Червонюк В.И. Антология конституционных учений. Ч. 2

471

Законе о печати 1865 г., на предположенные «пересмотры» многих других новых уставов, на сильное видоизменение требований судебных уставов в практике последних двенадцати лет и т. д.

Мы указали на главные черты нашего времени и ограничились даже формальной, так сказать, стороной, т. е. движением законодательства, не вдаваясь в практику, где эти черты выступили бы еще резче. Но даже приведенные факты достаточно объясняют, почему ни один человек, самый прозорливый, наиболее верующий в силу толчка, данного России в 1861 г., не в состоянии определить, куда мы идем? Люди же непрозорливые и мало имеющие дела с какими-нибудь «началами» не только не в состоянии ответить на этот вопрос, но едва ли они ответят на другой, менее сложный: откуда мы идем? Но путешествие, в котором не видно ни начала, ни конца, производит странное впечатление на человеческую душу. Человек уже так создан, что ему хочется видеть ясно начало и конечную цель своего быта, ибо только при этом условии жизнь получает для него определенное содержание и смысл, и только тогда он чувствует себя бодрым, счастливым и готовым на труд.

Свойства «переходного времени» достаточно объясняют, почему старая болезнь приняла в настоящее время более острый характер. Будем надеяться, что этот острый характер свидетельствует о кризисе, о переломе недуга, о повороте дела к лучшему. Но во всяком случае необходимо иметь в виду истинное положение дел и причины его создавшие.

Когда общество поглощено медленной и трудной работой своего перерождения, когда значительная часть этого труда посвящена устройству личной судьбы каждого, сила умственных интересов и нравственных идеалов должна была оскудеть в этом обществе и притом в двояком отношении. Во-первых, жаркая «борьба за существование» создала из части общества, именно из «земнородных», в платоновом смысле, людей «практических», дельцов, цели, идеалы и процедура которых не могут, конечно, сделаться почвой нравственных стремлений. Во-вторых, при общей неопределенности положения даже люди не «земнородные» не могут определенно и ясно формулировать нравственные требования своей эпохи.

При таких условиях влияние западноевропейских течений на людей, живущих теоретическими интересами, должно было усилиться в чрезвычайных размерах, и всякое первенствующее течение там должно было получить первенство и у нас. Но между всеми вопросами, поставленными на очередь западноевропейской цивилизацией, первое место в последнее время занимал рабочий вопрос, а между всеми теориями его решения социализм затемнял все другие. Не должно забывать притом, что социализм не есть только теория решения рабочего вопроса. Решая, в известном смысле, этот вопрос, он ставит в зависимость от его решения коренное изменение всех человеческих отношений и стремлений. Он дает своим адептам цельное и новое миросозерцание, становится не только их «экономикой, но и поэзией, и наукой, и религией.

Определенное и цельное миросозерцание – есть мощное оружие там, где интеллигенция представляется в виде неорганизованной массы, без коллективного идеала, без общего знания и определенной цели. Жизнь общественная богата содержанием, где она дает существование многим течениям, одинаково самостоятельным и крепким, каждое из «течений» имеет свое русло, и каждый, участвующий в потоке, знает, куда он плывет. Но при скудости общественной жизни каждый ручей способен сделаться потоком и залить окрестные луга, ибо в него, за неимением других ручьев, попадает множество изолированных капель, не имеющих с ним ничего общего.

Таково положение дел именно у нас. На Западе социализм выступает в своем чистом, беспримесном виде, как определенное и ясное направление. Он бьет, прежде всего, на экономическую революцию, гремит против капитала и капиталистического производства, ибо в них он видит и по-своему может видеть причину существующих

472

зол. Социалисты составляют там определенную партию, и все знают, что такое социализм. Со своей стороны, «экономисты» составляют такой же определенный и организованный лагерь. Противники понимают друг друга, и каждому новому деятелю предоставляется выбирать между двумя определенными теориями.

