Замковый камень византинизма. Историко-правовое исследование причин гибели Византии в связи с дискуссиями о политическом будущем России. Монография

поэтому византинизм следует определять через отсутствие в социуме идеи справедливости, которая в предшествовавшей римской государственной традиции существовала и энергично развивалась. Если римская политико-правовая реальность включала

всебя осуществившуюся идею справедливости, то византийская содержала ее в снятом виде. В общественной жизни это выливалось в то явление, которое выше было названо двухконтурностью правовой системы. С одной стороны, была высокоразвитая система права, построенная как отражение борьбы идей власти и справедливости, но не регулировавшей никакой реальности. С другой стороны, существовал административный обычай, который сформировался вне соприкосновения с идеей справедливости, и именно он был ответственен за регуляцию жизненных процессов в империи.

Окончательное определение византинизма могло бы выглядеть так: византинизм есть такая разновидность государственноправовой формы, при которой правящей элитой осознанно ограничивается развитие в обществе идеи справедливости в пользу идеи власти, в связи с чем государственно-правовые институты, воплощающие одну идею, намеренно уничтожаются и, напротив, формирующие другую — усиливаются.

Такова политическая идея византинизма. С точки зрения понятий римской государственности Византию даже и государст- вом-то нельзя было до конца назвать. Поскольку, как мы помним, Древний Рим создавался как такое явление, которое служит «общим делом» для отцов и плебеев. А что такое византийский император, как не разросшийся до вселенских масштабов римский pater familias? Понятно, что общество домовладык не есть

всобственном смысле государство.

Глава 11

Преодоление византинизма как политическая задача

11.1. Современное состояние идеи византинизма

Теперь важно понять и оценить то, какой конкретно гранью входит идея византинизма в современное политическое сознание России и какие последствия нам это несет. Прежде всего, надо сказать, что привычное российское разделение политического сознания на патриотическую часть и либеральную или западническую и славянофильскую, получило в ходе византийской дискуссии дополнительно формулу определения «византийское — антивизантийское». Формула эта с исторической точки зрения является, вероятно, наиболее древней оппозицией, в границах которой формировалось национальное политическое мировоззрение. И именно эта формула придает необходимую перспективу и глубину самому политическому сознанию, оно как бы перестает быть случайным и сиюминутным, приобретая характер исторической закономерности, которая укоренена в предшествующих государственных традициях. Естественно, византийское самоопределение диктует необходимость признания того обстоятельства, что византинизм сам по себе есть благо для России и только с ним может быть связана ее историческая судьба не только в прошлом, но и в будущем. Вместе с тем, византинизм не может игнорировать того очевидного факта, что империя, какая бы она ни была замечательная, тем не менее рухнула, а в момент крушения еще и попыталась в небытие утащить за собой православие посредством трансформации его в особую религиозную химеру — униатство. Этот факт должен был быть как-то объяснен, чтобы снять все сомнения в жизнестойкости самой идеологии. Собственно говоря, именно к осмыслению этого факта и по-

дошли участники современного византийского спора в наиболее глубоких своих размышлениях. «Научное значение фильма отца Тихона видится в этой связи в реабилитации византийского опыта. Именно в реабилитации, а не апологетики Византии. О какой апологетике может идти речь, если решается задача анализа объективных факторов и предпосылок гибели империи? Другое дело — определиться с истоками византийских деструкций. Антивизантинисты относят их к разовым, имманентно присущим империи свойствам. В фильме же они определяются в качестве деформаций исходной модели развития»1.

Таким образом, ответом византинистов на вопрос о том, почему рухнула Византийская империя, является мысль о деформации изначально жизнестойкой и мощной государственно-правовой модели развития. В самом же фильме подробно рассматриваются именно те факторы деструкции, которые и предопределили гибель государства. Здесь-то и возникает вопрос о том, какая модель развития лежала в основе византийского государства? Ответ был предложен в настоящем очерке и сводится он к констатации того факта, что в рамках византийской государственно-правовой модели не было места идее справедливости, поскольку в ней отсутствовали институты, способные ее реализовывать в общественной жизни. Социальная справедливость оставалась на усмотрение императоров и церкви, т. е. в империи она могла присутствовать только в качестве произвола властной вертикали. Жизнестойка ли такая форма, способна ли такая модель к государственноправовому творчеству, способствует ли она развитию инициативы народа? Ответ в целом очевиден — нет! Государственная модель Византии, взятая из имперского Рима, несла в себе изначальный порок, и катастрофа 1453 года была ею предрешена.

Чтобы не быть голословным, можно привести размышление Успенского о причинах захвата крестоносцами Константинополя в 1204 году, который был прологом к событиям XV века. Оценивая ситуацию, когда 30 тысяч крестоносцев захватили Константинополь, гарнизон которого, только по самым скромным подсчетам, насчитывал около 70 тысяч человек и сотни тысяч на-

1Багдасарян В. Э., Орлов И. Б., Репников А. В., Реснянский С. И., Федулин А. Я.

