Замковый камень византинизма. Историко-правовое исследование причин гибели Византии в связи с дискуссиями о политическом будущем России. Монография

Так частный вопрос об обычном праве древних славян оброс целой гирляндой проблем: правда ли, что славяне привнесли коллективную общину в Византию? Верно ли, что именно славянская община создала неповторимый лик Византийской цивилизации? Ведь многие ученые стояли на прямо противоположных позициях. Вопросы множились, а ответы все не приходили. Пришлось на длительный срок погрузиться в содержание византийских документов.

И здесь выяснился важнейший момент: данные Земледельческого закона, как и других актов, относящиеся к крестьянскому быту, не позволяли однозначно определиться по вопросу о верховенстве права общины на крестьянские земли. Документы допускали одновременно два взаимоисключающих вывода: 1) община имела верховное право на земли общинников; 2) община не имела прав на них. Оба вывода можно было легко доказать на базе одного и того же нормативного материала. Это ставило в тупик. Следовало признать, что сама дилемма, противопоставляющая качества «общинности» и «индивидуальности» в устройстве крестьянского быта, была ложной, а мы чего-то самого важного в нем не понимаем.

Рассматривая акты, касающиеся византийской крестьянской общины, нельзя было ответить также и на вопрос о том, принесли ли это устройство в Византию славяне? Требовалось обнаружить или создать какую-то особую методологию исследования,

врамках которой одновременно можно было решить вопрос о земельном устройстве византийской общины и ее этнических или культурных корнях. И я решил сравнить римский и византийский типы землеустройства начального этапа развития аграрных отношений. Мысль здесь была такая: Византия в государственноправовой сфере продолжала Рим, поэтому в землеустройстве общины мы либо могли обнаружить римское влияние, которое

всовременной науке ставится под сомнение, и в этом случае было бы подтверждено, что византийская сельская община вышла из римской. Если же никаких сходных черт не окажется, то это в принципе было способно укрепить гипотезу о славянском влиянии на земельные отношения в Восточной Римской империи. Одновременно можно было попытаться прояснить не вполне ясные моменты, связанные с коллективной формой землевладения. Так исследование перешло от Византии к Риму, поставив

перед собой новые вопросы, не ответив ни на один из предыдущих, но что-то подсказывало, что наступит момент, когда все безответные вопросы найдут свое разрешение и кусочки мозаики начнут складываться в единую картину.

Рим архаичных времен должен был дать ответы на все вопросы. Традиция, идущая от Моммзена, полагает, что в архаичном Риме имела место общинная обработка полей. Большинство современных ученых (если не все) разделяют эту точку зрения. Таким образом, оказывалось, что применительно к России, Византии и Риму для их начальных времен в науке утверждается общинная форма быта, под которой понимается форма землепользования, когда право общины стоит выше права отдельного лица (коллективная форма собственности на землю). При этом обращало на себя внимание, что термин «общинность» всегда прорисовывался без прямых указаний на источники, в виде гипотез, а часто, как в случае с Древней Русью, — просто домыслов. И еще одна черта бросалась в глаза, тема эта, несмотря на то, что представляла собой классическое правоотношение собственности (владения), тем не менее, именно с этой точки зрения и была проработана менее всего. Мне оставалось попутно предпринять еще и узко направленное правовое исследование, направленное на выяснение того, могут ли вообще существовать коллективные формы собственности? Каковые они? И как это понимать с современных позиций?

Итогом этого исследования стало выяснение вопроса о том, что право выработало только одну форму, которая обеспечивает коллективное обладание имуществом для многих лиц одновременно — форму юридического лица. (Применительно к Риму речь надо вести о прообразе этого явления.) Никакой общинной формы собственности (коллективной) существовать не могло по следующим причинам. Во-первых, в источниках не содержится прямых сведений об этом. Во-вторых, любая форма коллективного обладания имуществом неизбежно должна была бы прийти к форме юридического лица как наиболее универсальной. Внешне похожие формы, такие как общая собственность многих лиц на одно имущество, представляют собой не коллективную форму владения, а разновидность индивидуальной.

