Психология ревности

иронически-враждебным отношением со стороны некоторых критиков (Керр и компания). Зудерман обвинял критику в грубости, и действительно в последней мы нередко не находим даже следов доброжелательства или родственности интересов. Автор рецензии стремится лишь к возможно большему блеску вокруг его собственной особы, он стремится приобрести славу своей блестящей сатирой и вызвать впечатление за счет поэта, в произведениях которого со злой иронией отмечаются только недостатки. Лишь после долгих лет, став «спокойнее и дружелюбнее» по собственному признанию, признает какой-нибудь Керр «блестящие ошибки» молодого Зудермана.

Ревность в этом случае может быть и не осознана, может проявиться инстинктивно, нередко остается даже впечатление, что причиной слишком резкой критики является святое рвение во имя идеалов искусства; замечательно, что в области живописи критика настоящего времени много мягче и существеннее; я думаю, что в виду того, что конкуренция при таком роде искусства для критика не существует; при драматическом же произведении он в глубине души может считать, что «так хорошо, или так дурно» мог бы написать также и он. Нередко бывает, что критики действительно принимаются за поэзию.

Несомненно, конечно, что упрек в ревности причиняется иногда и неправильно, так, постоянные жалобы на критика Лессинга были распространены несправедливо, хотя в свое время этот страстный борец, выступая против Вольтера и французов, заплатил дань ревности. По поводу Шиллера модным поэтом Эйленбургом в его замечательной речи было высказано, что вряд ли было бы возможно Шиллеру так наглядно рисовать в юности неблагородные страсти, если бы он сам был им вполне чужд. Такая точка зрения, не опровергающая идеализма великого драматурга, очень интересна именно потому, что ею доказывается, насколько ревность является общим челове-

51

ческим чувством. В юношеских произведениях Шиллера она действительно играет немалую роль.

Из известных подобных фактов в науке я напомню о том, как великий Кювье подавил расцвет создающего новую эру учения Ламарка и как он помешал личному успеху его значительного научного противника. Затем, вспомним о резком поведении Аггасица и его товарищей по отношению к Шимперу – основателю теории ледяного века и образования гор; о принижении философа венеле могущественным в то время Гегелем; с другой стороны, не менее известна месть Шопенгауэра за пренебрежение в «Профессорах философии», для которых слово «шарлантанизм» казалось ему слишком мягким. Кому знакома степень шопенгауэровского тщеславия, проскальзывающего почти на каждой странице его произведений, тот не станет сомневаться, что в основе такого уничтожающего мнения имелись не только существенные мотивы.

В конце средних веков парижской Сорбонне было брошено обвинение в том, что ее суждения всегда омрачены враждебностью и ревностью по отношению ко всему новому. В самое новейшее время известный раздор среди профессоров политической экономии в Берлине был вполне откровенно объяснен взаимной ревностью его участников. Еще яснее виден был тот же мотив в другой области, а именно при русско-японской войне во вражде русских полководцев. По-видимому, чрезвычайно строгое осуждение Стесселя военным судом было также не свободно от личной вражды, как в свое время отношение к Базелу и Уриху французских судей. Также и у немецких высших офицеров проявлялись столкновения на почве ревности во время войны с Францией, несмотря на сомнительную строгость дисциплины и равного у всех одушевления. Отдельные имена, например, Блюменталя и Штейнметца, как тихих противников Мольтке, указывались очень часто.

Повсюду, где следы аффекта всплывают наружу, ясно видно, что в глубине души огонь страсти разгорается очень часто.

52

Доказать существование ее в тихой буржуазной жизни труднее; лишь бесчисленные столкновения, неизбежные в каждом большом учреждении, указывают нам на присутствие этой человеческой слабости.

В рамки этих общих замечаний входит еще задача: проследить, каким путем чувство, первоначально являющееся лишь легким «колебанием» импульса к деятельности при наблюдении за участниками ее, нарастает и приобретает свою опасную силу.

Возможность подобного развития, по-моему, является одним из интереснейших явлений практической психологии. Общую теоретическую точку зрения изложить легко, зато трудно доказать ее в каждом отдельном случае, ибо никто не любит распространяться о мотивах этой в основе презираемой страсти. Первая причина заключается в силе чувства побуждающей причины. Сила любовной страсти может быть чрезвычайно велика, нередко можно заметить, что у такого человека в уме нет больше места ни для каких других мыслей; должность, призвание, даже семья остается в пренебрежении. Словом, несомненно, что любовь также и в ревности составляет собственно движущую силу.

