Замковый камень византинизма. Историко-правовое исследование причин гибели Византии в связи с дискуссиями о политическом будущем России. Монография

ственной власти, а не против нее, как было до сих пор. У него появлялась возможность придать государству, наконец, вероисповедное единство, так как это было на заре Рима при Ромуле. Для разноплеменного Рима обретение какой-то степени единства, как позже и для Византии, было важнейшим условием выживания. Собственно говоря, Константин не делал в отношении христианства ничего нового, чего бы не знала римская государственная традиция. Не этим он вызывает уважение как великий государственный деятель, а тем изяществом и быстротой, с которой сумел подчинить себе свободную и независимую христианскую церковь, еще совсем недавно мужественно шедшую на плаху во время гонений, а всего через 10 лет после этого уже полностью сотрудничавшую с государством, всячески поддерживавшую и прославляющую его. Тут действительно нужен недюжинный талант политического деятеля и особая способность договариваться.

Каков же был интерес церкви в этой сделке? Мотивация клира понятным образом реконструируется через достигнутый результат. Апостольская церковь первых веков была чисто духовной величиной, общиной (экклезией), не обладавшей никакой правосубъектностью в рамках официального правопорядка, следовательно, не обладавшей и собственным церковным имуществом. Дары и иное имущество, которое оставляли и приносили в церковь прихожане, считалось имуществом Бога, а не церкви и могло быть использовано только непосредственно во время богослужения, а помимо него на благотворительные нужды. Как каждая христианская община не составляла корпорации и не была юридическим лицом, так и вся церковь в целом не представляла собой какого-либо организационноадминистративного единства. Церковь была совокупностью независимых и разрозненных общин. Руководитель общины — епископ избирался из наиболее достойных прихожан, после чего рукополагался епископом соседнего города. Вполне демократичный порядок1.

1Зом Рудольф. Церковный строй в первые века христианства / Пер. с нем. А. Петровского, П. Флоренского; Заозерский Н. А. О сущности церковного права (против воззрений проф. Рудольфа Зома). СПб.: «Издательство Олега Абышко», 2005.

После реформ Константина христианские общины получили права юридического лица, у них появилась возможность приживать и накапливать имущество, принимать в дар, по завещанию от прихожан и выдачи от государства. Сама церковь превратилась в хорошо структурированный административный аппарат, с внутренним чиновничеством и, главное, правом вершить правосудие. Епископы перестали избираться прихожанами и превратились в церковных чиновников. Итак, церковью по сделке были получены гражданские права и имущество, гарантии безопасности и материального благополучия, а также власть, характер которой не божественный, а вполне обычный, земной. Но этот вывод недостаточен, невозможно все объяснить греховной человеческой природой, жаждой власти или материального достатка, по отношению к церкви, которая только что прошла через тягчайшие испытания. Для такого поведения должен был быть какойто более серьезный мотив.

И он, безусловно, был и находился, как представляется, в неопределенности вероучения. Внутри христианской общины не было согласия по основным догматическим вопросам, в связи с чем ересь арианства разливалась по всей империи в то же самое время, когда происходил процесс легализации самой религии. Константин до определенного времени, проявляя политический такт, не вмешивался в споры. Но, вероятнее всего, он готовил политическую почву, интегрируя высший клир в лоно государства и выбирая, на какую силу поставить — епископа Ария, представлявшего арианство, или дьякона александрийской церкви Афанасия, ставшего позже отцом церкви и возглавлявшего православную партию. Как известно, на Первом Вселенском соборе арианство и его вожди были осуждены и Константин деятельно взялся исполнять постановления собора, касающиеся осуждения виновных. Арий и епископы, преданные анафеме, были направлены в ссылку, а еретические сочинения сожжены.

С внешней стороны события по огосударствлению церкви и арианские споры были никак не связаны друг с другом, но в истории таких совпадений просто не бывает, чтобы два эпохальных события, определивших ход мировой истории, происходивших в одном месте и в одно время, не были связаны друг с другом. Поскольку апостольские времена прошли и для христианских общин уже не было непререкаемых авторитетов в тол-

ковании слова Божия, постольку была открыта дорога для любого честолюбца в применении своих талантов по толкованию догматических вопросов. Руководству христианских общин понадобилась репрессивная мощь государства для насаждения единомыслия среди своей паствы. Со стороны Константина условием поддержки могла быть выдвинута обязательность интеграции христианских общин в государство и полная поддержка церкви, уже обновленной и юридизированной по образцу римской корпорации, всех государственных начинаний. Этим и может быть объяснена буквально сверхзвуковая скорость объединения недавних непримиримых врагов (по историческим меркам).