Изучение аграрного быта Древнего Рима позволило описать сельскую общину с точки зрения тех правоотношений, которые

ее делали особым субъектно-объектным единством. 1. Граждане Рима получали от государства надельные земли в индивидуальное владение на праве, близком к современному праву пожизненного наследуемого владения. Граждане, владеющие индивидуальными участками земли, и составляли сельскую общину. 2. Эти же граждане получали от государства и пастбищные земли на правах общей неразделенной собственности (в первые века по основанию Рима на правах общего владения). 3. В республиканском Риме приблизительно во II–I вв. до н. э. общинам также отводились земли как совокупным лицам, т. е. на правах, аналогичных современному праву собственности юридического лица.

Совмещение в одном территориальном объединении — общине трех разных категорий прав на землю и давало возможность разным ученым делать прямо противоположные выводы на основе одних и тех же материалов. В целом же вывод о логике развития понятия юридического лица, а также видах прав на землю, которые вырастали из общинного быта, подводят к констатации универсального характера. Вероятнее всего, в развитии сельских общин отсутствовал общинный период земледелия, если понимать под этим коллективные формы обработки земли. Хотя в предлагаемой книге я ограничился выводами локального характера, которые касаются только Рима и Византии.

Попутно с основным вопросом о категориях прав на землю, которые были связаны с сельскими общинами, удалось прояснить и вопрос о наделении их землей. Государство предоставляло общинам земли посредством специального правового института — ассигнации, состоявшего в разделе земель на основе метания жребия среди определенной совокупности граждан. Этот пункт позволил перекинуть понятийный мостик к византийской общине, так как оказалось, что механизм раздела земель в Византии является копией римского механизма ассигнации, приспособленного для особых социально-экономических условий. Внутренняя логика Земледельческого закона Византии прояснилась только в сравнении с аграрными отношениями в Риме и, наконец, появилась возможность ответить на поставленные в начале исследования вопросы.

Точно так же, как и землепользование в Риме, в Византии мы видим те же три категории прав на землю:

1.Право крестьянина на свой индивидуальный участок земли, который принадлежит ему на праве пожизненного наследуемого владения.

2.Общественные угодья, луга, выпасы, неудобья, леса, закрепляемые за крестьянами села (общины) на праве общей собственности.

3.Кроме того, общины имели определенный земельный фонд, который принадлежал им как совокупным личностям (юридическим лицам). Различие с римскими правовыми институтами состояло в том, что византийские утрачивали часть своей юридической определенности, становились более размытыми и нечеткими.

Поскольку общине принадлежали три разновидности земельных прав, то многие исследователи принимали институты общей собственности или собственности совокупного лица в качестве коллективных прав на землю самой общины, которые якобы имеют приоритет над правами на землю самих крестьян. Между тем, истина состоит в том, что все три земельных фонда были независимы друг от друга и, в общем случае, они не пересекались ни с точки зрения объектов владения, ни с точки зрения субъектов. Так же как и в Риме, структура мелкой земельной собственности в Византии порождалась механизмом ассигнации, выраженном в Земледельческом законе. Только процедура раздела земель между гражданами в Риме была приспособлена к освоению территорий, отнятых у врага, а в Византии тот же самый колониальный механизм был приспособлен к ассимиляции варварских племен, включая и славян, на территории самой империи.

В целом же очевидно, что логика Земледельческого закона

ииных актов императорского законодательства задается традиционными римскими институтами землепользования, что полностью должно снять вопрос о славянском влиянии на создание крестьянской общины в Византии, основанной на коллективной форме собственности (на принципе «общинности»). Отсюда следует, что славянская община не могла создать неповторимый облик Византийской империи как особого рода цивилизации. В этом вопросе Ф. Успенский был не прав. Для моего же основного научного интереса, связанного с обычным правом славян, я получил значимые результаты: на материале византийских источников доказать общинный быт славян, под которым

следует понимать коллективные формы земледелия, не представляется возможным. В свою очередь, это означало, что переход византийской государственно-правовой формы в Россию не был детерминирован никакими социально-экономическими явлениями, значит, был следствием свободного выбора российской элиты.