Относительно другой категории ревности мы в первой главе уже указывали, что наибольшее значение имеет не ценность чувства при деятельности, профессии и т. д., а чисто человеческие отношения, образующиеся при этом. Тщеславие, имеющее особое значение, относится к степени оценки работы и почета, достигаемых профессиональной деятельностью, – к орденам, титулам, уважению и т. д. Разумеется, что в таких случаях дело идет не об истинной ревности, а о затронутом самолюбии и личных интересах, т. е. о зависти.

Такой первоначальный аффект претерпевает замечательные изменения и тяготение к беспокойству и страсти, благодаря сплетению обстоятельств, заложенных уже впрочем в первопричине его.

53

Прежде всего аффект получает характер сдержанного импульса, потому что мы стремимся и, понятно, без надежды на успех на место beatus possidens’а. Сдерживание активного стремления всегда действует раздражающе; для того, чтобы понять импульсивное желание в такой ситуации, представим себе те мучения, которые претерпевает жаждущий, когда он часами отказывается от стоящей перед ним воды, или вообразим голодных рабочих перед лавкой с хлебом. – Золя изобразил с необычайной пластической силой такое настроение в своем романе «Жерминаль»; – наконец вспомним об ужасной мести, к которой так часто приводит неразделенная любовь (без ревности). Я не могу избавиться от воспоминания кровавой драмы, которая разыгралась недавно на моих глазах, об убийстве, совершенном молодым, порядочным парнем только потому, что девушка, склонявшаяся вначале к его ухаживаниям, в конце концов отказалась отдаться ему.

Первое внутреннее беспокойство еще повышается дальнейшим ожиданием, постоянной неуверенностью, которая проходит через всю ситуацию соперничества. Так как соперничество продолжается многие годы и так как дело идет о регулярно повторяющейся деятельности, то ревнивый привыкает вскоре выслеживать и выжидать. что предпримет его конкурент. Достигнет ли он новых успехов? Захватит ли он опять то, к чему мы сами так стремимся, – например любимую роль на сцене, или приблизится ли он к любимому нами человеку и т. д. Ревнивый об этом ничего не знает, потому что не может же он читать в душе другого или явиться господином тех обстоятельств и условий, которые управляют действиями его конкурента.

Особенность этой ситуации заключается в том, что в ней обычно нет конца. В конце концов после долгих лет конкурент может исчезнуть, уйти, успехи его могут прекратиться, но если предрасположение к ревности имеется, то вскоре представятся новые случаи для конкуренции и новые толчки к беспокойству. Таким образом ревность излечивается очень редко.

54

В любовной ревности удваивается еще это беспокойство от неуверенности, так как помимо соперника ревнивому приходится еще боязливо исследовать душу возлюбленной, он бодрствует над ней, следит недоверчиво за всеми ее поступками. Мы знаем, что всякое ожидание, всякая неуверенность возбуждает и спутывает нашу психику, как и всякая категория «незаконченных представлений»; мне самому1 случилось это доказать несколько лет тому назад при психологическом исследовании так называемых навязчивых идей и навязчивых импульсов. «Рви меня раскаленными щипцами, руби мое лицо, бей меня свистящими бичами, но ждать, ждать не заставляй меня» – так описывает Гейне муку ожидания, истощающее нетерпение.

Этим, однако, не заканчивается беспокойство и душевная борьба. Ревность побуждает свою жертву к самоупрекам; она кажется самому субъекту неблагородной и глупой, поскольку дело идет о лучших людях. Именно потому, что сознаться в ней самому себе трудно, другим же невозможно, ревнивый, если он хочет дать выход своему импульсу, принужден прибегнуть к окольным путям и уловкам. Случай с герцогом Боккара служит этому классическим примером. Он напал и разрушил, припомним, свою собственную флотилию, построив в тайне другие корабли. Понятно, что успех таких махинаций всегда сомнителен и начавший их трусит, что его беззакония будут еще открыты. Отсюда раздор в себе самом с лучшей стороной нашего Я и неуверенность.

Наконец, last not least, и конкурент защищает свою партию. Во всяком случае возникает недовольство и вражда. Как пример, приведем известные отношения между тещей и зятем или невесткой на почве ревности. По обычаю, быть может на этом основанному, некоторых первобытных народов полагается, чтобы тотчас после заключения брака обе стороны больше не видались и не разговаривали друг с другом; они должны

55

спрятаться, если случайно их пути сойдутся. У китайцев строгое обращение и подчинение невестки являются народным обычаем (цитировано по Gray Katscher’у), энергичные молодые женщины оказывают, однако, сопротивление, и несколькими буйными сценами удается им получить самостоятельность. Как бы там ни было, недовольство конкурентом сопровождает ревность, как ее тень – новый и последний могущественный момент при том беспокойстве, которое возбуждается этой страстью.