Фактически это означало, что апостольская церковь не смогла создать внутри себя таких форм, в которых могли бы решаться сложные догматические вопросы и определяться единство вероучения. Обращаясь к государству, церковь снимала с себя ответственность за вероучение и перекладывала его на плечи государства. Плохо это или хорошо, судить не нам, но, делая это, обращаясь к государственной воле, церковь лишала себя нравственной высоты, которая превозносила ее над государством в период гонений. Самим этим актом церковь принимала государство таким, какое оно есть, как силу более высокую, нежели она сама, к которой она прибегает за покровительством. Из этого положения и возникает санкционирование со стороны церкви византийской формы государства как непреложно правильной и единственно возможной. Нам это позволит дополнить соответствующим образом определение византинизма. Византинизм есть такая разновидность государственно-правовой формы, при которой правящей элитой осознанно ограничивается развитие в обществе идеи справедливости в пользу идеи власти, а церковь своим авторитетом санкционирует такой государственно-правовой порядок.

Ну а если ответственность за вероучение была делегирована государству, то государство не замедлило показать, как оно способно быстро и эффективно распорядиться этим правом. Вскоре после событий Никейского собора Константин передумал поддерживать православный догмат о единосущии первого и второго лиц Троицы и дал развитие арианству, вернув из ссылки Ария и сослав в 336 году Афанасия. Арианство на долгие годы стало господствующим учением церкви. Потом в истории

Византийской империи эта ситуация множество раз повторялась по мелким и большим поводам, как только церковная политика расходилась с государственной, император быстро указывал, как надо правильно понимать вероучение, в этом смысле чего стоит только один период иконоборчества. Такого рода события как раз и были закономерным следствием признания со стороны церкви своей социальной вторичности по сравнению с государством.

11.2.2.Государственно-правовая интерпретация основного принципа византинизма

Тот факт, что сговор между церковью и государством произошел именно на почве бессилия клира в деле обеспечения единства вероучения, убеждает нас и VI новелла Юстиниана, являющаяся ядром византийской государственной идеологии. Сначала надо привести сам текст преамбулы, на который, как правило, ссылаются в усеченном виде, а правовое значение он имеет только будучи приведенным в полном объеме.

«Величайшими у людей дарами Божиими, данными свыше по человеколюбию, являются священство и царство. Первое служит делам божественным, второе начальствует и наблюдает над делами человеческими; и то, и другое происходит от одного начала и гармонично обустраивает жизнь человеческую — и ничто так не важно для царствующих, как почет иереев, которые за них вечно молят Бога. Ибо если первое будет совершенно безукоризненным и удостоится у Бога благорасположения, а второе будет по справедливости и подобающим образом обустраивать порученное ему государство, то наступит некое доброе согласие, которое обеспечит все какие ни есть блага роду человеческому. Поэтому мы усерднейшим образом печемся как о догматах божественной истины, так и о почете иереев, при наличии и вследствие которого, мы уверены, нам будут дарованы от Бога великие блага — причем те из них, которые уже имеются, мы сохраним в целости, а те, что мы до сих пор не получили, приобретем. Но все это может совершиться по-доброму и подобающим образом только если делу будет положено достойное и богоугодное начало. А оно, как мы полагаем, возможно лишь при соблюдении священных канонов, каковое нам заповедали истинно воспеваемые и поклоняе-

мые самовидцы и сподвижники Бога Слова — апостолы, а святые отцы сохранили и протолковали»1.

Теперь можно прокомментировать различные части этого текста. Вот место из новеллы (единственное, кстати), где император говорит о том, как он видит государственные задачи в отношении церкви: «…мы усерднейшим образом печемся как о догматах божественной истины, так и о почете иереев, при наличии и вследствие которого, мы уверены, нам будут дарованы от Бога великие блага». То есть попечение о догматах и о почете иереев есть единственные две государственные задачи в отношении церкви. Иными словами, отказ церкви от ответственности за догматическую работу, который ярко проявился в начале IV века, принял характер законодательной нормы уже в начале VI века. Этот факт может означать только одно: изначально, в момент своей государственной легализации, церковь осознанно пошла на этот шаг, его правильность никогда не подвергалась сомнению, и он является подлинной идеологией византинизма. Здесь речи не только не может идти о какой-то форме согласия между церковью и государством, а речь должна идти о том, что государство принимает на себя церковные функции и несет за них ответственность. Ну и почет иереев, как государственную задачу мы также должны отметить восклицательным знаком. Что нам это дает для понимания сущности византинизма? Церковь не только санкционирует государственно-правовой порядок, направленный на ограничение развития идеи справедливости в обществе, но и отказывается в пользу государства от осуществления своей основной функции — догматической.