Проделанная работа, между тем, уже давно покинула рамки первоначально поставленных задач и вылилась в совершенно самостоятельную работу на тему земельных отношений в Риме и Византии. Между тем, исследования жизни общины подвели меня к мысли о том, что в ней выковывался какой-то принцип, который придавал жизнестойкость всему государству в целом.

Вэтом, пожалуй, Ф. Успенский был прав, хотя было ясно, что сам этот принцип является каким-то другим, нежели это предполагал наш ученый. Возникла новая группа вопросов, требовавших ответов: что скрепляло римскую государственную форму на протяжении всего срока ее исторического существования? и почему эта форма рухнула в Восточной Римской империи? (Единство римской и византийской государственно-правовой формы есть один из выводов этой книги.) Кроме того, мне казалось понятным, что, обнаружив причины разрушения государственной формы Византии, можно увидеть внутренние пороки и российского государства.

Архаическая община Древнего Рима была социальной формой, из которой выросли два правовых явления: римское государство и римские муниципалитеты. Несмотря на различный правовой статус этих явлений, их объединяло то, что они воплощали собой представления римских граждан о социальной справедливости. Справедливость в Риме рассматривается в этой книге не просто как отвлеченное понятие, а как вполне реальное существование общественных институтов. Община была социальной формой для выявления справедливости, где народ Рима проверял законы, готовившиеся в сенате, на содержание в них этой субстанции. Она же представляла собой и материальную форму справедливости, которая реализовывалась во владении землей.

Вреспубликанское время появились такие институты, как плебейский трибунат, основная роль которого сводилась к отстаиванию интересов плебеев перед лицом сената, т. е., говоря строго, это был орган принуждения к осуществлению справедливо-

сти в социуме. Народному собранию, плебейскому трибунату и крестьянской общине, которые утверждали в социальной жизни идею справедливости, противостояли государственные институты, прежде всего сенат и система администрации, осуществлявшие идею власти. Во взаимодействии институтов справедливости и власти рождалась жизненная энергия римского государства. В этом и состояла тайна величия Рима. Такой баланс сохранялся, по меньшей мере, от времени принятия Законов XII таблиц и приблизительно до I в. до н. э.

Далее, я постарался проследить, как в государственной форме происходило убывание идеи справедливости и возрастание идеи власти. Эта последовательность была прослежена на примере событий II в. до н. э., затем реформ Цезаря, а потом и Диоклетиана. Уже Рим эпохи империи представлял собой монархический принцип во всем своем могуществе. Институты справедливости были свернуты еще Цезарем и приведены к чисто декоративной роли, все, за исключением муниципалитетов, правовым статусом которых обладали и сельские общины. Логичное завершение трансформации государственной формы Рима в собственно византийскую (по форме, а не по содержанию) было осуществлено в период с VI по X в., когда после восстания «Ника» Юстинианом были уничтожены остатки народной свободы в виде партий ипподрома, а Львом VI отменены сенат и последние права муниципалитетов.

Органом, хоть в какой-то мере продуцировавшим жизненную энергию, оставалась сельская община, она поставляла хлеб государству и солдат армии. Но и ее исторические времена уже были сочтены, поскольку переход к монархическому принципу требовал изменений в отношениях власти и народа. В хозяйственной системе он был совершен посредством налоговой реформы императора Диоклетиана, она сложила тот порядок вещей, который просуществовал в течение всей исторической жизни Восточной Римской империи и во многом определил собой ее хозяйственную жизнь. Диоклетиан развил одну из систем налогообложения, применявшихся в Римской империи, которая корнями своими имела контрибуцию, налагаемую на поверженного противника. Налогообложению подлежал участок земли, вне зависимости от того, какой урожай с него собран. Сумма налоговой обязанности существовала независимо от дохода, который

давала земля. Прямым следствием этого правила явилось то, что владельцы земли были обязаны любой ценой зарабатывать доход с нее. Власть выступала по отношению к собственным подданным в качестве, скорее, завоевателя, нежели формального партнера. Государство, как административная система, отчуждалось от народа, а народ от государства. Этот процесс вел к образованию как бы двух народов, знати, презиравшей чернь, и черни, ненавидевшей знать.