Перед нашими глазами прошла длинная цепь неприятных и беспокойных ощущений. Понятно потому, что «муки ревности» вошли в пословицу, хотя подразумевается при этом обычно лишь любовная ревность. Чувство таким образом искусственно возрастает из небольших задатков. Кто однажды серьезно отдался ему, того оно никогда больше не выпустит из своих пут.

Понятно также, почему ревность так часто заканчивается насилием. Все эти муки не находят естественного конца, и потому предпочитается «ужасный конец бесконечному ужасу». В любовной ревности нередко наряду с внутренним беспокойством и неудовлетворенной чувственностью действует еще дикая месть. В сущности ведь непонятно, как мы к этому ни привыкли, что ревнивец не находит другого исхода или наказания при действительной или подозреваемой измене в браке, чем убийство любимого существа или же любовника. Не кажется ли нам варварским, если образованный, обеспеченный человек средних лет в одно прекрасное утро убивает себя и любимую женщину исключительно потому, что она не хочет выйти за него замуж. Подобная шумная история произошла год тому назад в Штутгарте: герой ее был художник или музыкант, героиня – актриса придворного театра.

Мотив совершенно ясен: «мужчина не может вынести мысли», что другой хотя бы после смерти будет владеть любимой им женщиной. Подобный поступок со стороны здраво-

56

мыслящего человека является полнейшей бессмыслицей. Едва ли имеется какой-либо другой повод, за исключением поединка, где так легко сознательно приносится в жертву жизнь другого человека, к тому же наиболее близкого. Максима «cherchez la femme» при всевозможных спорах и ссорах указывает, насколько часты подобные ситуации. Еще ужаснее случай, который удалось мне недавно проследить в деталях: молодой человек совершил небольшое преступление и не нашел иного выхода, как покончить с собой. До самоубийства он под каким-то предлогом призвал к себе свою невесту и, не говоря ей ни слова, напал на нее сзади с кинжалом. Девушке удалось, по счастью, спастись. Мотив его преступления заключается в той мысли, что девушка не должна принадлежать никому.

Лучше всего сложная душевная борьба в этой области иллюстрируется тонкими психологическими заключениями поэтов. Силу страсти у благородного от природы человека художественно пластически изобразил Шекспир в «Отелло», затем Геббель (например в «Женовеве»). Этот роман дает возможность углубиться в детали вопроса, и потому меня больше привлек анализ проблемы ревности в романе «Даниил Клингманн» Вильгельма Гегелера (напечатанный в Westermanns Monatsheften, 1903).

Тщательно мотивируется в этом романе постоянное нарастание враждебной ревности между двумя братьями, пока, наконец, не совершается та ужасная трагедия над одним из них, на которой построено все действие. Героем романа является протестантский священник, духовно очень развитый и несомненно хороший человек, но скрытный, угловатый в своих движениях, робкий и задумчивый; к тому же долгое время болевший и потому очень слабый. Полную противоположность ему представляет младший брат, здоровый, жизнерадостный, приветливый, желанный гость всюду и физически – воплощение красивой, цветущей мужественности; в силу своего темперамента он становится естественно офицером. Мать отдает ему всю свою нежность, Даниил отходит на задний план; с раннего

57

детства братья не умеют понять друг друга, ссорятся и спорят; понятно, что старшего брата мучит не только властная натура брата, но и отдаваемое ему всюду предпочтение. Когда братья вырастают, отношения их не меняются; если младший брат делает долги, старший испытывает своего рода удовлетворение, помогая заплатить их. Но как только это повторяется, он отказывает категорически в помощи, и младший брат принужден снять столь любимый офицерский мундир, отвечая Даниилу немалой злобой за его мелкий эгоизм.

Тут-то и является самое роковое – женщина. Отставной офицер вскоре освобождает из разбойничьих рук молодую, красивую и богатую девушку, будучи сам тяжело ранен. Свою давнишнюю склонность к девушке он проявляет самоуверенным и слишком оттененным чувственностью поведением. Скорее оттолкнутая, чем привлеченная этим девушка приближается к более взрослому Даниилу, одухотворенные проповеди которого давно уж заставляли звенеть родственные струны ее души. Впрочем, ей удается лишь с трудом покорить замкнутого, робкого, почти отталкивающего ее человека. И когда пастор, смягченный своим счастьем, решившись еще во время болезни примириться с братом, так и поступает, тогда-то отвергнутого охватывает ярость. Он не верит пастору, думает, что тот унизил его, представив, как легкомысленного плутника, и сам подольстился к девушке. Его ярость и презрение выливаются в жестокий удар, нанесенный пастору, от которого последний падает на землю. «Так должна бы тебя видеть твоя невеста», – говорит он иронически распростертому на полу брату.

