Психология ревности

между прочим, ответил утвердительно и глубоко добросовестный английский ученый Бэн; факт же, что при ненормальных условиях у так называемых «moral insanity», а теперь у вырождающихся алкоголиков, подобные кровожадные инстинкты имеются первично и что садизм ненормальных в половом отношении людей относится сюда же, необходимо признать во всяком случае.

Известный голландский этнолог Steinmeth1 постарался, однако, в своем большом тщательном исследовании обезоружить противников, указав, что первичная и беспричинная радость в жестокости по отношению к друзьям или близким людям вообще не может рассматриваться как нормальное чувство. Он доказывает, что всегда можно найти какую-нибудь причину, как, например, месть, влияние религиозных идей (на каковых основывается отвратительное стремление жителей Суматры к отрезанию головы), злопамятность, далее своего рода удовлетворение в чувстве могущества, когда можно подчинять и угнетать ближнего – причина, которая, между прочим, хорошо объясняет психологию индейцев Северной Америки; к этому присоединяется и особый род ощущений, раздражение нервов, наблюдаемое у грубых людей при производимых ими мучениях; ему соответствует и стремление некоторых читателей нашего времени к чтению сенсационных сообщений об убийствах и вообще всякой «порнографической» литературы. Наконец, очень важную роль играют и недомыслие и незнание всех последствий жестокости, как это видно при истязании животных взрослыми и еще более детьми. Одну из таких или подобных причин можно найти во всех случаях; кровожадность Нерона, который, как известно, наслаждался избиением своих подчиненных, несвойственна человеческой природе.

Представляет ли ревность собой именно такую третью причину чувства, заставляющую людей враждебно относить-

11

ся друг к другу, или же она вытекает, подобно стремлению к жестокости, из одного из прежде названных факторов, являющихся основами и рычагами большинства человеческих чувств и поступков? Происходит ли ревность прежде всего из личной вражды? Такое объяснение весьма приемлемо; чувство вражды к сопернику, конечно, скорее всего обнаружится тогда, когда победа в борьбе за горячо любимую женщину останется на его стороне, и нередко подобные драмы заканчиваются битвой насмерть. Но представляет ли в таком случае личная вражда причину ревности и не является ли она лишь следствием последней? Обратимся к другому жизненному случаю: теща охотно породнилась со своим зятем и полюбила его. По заключении брака она начинает, однако, ревновать дочь, которая дарит свою любовь исключительно супругу. В этом случае теща сознает вполне ясно, что, несмотря на чувство ревности, она не изменила своего хорошего отношения к зятю; чувство ревности возникло тут во всяком случае не на почве недоброжелательства. Более того, наблюдается и совершенно противоположное: если в Южной Америке, где негры презираются, негр отнимет у белого его жену или любовницу, или если знатная дама сойдется со своим кучером, то белый или знатный муж вряд ли начнут ревновать. Я уверен, что такая ревность наблюдается очень редко, вместо нее вырастает чувство мести, презрение или кровная вражда.

Насколько личная вражда является несущественной при возникновении ревности, видно из того, что, как известно, ревность иногда бывает направлена на «незнакомца», когда неверность жены только подозревается, соперник же неизвестен, или же когда ревность направляется на прежнего, теперь может уже давно умершего любовника жены. Психологически очень верно в этом смысле замечание романиста Кайзерлинга – специалиста в эротике – который словами своего героя, при рассказе друга о его помолвке, высказывает следующее: «он слушал с неудовольствием: мысль о красивой женщине, в

12

соединении с кем-нибудь другим, а не с ним самим, была ему всегда неприятна». Из этих примеров уже видно, что личное отношение к сопернику может сильно варьировать; можно любить своего конкурента, можно не знать совершенно его, можно относиться к нему с пренебрежением, так что ревность даже и не появляется, наконец, можно смертельно его ненавидеть. В этом, следовательно, отсутствует существеннейшая причина страсти.

Какова же роль самолюбия, личного интереса? Оно является сильнейшим рычагом всех человеческих поступков и под ним скрывается в сущности лишь тот естественный факт, что на всякое раздражение, на всякое переживание прежде всего реагирует человеческое Я, как целое. Потому-то все чувства приятны или неприятны именно по отношению к нашему Я. Даже альтруистические чувства, как любовь к ближнему, сострадание, наконец, половая любовь в смысле английского утилитаризма, могут быть сведены к тому же. Не должны ли мы отнести в эту громадную область также и ревность? При этом мы рассматриваем, конечно, то, что делает другой, но в сущности ведь под углом зрения нашего отношения к поступку.