В книге представлен правовой механизм, посредством которого разрушалась органичная система крестьянского землепользования. Этими институтами являются круговая порука, прония и особый порядок сделок с землей. Круговая порука обязывала соседей исполнять налоговые обязанности за недоимщиков, убивая в крестьянах всякую возможность трудиться на земле. Крестьяне отвечали бегством. Институт пронии позволял жаловать за службу налоговую квоту с определенной территории какомулибо лицу, саму территорию отдавая, по сути, в частное управление, чем открывалась дорога к феодализации общественных процессов. Система сделок с землей своей главной целью имела не столько переход права собственности, сколько контроль за исполнением налоговой обязанности покупателем и приобретателем, отсюда возникала новая административная нагрузка на гражданский оборот, что служило дополнительным фактором его падения. Конечным итогом этих процессов был подрыв основ государственности.

Отвечая на двуединый вопрос: что скрепляло римскую государственную форму и почему эта форма рухнула в Восточной Римской империи, я пришел к следующим выводам. От момента образования Рима и до момента реформ Цезаря Вечный город имел внутри своей государственной формы источник жизни в виде борьбы соответствующих слоев населения. Плебеи требовали справедливости, а сенаторы пытались сохранить власть. В этой борьбе выстраивались как органы контроля за соблюдением в государстве справедливости, так и органы отправления власти. До какого-то исторического момента их силы были уравновешены. Но, начиная с Цезаря, материальные институты справедливости были уничтожены и римская государственная форма утратила источник развития. Византия уже уничтожала пустые скорлупы былых республиканских институтов. Послед-

ним под напором административного порядка пала крестьянская община.

Византийская государственность уже в процессе своего становления несла в себе ядовитые ростки, которые позже отравили ее государственное состояние: безграничную власть императора, тягловую систему налогообложения, громоздкую и во многом хаотичную структуру администрации. Обратной стороной этого были отсутствие самоуправляемых общин, отсутствие народного представительства, невозможность судебной защиты прав обычных людей. Административный порядок разросся до такой степени, что с определенного момента жизни империи создал параллельную структуру права, которая и обслуживала реальные отношения в обществе, а некогда развитое и передовое законодательство времен Юстиниана существовало в качестве довеска к административным правилам.

Главным принципом государственной жизни Византийской империи был закон ограничения справедливости в социальной жизни, он проводился последовательно через уничтожение правовых институтов, способных поддерживать и накапливать справедливость. Императоры Македонской династии, боровшиеся за сохранение крестьянской общины, в этом смысле представляют собой исключение из византийского правила. (Ф. И. Успенский считал, что, напротив, именно императоры Македонцы воплощали главный принцип византинизма — спасение от гибели коллективной крестьянской общины.)

Можно сказать, что византийское государство было изначально запрограммировано на гибель и разрушение, и в этом смысле вполне закономерным является вопрос: по какой причине оно просуществовало более тысячи лет и сумело создать высокие образцы культуры, остающиеся нетленными и по сей день?