Исследуем дальше тест новеллы: «…все это может совершиться по-доброму и подобающим образом (Бога великие блага. — А. К.) только если делу будет положено достойное и богоугодное начало. А оно, как мы полагаем, возможно лишь при соблюдении священных канонов…». Эти слова из самого окончания преамбулы логично перетекают в установления первой главы, которая начинается так: «Итак, всецело следуя божественным канонам, мы постановляем, чтобы всякий приводимый на епископское

1Максимович К. А. Церковные новеллы св. императора Юстиниана I (527– 565 гг.) в современном русском переводе: Из опыта работы над проектом. Вестник ПСТГУ. I: Богословие. Философия. 2007. Вып. 17. С. 30–31.

рукоположение…». Такая правовая формула «следуя канонам, мы постановляем», примененная в этой новелле по частному поводу, но имеющая универсальное правовое значение в Византии, свидетельствует о том, что церковь вполне осознанно отдала дело собственного устроения и своей паствы в руки государства, с его опорой на репрессивный аппарат. И вновь надо указать, что это положение — совершенно логичное следствие эдикта Константина от 324 года о верховенстве христианства.

И здесь совершенно естественно возникает вопрос: если в базовом тексте, являющем византийскую «симфонию», все церковные функции отданы на откуп государству, то что же остается самой церкви-то в деле органичного обустройства священством и царством человеческой жизни, как сказано в первых строках новеллы? На первый взгляд — ничего. Но это не так. «Первое (священство. — А. К.) служит делам божественным, второе (царство. — А. К.) начальствует и наблюдает над делами человеческими; и то, и другое происходит от одного начала и гармонично обустраивает жизнь человеческую — и ничто так не важно для царствующих, как почет иереев, которые за них вечно молят Бога». Строго говоря, в главной формуле византинизма функция церкви закреплена только одна — это молиться за власть и ее главу. Такое положение можно было бы счесть недоразумением слишком поэтизированного текста новеллы, если бы не было известно, что в византийской (включая российскую) практике именно это положение и является главной формой, в которой воплощается органическое единство священство и царства. И именно эта формула позволяет утверждать, что в рамках симфонийного единства у церкви есть всего одно право (оно же и обязанность) — восхвалять власть, все остальные права находятся у государства. Эта формула является основой того факта, что в рамках византийской государственной формы церковь вынуждена санкционировать своим авторитетом любые действия власти. Ведь второй стороной формулы является «почет иереев», то есть их материальное положение. Это далеко не случайно увязано в единой правовой форме, поскольку чем больше молитв за императора, тем больше почета у иереев, тем лучше осуществляется церковью ее единственная функция. Вновь мы видим прямую линию совпадения с реформами Константина: благосклонность клира к государственной власти прямо увязана с его материальным положением.

турных кодов Константинополя, вмещается вполне понятный и подсказываемый здравым смыслом выход. Состоит он в необходимости не принимать византинизм и не отрицать его, а преодолевать. От Византии и византинизма в нашей жизни мы отказаться не можем, поскольку слишком густо она замешана на их питательном бульоне. Религиозная культура насквозь византийская (с русским лицом, разумеется); государственный чиновник полностью имперский, как и система права и правосудия; как и способы управления и даже мышления. В таких обстоятельствах рвать живую ткань культуры, прежде всего государственноправовой, означает обречь всю социальную систему на новые и тяжкие перегрузки, которых она может и не выдержать, тем более, что в последние годы она и так серьезно измучена бессмысленным и беспощадным управлением.

Преодоление предполагает сохранение всего того хорошего, что было и есть в существующей государственно-правовой форме, и отказ от всего отжившего, мешающего свободному развитию народа1. Такой подход позволит сохранить преемственность между старым и новым, с одной стороны, а с другой — обеспечит рост новых институтов необходимым запасом исторического времени для своего органичного развития. Самое главное, идеология преодоления заставит внести в окостеневшую византийскую форму необходимую динамику и элемент развития, чего она лишена по своему существу.

11.3.1. Десакрализация государства

Теперь возникает вопрос — на каких путях искать преодоления византинизма? И здесь путь в целом понятен. Не раз уже в российском интеллектуальном пространстве ставился вопрос о том, что идея освящения религией государства есть, по сути своей, языческая идея, унаследованная Византией от имперского Рима2.