В России социализм является знаменем, под которое собираются люди, побуждаемые самыми разнообразными практическими мотивами. Огромное большинство их движется, конечно, любовью к народу. Это факт неопровержимый. Но в этой любви, или, вернее, сострадании к народу глаз постороннего наблюдателя легко может различить двоякий практический мотив. В действительности только небольшая часть «социалистов», агитаторов в собственном смысле, говорит о народе по Карлу Марксу и Бебелю. Значительное большинство проникнуто не социалистической, а юридической, так сказать, любовью к народу.

Именно его стремление определяется, прежде всего, теми условиями народного быта, которые коренятся в законодательных определениях.

Русский народ, как мы видели, доныне отличается от «общества» не только фактическими признаками степени богатства и образования, но и степенью своих гражданских прав. Он отличается от высших сословий как масса податная, в противоположность классам,

[…] Но если эти реформы были вызваны требованиями нашей домашней жизни, если учреждения, созданные этими реформами, но на себе национальный отпечаток, то нельзя не заметить, что в них восприняты и многие из начал, выработанных европейской жизнью, и от восприятия которых зависела степень принадлежности России к кругу европейских держав.

Для понимания общего смысла нашей эпохи мы должны внимательно рассмотреть все принципы, из которых сложилось нынешнее миросозерцание наше, и все начала, которые легли в основание новых учреждений. Но для этой цели мы должны прежде всего определить тип того государственного и общественного порядка, начала которому были положены в 1861 г.

Тип петровского государства был приказный, улучшенный по западноевропейским образцам, но с отсутствием начала общественного; тип государства, созданного Екатериной II, был приказносословный; новый тип, вырабатываемый нашим временем, можно назвать всесословно-общественным.

Этим термином, сколько нам кажется, лучше всего определяются основные признаки сделанных преобразований, равно как и те условия, при которых новые начала могут утвердиться и привести к благим последствиям.

Начнем с первой части указанного термина, т. е. с начала всесословности. Отмена крепостного права не только уничтожила власть одного сословия над другим, но и внесла новый дух в общее движение нашего законодательства, поставила ему новую цель – именно установление равноправности. Под именем равноправности мы не разумеем здесь того отвлеченного и шаблонного равенства, написанного на знаменах революционных партий. Мы разумеем здесь то здоровое и историческое начало, соответствующее как духу современных европейских законодательств, так и серьезным потребностям нашего отечества.

Практическое значение равноправности в нашем законодательстве состоит в устранении того различия, которое предыдущие времена провели между податной, тяглой Россией и Россией привилегированной и которое обнаруживалось не только в неравномерном распределении государственных тягостей, но и в неравенстве личных прав разных сословий и неодинаковых средствах их защиты. В этом смысле равноправность не только удовлетворяет чувству и сознанию правды, давая всем членам общества одинаковые права и равные способы их защиты, но и способствует развитию государственной силы, устраняя рознь сословий и делая из них единое целое. Сословное средневековое государство не только менее современного удовлетворяло юридическим требованиям, но и было слабее новых государств. Разрозненные сословия были неспособны к общему действию, они мало сознавали свое национальное единство, и государственная власть должна была прибегать к диктатуре, дабы направить эти

473

центробежные стремления к общей цели. Начало равноправности содействовало слиянию сословий в единое земское народное тело; современные государства Европы, национальные и крепкие своим единством, были бы немыслимы при старом сословном строе общества, где каждая корпорация больше думала о своих «привилегиях», чем о благе государства.

Вся Европа прошла через этот обновительный процесс от сословного государства к бессословному, или всесословному. Россия вступив на эту дорогу в 1861г., ясно доказала свою принадлежность к великой семье европейских народов, удовлетворяя в то же время и существенным условиям своего национального развития. Составляя земские и городские учреждения из представителей всех сословий, давая в судебных уставах одинаковые для всех средства защиты своего права, призывая разные сословия к отправлению обязанностей присяжного заседателя, налагая на всех военнослужебную повинность, законодательство наше создает постепенно такие формы общественного блага, в которых все классы нашего общества могут быть воспитаны в сознании своей солидарности, своей принадлежности к великому целому, в чувствах действительной общности своих интересов.