Византийский набат / В книге: Гибель империи. Византийский урок / Авт. Архимандрит Тихон (Шевкунов). М.: Эксмо, 2008. С. 236.

Этот класс, столько получивший от России за столетия, и все авансом, — теперь в переходную напряженную пору страны в лучшем случае выделял немногочисленных честных служак, а то — вождей взволнованного общества, а то даже — и революционеров, в главной же и высшей своей части так же дремал, беззаботно доживая, без деятельного поиска, без жертвенного беспокойства, как отдать животы на благо царя и России.

(…) Как ни странно, но государственное сознание наиболее покинуло его. И в грозный декабрь 1916 дворянство, погубившее эту власть, еще от нее же и отшатнулось с громкими обличениями.

Но и при всем том на краю пропасти еще могла бы удержать страну сильная авторитетная Церковь. (Речь идет о феврале 1917 года. — А. К.) Церковь-то и должна была создать противоположное духовное поле, укрепить в народе и обществе сопротивление разложению. (…) В дни величайшей национальной катастрофы России Церковь — не попыталась спасти, образумить страну. Духовенство синодальной церкви, уже два столетия поддавшееся властной императорской длани, — утеряло высшую ответственность и упустило духовное руководство народом. Масса священства затеряла духовную энергию, одряхла. Церковь была слаба, высмеяна обществом, священники принижены среди сельской паствы. (…)

Но еще и при этом всем — не сотряслась бы, не зинула бы пропастью страна, сохранись крестьянство ее прежним патриархальным и богобоязненным. Однако за последние десятилетия обидной послекрепостной неустроенности, экономических метаний через дебри несправедливостей — одна часть крестьянства спивалась, другая разжигалась неправедной жаждой к дележу чужого имущества — уже во взростьи были среди крестьян убийцы и поджигатели, которые скоро кинутся на помещичьи имения…»1

Узнаваемая ситуация, не правда ли? Здесь мы имеем утрату чувства долга и государственного сознания российским правящим классом, забвение русским духовенством чувства выс-

1Солженицын А. И. Размышления над Февральской революцией. М.: ИИК «Российская газета», 2007. С. 88–91.

шей ответственности в связи с полной подчиненностью церкви интересам государства, и дебри несправедливостей по отношению к крестьянам, которые в связи с этим разжигались неправедной жаждой к дележу чужого имущества. Страшные катастрофы в Византии в 1453 г. и в России в 1917 г. были закономерным следствием, перефразируя Солженицына, «дремотной формы государственного устройства». И чем дольше во времени она сохранялась, тем сильнее была энергия взрыва.

Вот в таком виде со всеми своими гибельными семенами возвращается идея византинизма в современное политическое сознание России. Худшего оборота для исторической жизни России и представить себе невозможно! Самое удивительное состоит даже не в том, что большая часть нашего политического класса поддержала идею о непогрешимости византийской государственной формы, этому как раз есть объяснение, ведь находиться на одной политической платформе с официальной властью безопасно и удобно, а в том, что эта гибельная идеология исходит из клерикальных кругов, которые, казалось бы, просто в силу событий XX века должны были подходить с большей критичностью к идее византинизма. Почему-то не настораживает церковные круги тот очевидный факт, что Византия закончила свою земную жизнь крахом государства, предательством веры и народа, с последующим почти полным уничтожением самой церкви. Историческая Россия закончила ее также крахом монархии, тотальным разгулом атеизма и фактическим уничтожением церкви как института. Можно, конечно, успокаивать себя тем, что эти события стали следствием внешних влияний, каковую мысль, собственно, и пытается в отношении Византии провести арх. Тихон (Шевкунов), и, благодаря цитированным выше историкам, она была признана научной, но такие размышления могут быть успокоением только для дремотного состояния политического сознания.

Санкционирование современным византинизмом государственного устройства Второго Рима как непреложно правильного оказывается для политического сознания смирительной рубашкой, не дающей никаких вариантов дальнейшего развития. Государственно-политическая форма, в которой нет места институтам справедливости, которая рассматривает собственное население исключительно в качестве податной скотины, где

право заменяется административным произволом, а роль церкви сводится к оправданию всех безобразий власти, ведет в политический тупик. Политический процесс осуществляется в границах порочного круга: недостатки государства рассматриваются как отклонение от правильного административного порядка, отклонения преодолеваются усилением административного порядка, административный порядок вызывает обнищание населения, утрату правящим классом патриотизма и государственной ответственности и все большее подчинение церкви государству, что, в свою очередь, уничтожает сам административный порядок.

Такого ли исхода ищут сторонники современного византинизма?