1Примерно так же мысль выражена в книге: Голубев С. А., Миронов В. Б. Битвы цивилизаций: Битвы цивилизаций / С. А. Голубев; Русь между Югом, Востоком и Западом / В. Б. Миронов, С. А. Голубев. М: 2009. С. 395–421.

2Эта линия осмысления проблемы восходит к В. Соловьеву. Из современных ученых, как представляется, тему наиболее полно исследовал С. С. Хоружий.

Действие этой идеи в социуме неизбежно влечет за собой разворот алгоритма возникновения абсолютной монархии, кто бы ни стоял во главе ее — император, генеральный секретарь или президент. Если государство обожествляется (но не обожается), то оно автоматически встает и над церковью и над народом, с одной стороны, задавливая своим весом идею высшей истины, которую хранит церковь, с другой стороны, уничтожая плацдарм для развития идеи справедливости, носителем и питательной средой которой является простой народ.

Акт десакрализации предполагает лишение государства априорной нравственной санкции со стороны церкви. Не всякое государство хорошо, а только такое, которое действительно служит делу добра, не уклоняясь от него. Вполне понятная грань между византинизмом и «не-византинизмом» проходит именно в понятии априорности нравственной санкции, придаваемой церковью государству. Ведь если церковь имеет возможность одобрять или не одобрять действия государства, только тогда восстанавливается правильная пропорция в отношениях между ними, но такое положение вещей предполагает, по меньшей мере, признание того, что государство также может быть греховным и служить делу зла, а не добра. Надо сказать, что с точки зрения формальной Русская Православная Церковь уже сделала этот шаг в своих «Основах социальной доктрины», сказав следующее. «Церковь сохраняет лояльность государству, но выше требования лояльности стоит Божественная заповедь: совершать дело спасения людей в любых условиях и при любых обстоятельствах. Если власть принуждает православных верующих к отступлению от Христа и Его Церкви, а также к греховным, душевредным деяниям, Церковь должна отказать государству в повиновении»1. По сути, в этих положениях (а их много в содержании самой доктрины) сформулирован отказ от того идеала «симфонии», как он сформировался и понимался в Византии. Русская Православная Церковь в ее сегодняшнем состоянии совершила свой решительный шаг к лишению государства априорной нравственной санкции, тем самым разорвав губительную византийскую петлю, набро-

1Основы социальной концепции Русской Православной Церкви. М.: Отдел внешних церковных связей Московского Патриархата, 2008. С. 61.

шенную на шею народа и ведущую к гибели всех — государство, церковь, народ. Дело за государством!

А вот с этим не так понятно. С одной стороны, наше государство формально является светским, где церковь отделена от него, с другой же стороны, идея власти в нем достигла такого размаха и всеохватности, что каких-либо форм проявления самостоятельности в жизни церкви и народа оно принципиально не терпит. Вместе с тем, сегодня, после принятия новой социальной доктрины РПЦ, ситуация для государства складывается уже иная, нежели когда бы то ни было ранее, по крайней мере, начиная с конца XV века, когда доктрина византинизма была сформулирована на русской почве старцем Филофеем. Ведь прямым следствием лишения государства априорной нравственной санкции со стороны церкви является признание того фундаментального факта, что государство не является главной ценностью в системе социальных отношений. Мысль эта для российского политического сознания может оказаться не просто революционной, но и крайне мучительной, в буквальном смысле неподъемной. Более чем пятивековая традиция существования в режиме, когда государству «все дозволено» в отношении церкви и народа, может стать непреодолимым препятствием для трансформации сознания политического класса России.

11.3.2. Возможные формы взаимодействия церкви и государства

В какие же исторически выработанные формы отношений между церковью и государством вмещается современный «отказ государству в повиновении»? Обратимся к тем формам отношений между государством и церковью, которые выработала мировая история: цезаропапизм; папоцезаризм; симфонизм1.

Первая форма — цезаропапизм характеризуется превалированием государственной власти над церковной, при которой роль церкви, по сути, сводится к обеспечению нравственного оправдания государства в глазах населения. Государство здесь стано-

1Очень ясные характеристики этих форм с метафизических позиций даны у Шулевского Н. Б. См.: «Сосредоточенность» как метагосударственный императив русского самосознания. Как монография. Экономическая теория в XXI веке. Национальная экономика и социум. М.: Экономистъ, 2007.