Заметим при этом, что начало равноправности проникло в наше законодательство в весьма привлекательной форме. Задача законодателя состояла вовсе не в том, чтобы «урезывать сюртуки», дабы сравнять их с «куртками». Напротив, он оставил сюртуки и удлинил куртки. Говоря без аллегорий, установление равноправности шло рука об руку с расширением личных прав разных сословий. Все сословия, например, подчинены не только равному, но и лучшему суду. Уравнение сословий состояло не в том, что все были одинаково подчинены «кнуту», а в том, что кнут был отменен для всех одинаково, незабвенным указом 17 апреля 1863 г., причем изъятие от других видов телесного наказания было распространено на новые категории лиц. Воинская повинность не только сделана всесословной, но и смягчена в своих формах, сравнительно с прежней рекрутчиной. Если это направление не может быть названо здоровым, то после этого мы не знаем, где искать признаков здоровья.

Второй признак новых учреждений есть их общественный характер. Этот признак едва ли не важнее первого. Он свидетельствует о том, что прежняя безусловная вера в действительность приказного начала понизилась и что правительство признало необходимым обновить государство новым элементом, дотоле не действовавшим самостоятельно – элементом общественным. Эта именно мысль проникает наше земское и городовое положение; она весьма ясно и определенно выражена в трудах комиссии, вырабатывавшей земское положение, и в материалах по составлению Городового положения. Она вместе с тем указывает и на путь, по которому может идти наше законодательство.

Вникнем в существо этой мысли, рассмотрим условия ее осуществления.

Когда мы говорим, что общество призывается к заведованию своими местными пользами и нуждами, мы должны иметь в виду, что этим создается сила, долженствующая действовать иначе, чем установления, построенные на начале приказном. Последние установления рассматриваются и должны быть рассматриваемы как исполнительные органы, действующие не только на основании законов, но и в силу распоряжений, предписаний и циркуляров, получаемых от их непосредственного начальства. Напротив, общественные установления, поставленные в границы закона, являются поприщем личной инициативы, личной изобретательности и предприимчивости, действующей в духе общественного служения. Только при этих условиях общественные учреждения могут достигнуть своей цели. Вот почему развитие таких учреждений зависит от того, насколько общие меры законодательства будут направлены к воспитанию и укреплению человеческой личности, к воспитанию ее в духе права и разумения общественной пользы.

«Привилегии» Екатерины и были направлены именно к этой цели. Призывая дворянство к участию в местном управлении, она стремилась возвысить значение лично-

474

сти каждого дворянина, дабы она росла в сознании своей чести, связанной с пользами государства. В этом отношении ее мнения сходились с идеями представителей самого дворянства. Один из депутатов в комиссии для составления нового уложения, Стромилов, говорил следующее: «Понятно всякому, что в обширной монархии надо быть особливому роду, который имел бы обязанность служить государству и из среды своей замещать власти средние, поставленные между государем и народом, и который, будучи предназначен к тому природой, воспитывался бы в правилах и знаниях, приличных тому состоянию, какое он в государстве занимать будет, и предметом своего награждения составил бы тольк честь и славу, оставляя из вида покой и обогащение. Род этот и есть дворянство». То, что было «понятно всякому» в 1767 г., т. е. в эпоху сословного государства, неуместно уже в государстве, принимающем иную форму. Законодательство, призывающее все слои общества к участию в делах своей местности, должно воспитывать их «в правилах и знаниях», «приличных всем состояниям», а не одному избранному сословию.

И в этом отношении наше законодательство вступило уже на надлежащий путь. Так, судебные уставы имеют не только процессуальное, но и великое общественное значение. Суд с присяжными, право гласной и устной защиты, состязательный характер самого процесса процедура предварительного следствия, постановления о выемках и арестах – все это направлено к тому, чтобы обеспечить личность человека в ее отношениях к обществу, воспитывать само общество в сознании права. Во-вторых, общественная деятельность нуждается в возможно широкой гласности. Последняя нужна не только для тощ чтобы освещать отношения общественных деятелей к иным органам, не только для того, чтобы служить средством выражения общественных польз и нужд, но и для того, чтобы воспитывать и сдерживать самих общественных деятелей. Гласность служит великим побудительным средством для лучших общественных деятелей, ибо они находят себе поддержку и награду именно в общественном мнении. Без гласности лучшие силы глохнут, уступая место силам далеко не первого разбора и руководимым не всегда похвальными побуждениями. Во тьме развиваются самые скверные инстинкты человеческой природы; без сдержки со стороны общественного мнения они расширяются, как в безвоздушном пространстве, порождая самые печальные явления – хищничество, растраты и вполне халатное отношение к делу. В-третьих, наконец, общество, призванное к самодеятельности, не будет идти по прямой дороге без образования, как специального, так и общего. Необходим известный уровень образования, которого достигали бы по возможности все, иначе «темная масса» всегда будет находиться в руках немногих вожаков, которые будут пользоваться ее невежеством и легковерием для своих целей. Нельзя сказать, чтобы орудие гласности, печать, и орудие образования масс, народна школа, находились у нас в состоянии вполне удовлетворительном.