11.2. Византинизм — церковная сторона вопроса

Русский мир (во всем его этническом многообразии), загнанный в Византию, задыхается в ней и просится к государственноправовому творчеству. Громадная народная энергия, не имея политических форм для своего выхода, рассасывается в уродливых видах апатии к политико-экономическому процессу. Как же быть?

Конечно, ключом к пониманию византинизма является проблема отношения церкви и государства, именно здесь лежит его исток и смысл. Выше византинизм был определен как государственная форма, в которой осознанно ограничивается развитие идеи справедливости в пользу возрастания идеи власти. Но определение это односторонне, оно касается только государственно-правовой стороны византийского вопроса и не задевает церковной. Чтобы всестороннее понять смысл византинизма, его надо рассмотреть в совокупности двух имеющихся граней.

Сначала надо обратиться исключительно к историческому срезу проблемы отношений церкви и государства в Византии, поскольку до того, как священная «симфония» нашла свое воплощение в предисловии к VI новелле императора Юстиниана, произошли события, которые подготовили соответствующее движение мысли.

11.2.1.Государственно-правовая сторона принятия христианства Константином Великим

При рассмотрении фактов истории можно вновь воспользоваться мнением Ф. Успенского, поскольку он является образцовопоказательным византинистом, и, следовательно, даже в критических высказываниях остающимся беспристрастным в отношении сути самого явления.

На седьмой год диоклетиановых гонений против христиан, в 310 году император Галерий обнаружил, что усилия власти оказываются тщетными и что раздор, внесенный эдиктами о гонениях в империю, ослабляет вовсе не христиан, а саму империю. В 311 году он был вынужден издать первый эдикт о веротерпимости, в соответствии с которым христианам дозволялось жить в соответствии с их верой. Но ситуация в религиозной сфере менялась стремительно, и реакция властей сильно отставала от движения жизни. Степень распространенности христианства, строгая дисциплина верующих и повиновение своим епископам, управляемость общин ставили перед императорами уже новые задачи. Речь шла не просто о выживании христианства, а о его торжестве, которое переводится в правовую плоскость как верховенство над другими религиями и культами. В 313 году уже императором Константином был принят знаменитый Миланский эдикт, в котором вновь подтверждалась веротерпимость на территории империи и вместе с тем осуществлялся возврат имущества христиан, отнятого у них в период гонений. Эдиктом от 324 года того же Константина верховенство христианства над другими религиями было закреплено законодательно.

Между 313 и 324 гг. происходили следующие, имевшие эпохальное значение события. Прежде всего, Константин освободил христианское духовенство от обычных повинностей, лежавших на римских гражданах. Он и пожаловал церкви судебные права в области гражданских отношений, т. е. создал для церкви собственную юрисдикцию, отличную от государственной. Далее, он позволил церкви принимать в свою пользу наследства по завещанию и обеспечил церковные учреждения богатыми приношениями в виде земельных участков, денежных и хлебных выдач, и все за государственный счет. В результате церковный клир обособился в отдельное сословие со своими собственными мате-

риальными интересами, отличными от интересов своей паствы. Константин тем самым дал духовенству гарантии своего расположения, до известной степени разделив с ним управление государством, но сделав его тем самым послушным орудием в своих руках. Так пишет Ф. Успенский1.

Теперь надо дать государственно-правовую интерпретацию этих фактов, хотя сам Ф. Успенский некоторыми своими фразами и задает направление оценки этих событий, тем не менее, делает он это довольно осторожно и далеко не заходит в своих выводах. (Что в целом понятно, ведь его идея византинизма не касалась религиозной стороны дела.)

Фактически речь здесь идет о сделке между верхушкой христианского клира и государством, в рамках которой государство ставит себе на службу громадную энергию христианства, а вожди христианского мира — епископы становятся привилегированным сословием, по своим материальным возможностям и административным полномочиям равными имперской бюрократии. Это происходит в ничтожный исторический промежуток времени, приблизительно в двадцать лет, если считать от момента издания первого эдикта Диоклетиана о гонениях в 303 году и до эдикта Константина о верховенстве христианства в 324 году. Если же считать от момента принятия Миланского эдикта о веротерпимости до принятия эдикта о верховенстве, то прошло-то всего 11 лет(!), в течение которых, ни много, ни мало, одна великая цивилизация сменилась другой, в будущем не менее великой. Рассмотрим сначала мотивы принятия решения Константином, а потом и церковью.

Очевидно, ход дел в империи предопределял признание христианства в качестве дозволенной религии, выбора у императоров не было и вопрос состоял только в том, кто из них первым сориентируется правильно в сложившейся обстановке. Им оказался Галерий. Константин развил успех предшественника, но пошел и дальше его, придав христианству верховенство в религиозной сфере над всеми другими религиями и культами. Тем самым он получал всю силу новой религии на сторону государ-

1Успенский Ф. И. История Византийской империи / Сост. Т. В. Мальчикова. М.: Мысль, 1996. С. 61–70.