Последний молчит, и младший брат уезжает. Брак, однако, не выходит счастливым. Даниил остается скрытным, робким, неуклюжим в обществе. Вынужденная одинокая жизнь, раздражительность мужа и многое другое вызывают недовольство и постепенное отчуждение молодой женщины. В этом опасном периоде появляется вновь блестящий и не скрывающий своей страсти младший брат; его горячие признания

58

вызывают сначала сострадание, а затем все больше внимания у молодой женщины. Она, однако, не хочет обмана, не хочет бегства. Брат должен потребовать ее у мужа, должен с ним объясниться. Это совершается с иронией, презрением и вызовом, вечером в одиноком месте возле реки. Тогда-то разгорается ярость молодого пастора.

И без того «страдал он со времени возвращения брата невероятно. Он ненавидит его теперь, как жертва – своего палача. Каждый кусок пищи обращался для него в желчь, если Фриц – брат – сидел с ними за одним столом; его жена казалась ему оскверненной, если он на нее смотрел»... «Он давно уж ненавидел брата и жаждал его смерти. Тут он вскрикивает: «Господи, помоги мне! Иди сюда», бросается на Фрица со страшной силой и ударяет его голову о стенку скамейки, «так, что затылок раскололся, как полено». Затем он бросается на колени и кричит: «Господи, благодарю Тебя». Труп же он с отвращением бросает в реку. Ничего не было открыто, предполагалось, что Фриц утонул в реке. С внутренним ужасом перед самим собой и страхом перед открытием продолжает он жить; чувство самосохранения побеждает, он хранит строго свою тайну, только становится очень нервным и мучит окружающих больше, чем обыкновенно. Жена его, ожидавшая в то время ребенка, примирилась с ним; она вновь, как в первое время брака, становится мягкой и любящей, что не изменяется даже тогда, когда она узнает о случившемся ужасе из диких признаний мужа во сне. Он ведь сделал это из любви к ней. Наконец, когда несмотря на все преследования, постоянно кроткая его жена мучается тяжкими родами, разбивается лед и в час раскаяния он сознается перед своей женой в преступлении; она утешает его; и постепенно приближается он к наказанию, обвиняет сам себя перед судом и проходит через тюремное заключение.

Мы не имеем возможности ближе подойти к оценке поэзии с ее многочисленными и точно схваченными психологи-

59

ческими особенностями, поскольку я знаю, нет больше новых романов, которые с такой точностью и потрясающей правдой описывали бы медленное нарастание и разрушающее влияние братской ревности вплоть до ее разряжения.

И даже в нашей книге, как я полагаю, многое передано было яснее и отчасти в другом освещении, чем было до сих пор описано. В кратких словах изложу я те выводы, к которым мы пришли:

Во-первых. До сих пор предполагалось, что ревность всегда появляется как очень редкая страсть. Мы пришли к заключению, что она свойственна почти всем людям как относительно слабое чувство. В отнюдь немногочисленных случаях, где она возрастает, – совершается это постепенно, – и лишь много реже внезапно, как у Отелло, – притом же гораздо менее вследствие свойственной чувству способности повышается, чем вследствие роковой силы обстоятельств, среди которых оно развивается

ивыражается. Лишь вначале аффект этот является импульсивным, впоследствии на первом месте появляется грызущие

итяжелые фантастические образы. Больше чем где-либо применимо здесь положение «principiis obsta» (берегись начала) и поэтому вполне справедливо педагогическое требование удерживать развитие тщеславия у детей и юношей.

Во-вторых. Давно известно, что аффект является мучительным внутри нас и раздражающим наружу. Он поэтому обусловливает недовольство и ссору вплоть до насилия.

В-третьих. Влияние человеческого общества определяется общностью работы. В этом содержится серьезная опасность столкновения, основанная на эгоизме и личной вражде. Сюда присоединяется еще эта замечательная страсть, создающая вначале немотивированно новый элемент вражды. Последний берет свое начало из общего свойства чувств – всегда соединяться с импульсом к деятельности, поэтому не можем мы наблюдать интересную для нас работу без стремления принять в ней участие. Мы лишь с трудом переносим в таком случае

60