Но важно то, что польза, необходимость, даже неизбежность их сознаются всеми одинаково. Доказывать русскому обществу пользу печати и школы излишне. В общем сознании существующие ограничения печати и фактические «препоны» народному образованию являются остатком прежних порядков, рано или поздно долженствующих уступить место новым требованиям. Спор идет только о том – рано или своевременно расширить права печати и средства образования. Но мы не видим вокруг себя принципиальных защитников цензуры, подобных Шишкову, и противников школы, подобных «душевла-дельцам» прежнего времени. Важнее всего то, что нынешние сторонники цензурных стеснений не могут отстаивать их с тем духом, как Шишков. Последний – человек искренний и честный, верил в цензуру как в средство воспитания общества в «добрых мыслях». Кто же верит в нее теперь?

Начала всесословности и общественности суть два условия, под влиянием которых на западе Европы окрепло и утвердилось значение третьего начала – начала народности или национальности. Мы говорим здесь не о процессе образования национальностей, которые сложились под влиянием множества физических и исторических условий; мы говорим не о фактических различиях между англичанами и французами, немцами и итальянцами, славянами и мадьярами – ибо это различие установилось

475

давно, задолго до того времени, как начало национальности получило политическое значение. Нас занимают именно условия, при которых начало народности выступило на политическую сцену.

Оно не могло получить такого значения пока, во-первых, нация была разбита на несколько сословий, отличных и даже противоположных в своих правах, обязанностях и интересах. Какое сознание общности могло утвердиться между гордой поземельной аристократией, с ее привилегиями, церковной иерархией, с ее «изъятиями» и вольностями, буржуазией, с ее цеховыми и гильдейскими правами, и массой приниженного крестьянства? Во-вторых, национальность не могла получить самостоятельного значения для государства, пока последнее рассматривалось как механическое и искусственное соединение разных областей, сословий и корпораций под властью центрального правительства.

32. Веселовский Б. Б. История земства за сорок лет. Том первый.

[Контрреформы и деэволюция городского самоуправления]

Эпоха великих реформ сменилась эпохой постепенно нараставшей правительственной реакцией. Высшего своего развития реакция достигла к концу 80-х годов, когда сразу были проведены три реформы, тяжело отразившиеся на местной жизни – замена в 1889 году мировых судей земскими начальниками, земская реформа 1890 года и городская реформа 1892 года. Последнюю не постарались снабдить скольконибудь основательными доводами. Высочайшим указом были призваны заслуги старого Городского Положения; в указе было сказано, что оно принесло «немаловажную пользу», «заметно подняв благоустройство городских поселений и улучшив многие условия городской жизни». Несмотря на столь лестную аттестацию, Городовое Положение реформою 1892 года было подвергнуто коренным изменениям в видах «согласования порядка действий городского общественного управления с началами, преподанными для деятельности земских учреждений» это «согласование» было, действительно проведено по всем статьям, и городское управление было превращено в полубюрократическое учреждение.

33. Дурденевский В. Н. Волостное земство и его задачи

(по закону от 21 мая 1917 года). I. Новый закон и его необходимость.

[О преимуществе нового закона о волостном земстве]

21 мая 1917 года Временное Правительство утвердило новый закон о волостном земстве.