Не страдает ли у той тещи в первую очередь самолюбие оттого, что новый член семьи так сильно отталкивает ее от сердца дочери? И, если у двух государственных чиновников служба одного идет лучше, не страдает ли прежде всего самолюбие другого? Конечно, это так; но возникает вопрос: имеем ли мы в этом случае дело с ревностью, или с каким-нибудь другим чувством, не является ли оскорбленное самолюбие – завистью? Ревнивы ли мы по отношению к богатству нашего ближнего? Конечно, нет, мы можем быть лишь завистливы в этом случае. Ревность может возникнуть по отношению к его манерам, к его величественному поведению, к его успехам в обществе, но не к его состоянию. Предположим, что тот удачный чиновник гениален, что он достигает поста министра, – будет ли и тогда его бывший сослуживец ревновать? В этом случае ревность

13

вряд ли допустима: министр обогнал по службе так много коллег, что один из них отнюдь не должен особенно об этом сокрушаться. Затем вспомним опять случай измены госпожи со слугой, которая должна была в значительной степени задеть самолюбие господина и тем не менее не вызвала чувства ревности. По отношению к выдвинувшемуся министру возникает совсем другое чувство, в котором и выражается оскорбленное самолюбие – зависть. Мы можем определить зависть следующим образом: 3ависть представляет собой соединенное с гневом сожаление о том, что другой обладает или достиг ценности, которую мы сами себе желали.

Самое существенное заключается в том, что мы с недоброжелательством относимся к добру нашего ближнего: больше в этом понятии не заключается ничего, особенно же ни стремления, ни желания. О ревности мы до сих пор знали, что в ней могут играть роль как личная вражда, так и оскорбленное самолюбие: но оба эти чувства несущественны, потому что при их участии и при ясном соперничестве ревность может всетаки не появиться, и обратно: без их участия, конечно не часто, может разгореться эта страсть.

Наше знакомство с ревностью очень поверхностно, и должно потому поближе посмотреть еще некоторые другие случаи из жизни. Актер может быть свидетелем успеха своего товарища по ремеслу при постановке на сцене какой-нибудь захватывающей драмы. Этот актер, даже если он в хороших отношениях со своим товарищем, даже если он сам пользуется успехом, не сможет окончательно освободиться от чувства ревности. (Конечно, предположив, что он честолюбив и с любовью относится к своему делу.) Каким же образом это возможно? Разве случилось что-либо особенное, разве успех товарища причинил ему какой-либо вред? Есть ли у него причина недоброжелательно относиться к ближнему? В данном случае нет ничего подобного. Приведем еще примеры. Немец- ко-американский писатель Sealsfield описал однажды чрез-

14

вычайно ярко бега, в которых 50–60 лет тому назад, когда это было еще ново, принимали участие пассажирские пароходы на Миссисипи. Суда следовали одно за другим, и каждое стремилось перегнать, стать впереди; большая часть публики принимала в этом живейшее участие, хотя борьба сопровождалась опасностью для жизни, потому что машины были доведены до сильнейшего напряжения паров. «Капитану одного из побеждаемых пароходов стало страшно – рассказывает Sealsfield

– его глаза были неподвижно устремлены на враждебное судно, перегнавшее со своей сильной машиной пять остальных. Он покраснел, позеленел, его зубы заскрежетали и впились судорожно в губы». Когда же машинист, осаждаемый несколькими женщинами и пожилым господином, открыл клапан, и «Washington» пришел на 2 минуты раньше, капитан стоял бледный, как известь, облитый холодным потом и с наполненными кровью глазами. Рассказчик, американский пассажир, напал на машиниста: «не сошел ли он с ума? Если бы не было капитана, он был бы убит; ведь это стоило мне тысячи долларов. Женщины были так злы, пожилой господин так сердит и холоден. Я не могу ничем помочь. Честь для меня выше всего».

В данном случае не играет роли ни определенная личность, ни реальная ценность, никто, особенно пассажиры, ничего не выигрывают, жизнь же тем не менее ставится на карту «во имя чести» или, лучше сказать, во имя усердия во время импровизированных бегов. Действительным agent provocateur является взаимная ревность пассажиров, но она увлекает почти всех участвующих, как ураган.