Ответ на него известен — Византия от мгновенной гибели была спасена христианством. Сама эта мысль не нова, поэтому я исследовал государственно-правовые аспекты принятия христианства, его влияние на более чем тысячелетнюю государственную форму Рима, перешедшую к Византии. Вывод был получен такой: принятие христианства не спасло Византию от гибели, но лишь дало «отсрочку исполнения приговора». Христианство не развило государство, а перевело его в особое качество государственно-правовой консервации. Консервация оказа-

лась на века, но не бесконечной. Как деревянный дом, подтачиваемый жуком-древоточцем, производит вполне благополучное впечатление, чтобы потом одномоментно рухнуть, так и Византийская империя долгое время сохраняла вид здорового государственного тела, но рухнула в один миг и с небывало катастрофическими последствиями — разрушением государства, гибелью народа, предательством веры. Существует, видимо, исторический закон: чем дольше продлевается жизнь мертвого государственного тела, тем страшнее по последствиям его смерть. Так было с Византией, так было и с Россией в 1917 году.

Исследовать эту роковую закономерность применительно к Византии и перенести выводы на Россию мне представлялось очень соблазнительным решением. Константин Великий, признавая христианство государственной религией, преследовал понятную цель — направить его энергию на укрепление государства. Этим актом он из многих миллионов подданных, настроенных враждебно к своему государству, создал сообщество людей, поддерживающих его. Церковь же в сделке с императором, вероятно, приобретала самое главное — единство вероучения, ну и, конечно, материальное благополучие. Был решен сложнейший вопрос государственного строительства — хиреющая государственная форма превратилась в сосуд, наполненный мощнейшей энергией. Плохая форма уравновесилась небывалым напором жизненной энергии, содержания которого хватило приблизительно на 1100 лет.

Государственно-правовые последствия событий начала IV века были возведены в законодательный принцип через сто лет императором Юстинианом. В предисловии к VI новелле был закреплен принцип непротиворечивого сосуществования государства и церкви (принцип «симфонии»). Взятый в своей юридической полноте, он предусматривал переход функций догматической и церковного устроения к государству. Здесь же устанавливалось требование, обращенное к церкви, во всем поддерживать светскую власть (посредством молитвенной практики). Тем самым церковь санкционировала тот государственный порядок, который сложился к V веку в Византии, где не было места институтам справедливости и народоправства.

Таким образом, христианство никак не повлияло на госу- дарственно-правовую форму империи, поскольку полностью ей

подчинилось. Но с точки зрения социального содержания христианство, напротив, привнесло очень много, соединив воедино две части разрозненного народа — знать и простолюдинов. Теперь было нечто, что их объединяло сильнее социальных раздоров и разногласий — вера. Ее напора хватило надолго. Тайна государственного долголетия Византии состоит в эксплуатации государством и церковью религиозных чувств народа. Но гнилая государственная форма закономерно победила великое религиозное содержание. Административный порядок, царивший в империи, менее всего располагал к укреплению государственности, поскольку именно он делил народ на две непримиримые враждебные силы.

Элита представляла собой узкий слой лиц, приближенный к императору, включавший и высший клир. Их интересы сводились исключительно к тому, чтобы занять место поближе к системе распределения материальных благ. Если римское государство началось как общее дело для плебеев и отцов-сенаторов, то закончилось оно как частное дело узкой группы лиц, которая не смогла отречься от корыстных интересов. Государственные инстинкты в этом социальном слое отмерли. Православный же народ к XV веку разуверился в том, что государство, церковь и он сам составляют какое-либо единство. Он либо бежал из империи, либо приветствовал завоевателей, каждый из которых устанавливал порядок более мягкий, нежели свое правительство. Так было при завоевании Константинополя крестоносцами в 1204 году и при завоевании его турками в 1453 году. В момент, когда от византийской элиты потребовалось напряжение всех своих сил для спасения государства, она попыталась это сделать предательством веры. Заключенная в 1439 году Флорентийская уния — самый позорный момент православной империи, но вполне закономерный с точки зрения существовавшего государственного порядка. Те, кто договаривался с Ватиканом об унии, хотели спасти свою власть любой ценой, и цена была предложена самая высокая — заставить народ принять другую веру. Константинополь согласился с такой платой.

Таким образом, можно сформулировать и основной закон разворачивания принципа византинизма в историческом процессе. Все социальные права концентрируются у группы лиц, приближенных к императору, а обязанности сосредотачиваются внизу