Закон этот вносить в жизнь сельской, крестьянской России коренная перемены. Все прежнее волостное устройство и управление, бывшее до революции, им окончательно упраздняется. Вводится новое народное управление, новое волостное земство, построенное на началах народной демократии. Исчезнут волостное правление, старшины и писари; исчезнут грозные земские начальники и беспомощные перед ними волостные сходы; исчезнет бесправие крестьян перед всяким начальством; исчезнет самая обособленность крестьянства от других сословий, причинившая столько вреда в крестьянском управлении.

Все, живущие в деревнях, примут на равных правах участие в общем земском деле.

На основании всеобщего избирательного права будут произведены выборы в многочисленные земства, учреждения. Новая земская волость получит большой круг, в котором она будет самостоятельна от чужой указки. Получит земскую волость и свое хозяйство, свои денежная средства для ведения этих дел. Границы теперешних волостей могут быть переделаны. Понадобится много новых сил для новой работы, одних выборных волостных учреждений (в 9505 волостях) будет свыше 800 тысяч человек.

476

Иначе говоря, новый закон производит серьезнейшую переделку в самом основании государства Poccийского в самом деле, под властью волостного управления находилось у нас громадное большинство деревенского люда, а в деревнях живут 80 человек на сотню русских. Легко видеть, что перемена управления всей этой массой сельских жителей есть, действительно, реформа коренная.

Спрашивается, почему же такой важный новый закон издан спешно, не дожидаясь Учредительного Собрания?

На это было две причины: 1) надо было дать твердые основания местному управлению, завести на местах прочный порядок; 2) надо было приготовить для Учредительного Собрания хорошую рабочую машину. Учредительному Собранию придется решать вопросы громадной трудности; например, вопрос земельный. Для этого понадобятся многие сведения, точные справки, понадобятся подготовительные работы и, наконец, работы по решению Собрания; Доставить такие справки, выполнить такие работы в каждом отдельном случае может только само местное население; люди пришлые или ничего не сделают или сделанное ими не получит нужное доверие. Между тем для совместной дружной работы населению, нужна будет прежде всего правильная организация, – устройство, основанное на точном законе и хорошо выражающее волю жителей данной местности.

Сейчас такого устройства нет: после революции и у нас в деревнях были почти повсюду смещены всякие полицейские «начальства» и в очень многих местах старые волостные «правления»; кое-где, однако, волостные правления уцелели, но настоящей власти у них не сохранилось. Не создалось такой власти и у разных на скорую руку сложившихся местных организаций. Многочисленные комитеты и комиссары, советы и совещания часто плохо представляют себе, что им нужно делать, плохо ладят между собой, работают вразброд, и население им не всегда охотно подчиняется.

Очевидно, нужно упорядочить положение, хотя бы в главном и создать на местах прочную народную власть. Это и решило сделать Временное Правительство.

Обновляющаяся жизнь требует новых распорядков. «Нельзя новое вино влить в меха старые». Однако, меняя меха, не следует выливать хорошее старее вино, если оно было в прежних мехах. Вводя новое земское устройство, нужно передать ему те полезные для населения дела, которые выполнялись старыми учреждениями. С другой стороны, нужно устранить те недостатки, которые мешали работать прежнему волостному управлению и прежнему земству.

Чтобы выяснить себе, насколько новый закон разрешает эту задачу, вспомним сначала, какое у нас было волостное управление, какое земство и какими делами они занимались, Затем осмотрим, кем, что и как будет делаться в новой волости.

II. Наше прежнее волостное управление.

Волостное управление было у нас устроено после отмены крепостного права 19 февраля 1861 года.

Раньше помещики управляли, как хотели, своими крепостными, а крестьяне государственные и удельные состояли в ведении особых чиновников, которым помогали крестьянские выборные. Помещики иногда разрешала своим крепостным выбрать, иногда (чаще) сами им назначали старост или «бурмистров».

Разумеется, все такие бурмистры, старосты, выборные вполне зависели от помещиков и виновников.

Когда крестьяне вышли на волю, надо было устроить их управление иначе. При этом возникли вопросы, как обеспечит казне поступление податей, раньше собиравшихся с крестьян помещиками и чиновниками, как устроить крестьянский суд, как, наконец, организовать крестьянское хозяйство, хозяйством этим раньше руководил «помещик (конечно, в своих выгодах!) и должен был заботиться о зажиточности крестьян.