Одному из наших новейших драматургов Voumöller удалось в одной из своих драм (Любовники графини Арманьяк) изобразить всю силу любовной ревности, в другой еще лучше влияние могущества и возникшей на этой почве ревности, как единственной психологической проблемы. В этой своей драме, «конец герцога Бокканераса», честолюбивый человек не может перенести все увеличивающихся успехов своего полко-

15

водца и будущего тестя и решается, обождав отъезда адмирала в бой, снарядить другую флотилию для того, чтобы в критический момент, когда победа будет уже на стороне полководца, напасть на него с тылу и приготовить своим же таким образом тяжелое поражение. Более того, умный честолюбец понимает, что полководец может разгадать игру и что он должен пожертвовать жизнью, которая будет искуплением его поступка. Он любит своего благородного полководца и присягнул ему, но он не может вынести победного венца на его голове. Также и здесь, где автор положил в основу своей драмы психологию ревности, мы не замечаем совершенно личной вражды, или реальной ценности, как объекта соперничества, наоборот, совершенное благосостояние отвергается, в жертву приносится даже собственная жизнь; вся психика честолюбивого князя занята героическим желанием оттолкнуть от конкурента любовь народа. Как мотив, имеется лишь желание могущества, что и изображается в драме, по-моему, даже несколько слишком подробно.

Для психологического анализа этой замечательной и опасной страсти большое значение имеет также следующий факт: мы видим ее, как известно каждому и как ниже будет указано более подробно, вполне выраженной в мире животных, притом у относительно мало развитых животных. Для разъяснения приведем в данном месте лишь один пример, знакомый каждому собственнику собак. У меня жил долгое время крысолов, с которым я обычно прогуливался. При этом он бегал по собственному своему желанию, не заботясь обо мне, так что мне нередко приходилось его искать. Если же мне случалось по дороге встретиться с кем-нибудь, животное сразу меняло свое поведение, не отходило от меня ни на шаг, стараясь оттеснить меня от моего спутника и показать мне вдруг свою привязанность прыжками, лаем, помахиванием хвостом, словом, всякими выражениями собачьего сердца. Эта собака – в противоположность к другим из ее породы – была труслива и боялась

16

животных, но если какая-либо собака, даже много больше и сильнее ее, заходила к нам в дом, гнев ее не знал пределов. Она первая начинала нападение и вцеплялась в своего противника, ни чуточки не заботясь о собственных ранах. Этот вид взаимной ревности собак очень известен.

Но и поведение собаки в первом случае было совершенно ясно; она страдала от непривычного ей человеческого соперничества и всеми силами старалась показать свою тесную связь с господином.

Остановимся на этом и проанализируем то, что нам удалось констатировать.

Прежде всего несомненно, что ревность возникает при

борьбе, при конкуренции. Цель или предмет ее своеобразен и специфичен; стремление к собственному благополучию и самолюбие, с одной стороны, и чувство личной вражды, с другой, не играет здесь существенной роли, хотя они очень часто усиливают действие и следствие ревности.

Для того чтобы установить эту цель, мы должны еще исследовать область борьбы данного аффекта. Прежде всего мы должны исключить собственность, реальную ценность саму по себе; к этому стремится другое чувство, которое часто присоединяется к ревности, также вполне человечное, но менее благородное – зависть. Страсть, которую мы исследуем, почти без исключения сосредоточивается на деятельности. Причем здесь мы должны разграничить две большие области: во-пер- вых, ту, в которой ревность разыгрывается особенно часто и о которой мы при этом слове прежде всего думаем – любовь к существу другого пола (укажем кстати на половую любовь ненормальных людей к существу того же пола, отличающуюся особенно сильной и почти всегда наблюдаемой ревностью). Вторая область занята всеми остальными человеческими стремлениями, особенно же профессиональной деятельностью, должностью, спортом, затем не половыми родственными и дружескими отношениями людей, наукой и искусством и

17

наконец, и в далеко не малой степени, политической и национальной деятельностью.

Как известно, ревность при конкуренции проявляется тем реже, чем больше значения приобретают практические, реальные ценности. Купцы, ремесленники, даже политические партии ведут друг с другом жесточайшую борьбу. Первые, например, должны постоянно и внимательно следить за «конкуренцией», чтобы не отстать от нее. В этих случаях уничтожить конкурента лишь для того, чтобы выйти победителем, подобно тому, как герцог в нашей драме, вряд ли приходит им в голову. Наоборот, ассоциации гильдий и образование союзов в настоящее время стали даже необходимостью. Ревность действует там, где участвуют идеальные, чистые ценности чувства, где играет роль честь, положение в обществе, почести, научная гордость, а главное, разумеется, любовь.

