известно2, что рыцари крестовых походов, отправляясь в священную страну на долгое время, изливали свое ревнивое недоверие в отвратительном поступке, – замыкали Jntroitus vaginae запаянным замком3. И если мы обратимся опять к тому же, где так хорошо отражается народная душа, – к сказкам, то в немецком издании Siegfried-Brünhilde-Mythus мы увидим картину громадной демонической ревности, которая вряд ли уступает эллинскому сказанию о Медее. В известном собрании немецких народных сказок Scbwab’а, мы находим просто ужасающее количество подобных изображений, а именно, в рассказах: Hirlanda, Genoveva и императора Octavian’а, где, как несомненный лейтмотив, проходит разбуженная вероломным другом дикая ревность, в жертву которой приносится благородная и вполне невинная жена. Наконец, нам всем знакомы прекрасные собранные братьями Гримм сказки. Какая масса злых, ревнивых тещ и охваченных той же страстью братьев и сестер проходит перед нами!

Тем не менее, нельзя, конечно, предположить, что все эти отвратительные импульсы и чувства так же взволновали и разрушили народную душу, как в созданных фантазией образах. Народный поэт рисует преимущественно все необыкновенное, и под влиянием христианских мученических идей с особенной любовью останавливается на преследуемой невинности, типичное же и обыкновенное оставляется им в

2Срав. Ploss-Bartel, а. а. о. 5 Aufl. I Bd. S. 349 (Über Kenschheitsgürtel).

87

стороне (и изображается, обыкновенно, в баснях). Поэтому мы можем все-таки считать, что ревность не присуща немецкому темпераменту, как таковому, и меньше выражена у него, чем, например, у цыгана или итальянца. Если же государственная жизнь Германии больше, чем какого-либо другого государства, заполнена этой страстью, то, очевидно, имеются на то какие-то глубокие основания. Мы видим их и в резко выраженных особенностях характера отдельных немецких родов и в упорной привязанности к раз укоренившимся идеям и институтам, которую мы издавна восхваляли как «немецкую верность». Поэтому, когда реформация уже утвердилась, ее невозможно было устранить без особых усилий, даже путем принуждений и борьбы. К этому присоединяется еще

ито, что новейший индивидуализм1, провозгласивший в противоположность к классическому прошлому право личности в ответ на государственные запрещения, нигде так сильно не развит, как в Германии. О равномерной однородности, отличающей француза и англичанина, даже американца, – у немца не может быть и речи; так и язык его распадается на множество диалектов. В Германии замечается перепроизводство политических партий, но зато и разнообразие философских

ипоэтических школ.

Внастоящее время времена резкой ревности в политической жизни Германии отошли в прошлое, что вряд ли было бы, вообще, возможно, если бы ревность действительно была заложена в крови немцев. Тем не менее, современное наше развитие еще не открывает для Германии блестящих перспектив. Вместо одного большого конфликта возникло множество новых во внутренней жизни народа, а место национальной ревности заняла интернациональная, возрастающая с каждым годом, так что даже наиболее благоразумные элементы общества с трудом борются с ней.

88

Из неисчерпаемого материала, наконец, который доставляется нам современностью, мы можем выбрать для характеристики этого психологического явления лишь некоторые отдельные факты. Изучая историю ревности, мы можем с удовлетворением констатировать благоприятное изменение.

Духовный прогресс, как таковой, наука и искусство все больше изолируются от влияния человеческой слабости и страсти; чуждые друг другу нации соединяют свою научную и художественную деятельность для того, чтобы совместно использовать свои приобретения. «Шовинистические» моменты почти незаметны в таких великих событиях, как в свое время, например, открытие туберкулина Кохом, или в наше время завоевание воздуха управляемыми баллонами. Одно из последних, омраченных страстью движений, связанных с реформой музыки Рихардом Вагнером, отчасти было вызвано им самим. Борьба продолжалась в этом случае десятилетия, выливаясь то в яростную насмешку, то в личное преследование композитора и его приверженцев; даже воля и искреннее желание короля Людовика не могли помочь Вагнеру удержать за собой пост в Мюнхене; произведения, вызывающие в настоящее время наше восхищение, как «Тристан и Изольда», долгое время не были допущены на сцену. В Париже попытка представить только лишь «Лоэнгрина» или «Тангейзера» вызвала вспышку невероятной ярости. В настоящее время тот же композитор стоит во главе оперы во всех культурных странах. О недоброжелательстве нет больше и речи.

Почти то же самое произошло при попытке отрицания всего современного развития рисовального искусства и возвеличения совершенно противоположной художественной идеи. Ансельм Фейербах погиб в вечной борьбе и сознательном преследовании со стороны его критиков и противников. Тем не менее, так называемый «модернизм» победил, несмотря на злобу и насмешки; Бёклин, Тома, Либерман и др. являются теперь настоящими главарями и руководителями. Насколько легко и

89

охотно склоняется современное поколение перед авторитетами в чисто духовной области, настолько сильна дисциплина, которую тут сумели наложить на себя все народы!

Совершенно меняется картина, обнаруживаются упорные страсти и непримиримые противоречия, как только мы из сферы искусства и науки перенесем наш взгляд на арену политической и социальной борьбы. Сравнительно дружелюбно, хотя и упорно, протекала борьба современной женщины за ее профессиональную самостоятельность. О политическом ее равноправии мы умалчиваем; достижение же права на работу встретило резко враждебное отношение со стороны некоторых сословий ввиду их ревности и оскорбленного самолюбия.

Решительная борьба феодалов и патрициев с горожанами вылилась во время французской революции в такое кровопролитие, что вопрос колебался между быть или не быть; для длительного аффекта, как ревность, при таких обстоятельствах не могло быть больше места. Не менее сильно противоречие между буржуазией и пролетариатом нашего времени; но и здесь ревность – при глубокой пропасти, разделяющей оба элемента, – не должна бы появиться. Тем не менее, мы встречаемся здесь с самой ее худшей формой, а именно: систематическим преследованием. К последнему примешивается, конечно, и ощущение враждебности, вытекающее из резкого антагонизма интересов.

В наше время, наконец, мы видим наиболее яркое отражение этого чувства, оставившее в тени последовательностью и целесообразностью своего влияния все другие чувства подобного рода. Мы говорим об образовании партии центра. Наша работа чужда, конечно, всяких политических мотивов; потому в нашем изложении отнюдь не содержится критики справедливости, или несправедливости воззрений центра. Заметим кстати, что ревностью еще не объясняется, само собой разумеется, все положение вещей. Собственно, основанием центра

90