После освобождения на место помещика решено было поставить крестьянское сельское общество или общину. Все члены общества была прикреплены к нему, сообща владели надельной землей и были связаны круговой порукой по взносу податей и платежей.

477

Общество управляется сходом домохозяев и выбирает себе старосту. Устраивается оно, главным образом, для нужд хозяйственных, а «для ближайшего управления и суда» несколько обществ соединяются в волость.

В волости имеется волостной суд, образовавшийся из домохозяев, выбранных по одному на 10 дворов. (Избирательное право, таким образом, цензовое, по домовладению). При сходе состоит волостное правление - из выборного старшины, всех старост волости и наемного писаря. В распоряжении старшины и старост состоит выборная сельская полиция - десятские и сотские. Заметим, что по быстро установившемуся обыкновению, старосты в «правлении» никогда не участвовали. Оно состояло на деле из старшины и писаря.

При волости был, наконец, выборный волостной суд, судивший крестьянские дела по местным обычаям и по старому сельскому уставу 1835 года. Суд этот долгое время (до 1904 г.) мог применять розги.

Все это устройство имело еще две особенности: 1) оно было сословным, 2) с 80-хъ годов оно оказалось в полном подчинении так называемым «земским начальникам». Сословие – это группа людей, где от отца к сыну переходят наследственно те или другие права или ограничения в правах. Для крестьян такими правами было: 1) что только они могли владеть надельной землей, 2) что только они могли принимать участие в сельском и волостном управлении. Ограничениями же являлось их прикрепление к данному обществу, – обязанность нести все расходы по управлению волостью (хотя в волости жили и услугами ее пользовались также лица других сословий). Затем крестьяне подлежали особому волостному суду и опекунской власти земских начальников.

Начальники эти, надо заметить, с земством ничего общего кроме имени не имели. Назначало их не земство, а министр внутренних дел по представлению губернатора, из дворян. Созданы были эти начальники во время реакции 80-х годов с целью укрепить «твердую власть» в деревне. Власть земскому начальнику была дана огромная: он мог без суда штрафовать и сажать под арест крестьян, и даже после 1806 года сохранил это право относительно таких сельских должностных лиц. Он мог устранить старшину, старосту, уволить писаря, имел большое влияние на суд и сам судил по ряду дел, наконец, мог утверждать и не утверждать приговоры судов.

Все волостное управление, хоть и называлось крестьянским, действовало прежде всего в казенном интересе. Была большая разница между тем, что крестьянское управление должно бы делать и что оно делало. Волостной сход, по закону, выбирал своих должностных лиц, оплачивал и учитывал их, ведал всеми делами, касающимися целой волости, раскладывал подати и повинности, призревал стариков, сирот, больных, устраивал запасные хлебные магазины, мог учреждать училища, мог приносить жалобы и просьбы по делам волости через выборных.

Некоторыми делами благоустройства могли ведать сельские сходы по каждому обществу отдельно. Надо сказать, что они таких дел не касались, – лишь немногие богатые общества кое-где делали. Волость также все культурные дела оставляла, большей частью, на бумаге. Все внимание волостного управления было сосредоточено на доставление начальству даровой рабочей силы и на необходимости гнать недоимку.

Волостные правления и все сельские должностные лица должны были, прежде всего, следить за исправным выполнением крестьянами платежей и повинностей, а затем выполнять «законные требования» всяких властей, начиная с судебного следователя и кончая акцизным надзирателем. Трепеща перед земским начальником, они выполняли все, что ни требовалось, и были вечно завалены работой. Вместе с тем подати и платежи вое росли. Малоземелье и пьянство быстро подорвали платежные силы крестьянства после выхода на волю. В волости рядовой оскудевший крестьянин стал видеть какой-то насос для вытягивания налогов, и ничем кроме «раскладки» и недоимки в волости не интересовался. Это вполне понятно. В 1903 году, напр., было высчитано, что крестьянин Московской губ. платит 64 рубля прямых и косвенных налогов. Из них на общегосударственные расходы шло 57 р. с копейками, а на местные нужды 5 руб.