Каково положение субъекта ревности? При разборе этого вопроса мы наталкиваемся на замечательные факты. Между причиной аффекта и его следствием развивается пропасть. Личность, за которую происходит борьба, первоначально является несущественной. Мы видели, что страсть разгорелась так же сильно, когда субъектами ее были пароходные машины; актера мучил лишь успех товарища; против его личности у него ничего не было. Ревнивый в любви может и не знать своего соперника. Впрочем, в таких случаях наблюдается еще особенность: удвоение субъекта страсти; ревность направляется тогда гораздо больше на субъекта, который является в то же время ее объектом, на супругу, супруга или вообще любимое существо. При неполовой любви, как известно, это встречается реже; теща направляет свой аффект главным образом на зятя, гораздо в меньшей степени на дочь, ревнивые братья и сестры возбуждены только друг против друга, но не против родителей. Кроме того, чувство, присоединяющееся при ревности в любовной страсти, совершенно различно от чувства собственно ревности; по отношению к супругу или возлюбленной под-

18

нимается еще недоверие или горечь за неверность. Впрочем, об этом мы поговорим в последней главе нашего сочинения.

Таким образом, при развитии чувства ревности личность, за которую ведется борьба, отодвигается, по-видимому, на задний план, именно тогда, когда деятельность сама по себе вызывает это чувство, как его вызывает, например, успех актера или полководца; у собаки присутствие всякого общества; мы наблюдаем, однако, факты, которые явно противоречат такому положению. Каким образом может тогда личность соперника играть такую крупную роль? Наш актер вряд ли страдал бы от ревности при успехе великой Дузе или Сормы, Зоненталя или Кайнца, или, наоборот, при счастливом дебюте какоголибо новичка. Он испытывал бы тут, скорее, редкое чувство «взаимной радости», совершенно противоположное чувству ревности. Ответ на такой вопрос совершенно ясен: соперник должен быть равным в конкуренции, но его личность не исчерпывает самого существенного. Негр, который показывает себя за деньги и в которого влюбляются белые девушки, может быть равным конкурентом, потому что в любви главную роль играет пол; молодой дебютант на сцене может стать со временем опасным конкурентом своему старшему коллеге.

Самое существенное зависит непосредственно от сущности чувства ревности вообще. Проанализировав чувство ревности на самом себе, мы прежде всего заметим общее неприятное волнение, очень похожее на чувство зависти, даже не вполне отделимое от него. Затем из комплекса переживаний выделяется второй, большей частью сильный импульс – желание оттеснить соперника и самому стать на его место. Ревность чиновника к своему коллеге выражается в том, что он желает стать на место последнего; капитан парохода стремился перегнать даже «Washington», наш герцог отдал свою жизнь за желание отнять у своего полководца его лавры; честолюбивый врач, слыша о многочисленной практике своего коллеги, стремится, чтобы пациенты перешли к нему. Этот импульс являет-

19

ся самым существенным в чувстве ревности. Когда же мелкий чиновник стремился оттеснить министра, а старый актер молодого коллегу, то ими руководит не чувство ревности; точно также и белый перестает ревновать девушку, которая забылась настолько, чтобы отдаться негру.

При более подробном анализе мы сможем констатировать еще некоторые особенности. Люди разных национальностей не могут быть соперниками в обыкновенном смысле слова; немец не хочет стать французом, и наоборот; но обоими владеет,

ксожалению, слишком сильное желание оттеснить друг друга от успешной политической и экономической жизни. Следя за преуспеванием друг друга глазами Аргуса, они развивают таким образом национальную ревность. В этом, конечно, нет ничего страшного, но опасность и своеобразность страсти заключается в том, что она развивается без всякой причины и цели, что она становится импульсивной.

Какой вред наносится в сущности актеру, если его товарищ с таким же правом, как и он, также «погреется немного в лучах солнца»? Какую пользу извлек герцог от того, что разлюбил друга, а не врага? Чего лишается ревнивый супруг, если его жена приветливо обращается с гостем? Что заставляет школьников стремиться взаимно обогнать друг друга в учении? На все эти вопросы имеется один ответ – тщеславие, стремление

кизвестному положению и значению. При более глубоком анализе мы заметим, что и в тщеславии главная роль принадлежит ревности. Наблюдения за детьми с их менее сложными душевными состояниями показывают нам это особенно ясно, и педагоги давно занимаются изучением этого вопроса на детях. Воля выражена в общем очень мало у ребенка, зато в нем нередко сильно развито стремление выдвинуться. Его тщеславие выражается в том, что он охотно сравнивает свою деятельность, свои отметки с деятельностью и отметками ближайшего конкурента, что он стремится непременно занять первое место. Он хочет, следовательно, оттеснить других детей, без

20