478

97 к., т.е. меньше гривенника с рубля. При этом любопытно, что из 2 руб. 29 коп. прямых налогов, взыскивавшихся в пользу самой волости, 2 рубля 10 коп. расходовались на волостную администрацию (управление) и суд, и только 19 коп. на иные культурные нужды населения).

Несколько лучше обстояло дело со сборами нужняков, которым она была совсем не сладка. Излишне говорить, что земские начальники поддерживали всегда первых, как более «благонадежных».

Вот эти три упомянутые недостатка волостного управления – вмешательство земских начальников, цензовый состав сходов, сословность – и предстояло уничтожить новому строю после революции 1916 года. Необходимо было также заменить беспорядочные сходы и правление из старшины с писарем более разумным устройством

Как это сделано, мы рассмотрим дальше. Сейчас же спросим себя: 1) не было ли у волости каких-либо важных для населения, хотя на первый взгляд незначительных дел?; 2) каким образом осуществлялись культурные потребности населения (например, потребность в школах или дорогах), раз крестьянское управление с ними справиться не могло?

На первый вопрос надо ответить утвердительно: некоторые дела, для населения важные, у волости были. Сюда относятся, например, продажа с торгов пригульного скота, торги на лесные делянки, xpaнениe и свидетельствование множества крестьянских документов, в частности имеющих серьезное значение для решения земельного вопроса, наконец, ведение некоторых почтовых и почтово-денежных операций в волостном правлении. Эти дела будут при новом строе переданы волостным представительным учреждениям.

На второй вопрос приходится ответить кратко: культурные потребности удовлетворялись у нас в деревне земством и никем больше […].

479

Персоналии

Аврелий Августин (354 – 430 гг.) – христианский теолог и церковный деятель, крупнейший религиозный мыслитель поздней античности; в XIII в. блаж. Августин официально канонизирован Ватиканом как «учитель Церкви» и выступает ее «отцом».

Фома Аквинский (1225 или 1226 – 1274 гг.) – выдающийся христианский идеолог, виднейший представитель средневековой схоластики; в Х1У в. Папа Иоанн XXII канонизировал Фому Аквинского. Творческое наследие мыслителя представлено полным собранием его сочинений в 17 томах.

Алексеев Николай Николаевич (1879 – 1964) – философ, теоретик права и государствовед.

Анри Мишель (1857 – 1904) – французский философ, государствовед и политэконом, публицист, профессор университета в Сорбонне.

Антонович Афиноген Яковлевич (1848 –) – русский правовед-поли- цеист и экономист, профессор политической экономии, статистики и законоведения Императорского Киевского университета св. Владимира, государственный деятель.

Безобразов Владимир Павлович (1828 – 1889), академик, пренподаватель политической экономии и финансового права в Царскосельском лицее; видный публицист либерального направления; кроме специальных работ по экономической проблематике, печатался в журналах по общественным вопросам, вышедшие в свет в 1882 г. под названием «Государство и общество», включая земскую проблематику.

Иеремия Бентам (1748 – 1832) – английский правовед, политический мыслитель, моралист и философ-утилитарист.

Блэкстон сэр Уильям (1723 – 1760) – английский юристгосударствовед, которого по праву называют великим истолкователем английской конституции, автор четырехтомного труда «Комментарий к законам Англии» (Commentaries on the Laws of England), опубликованного в 1765 –1769 гг.) и признанного составной частью Британской конституции; профессор Оксфордского университета, с 1763 г. – генеральный королевский солиситор, затем судья по жалобам, поступающих в Палату общин британского Парламента.

Франклин Бенджамин (1706 – 1790 гг.) – американский политический мыслитель, ученый и общественный деятель.

Иеремия Бентам (1748 – 1832) – английский правовед, политический мыслитель, моралист и философ-утилитарист.

Блюнчли Иоганн Каспар (1808 – 1881) – швейцарский юрист, специалист по государственному и международному праву и по истории права, представитель органической школы права. Основная работа – «Современное международное право цивилизованных народов».

Боден Жан (1530 – 1596) – французский политический мыслитель, социолог и государствовед, основоположник государственного суверенитета и, по свидетельству русских ученых-юристов (Г.Ф. Шершеневич), основатель государствоведения. Главный его труд – «Шесть книг о государстве» (1576) переведен на многие европейские языки и даже на латынь (самим автором), с момента опубликования в течение трех лет выдержал семь изданий

Мабли-Габриэль Бонно (1709-1785 гг.) – французский политический писатель, историк.

Джеймс Брайс – английский историк, правовед и государственный деятель, лорд. Бромхед П. ( ) – известный английский государствовед второй половины XX в.,

автор фундаментального труда «Эволюция Британской конституции.

Булгаков С. Н. (1871 – 1944) – выдающийся русский религиозный философ и богослов. По благословению св. Патриарха Тихона принявший священство в трудный для

480

Русской Церкви 1918 г., в 1922 г. о. Сергий по обвинению в политической неблагонадежности был подвергнут «бессрочной высылке из территории РСФСР без права возвращения.

С 1925 г. о. Сергий становится профессором из кафедре догматического богословия новооткрывшегося Православного Богословского института преп. Сергия Радонежского, а с 1940 г., вплоть до своей смерти. – его деканом.

Бэкон Фрэнсис (1561 – 1626) – великий английский философ, писатель, теоретик науки государственного права и государственный деятель конца ХУI – начала ХУII в.

Мабли Габриэль Бонно (1709-1785 гг.) – французский политический писатель, историк.

Васильчиков Александр Илларионович (1818 – 1881), книзь, земский деятель, автор сочинений «О самоуправлении» (1869), «Земледелие и землевладение в России и в других еврпейских государствах» (1876), «Мелкий ремесленный кредит в России» (1876), «Сельский быт и сельское хозяйство в России» (1881).

Вебер Макс (1864-1920) – немецкий философ, социолог, политолог, историк и юрист, один из основателей общей социологии права;

Вико Джамбатиста (1668 – 1744) – итальянский философ, профессор риторики университета в Неаполе. В «основании новой науки об общей природе наций» (1725) обосновал и теорию исторического круговорота, представленного циклами развития наций и соответствующими им трем эпохам – божественной, героической и человеческой.

Юлиус Гачек Общее государственное право на основе сравнительного правоведения. Ч. 1. Право современной монархии. (1872 – 1926)

Приводится по: Гачек Ю. Общее государственное право на основе сравнительного правоведения. Ч. 1. Право современной монархии. Рига, 1913. С. 196–202.

Герье Владимир Иванович (1837 – 1919) – историк, профессор МГУ, исследователь проблем парламентаризма и местного самоуправления в России.

Клод Адриан Гельвеций (1715 – 1771) – французский философ и политический писатель. Поль Анри Гольбах (1723 – 1789) – французский философ, политический писатель и просветитель.

Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770 – 1831) – представитель немецкой классической философии, основоположник диалектического учения, точнее - объективного идеализма: вечно существующий мировой дух есть основа всего сущего – базисная идея учения Гегеля. По Гегелю, «наука о праве есть часть философии». Философия права имеет своим предметом идею права, которая суть свобода.

Геродот (484 – 425 гг. до н.э.) – первый крупный древнегреческий историк (по словам Цицерона, «отец истории»).

Гессен Владимир Матвеевич (1868–1920) – русский юрист, с 1860 г. –приват- доцент Новороссийского университета (г. Одесса). С 1896 г. – преподаватель Санкт– Петербургского университета, с 1905 г. – член конституционно-демократической партии, депутат II Государственной думы от Петербургской губернии.

Гнейст Генрих Рудоль фон (1816–1895) – немецкий правовед и политический деятель.

Гоббс Томас (1588–1679) – английский философ, правовед и политический мыслитель. Государственно-правовая доктрина Гоббса получила воплощение прежде всего в таких трудах, как «Левиафан» и «О гражданине».

Гольбах Поль Анри (1723–1789) – французский философ, политический писатель и просветитель.

Градовский Александр Дмитриевич (1841 - 1899) – историк права, русский государствовед, публицист, представитель государственной школы, профессор СанктПетербургского университета, автор фундаментальных трудов по государственному праву.