Природа социологии. Отношение ее к

Философии истории, этике и психологии.

Социология и учение о социальной жизни

Животных. Социология и статистика1

§1

Что такое социология? Родоначальник ее, Конт, считал социологию наукой о порядке и прогрессе человеческих об­ществ. Уже первая глава 4-ой книги «Курса положительной философии» открывается рассуждением на ту тему, что «по­рядок и прогресс, которые древними считались между собой непримиримыми, современными народами признаются необ­ходимым условием всякого здорового политического тела. Никакой порядок не может упрочиться надолго, если не идет рука об руку с прогрессом; никакой прогресс не может найти осуществления, если он не направлен к упрочению порядка».

Когда Конт приступал к созданию социологии, он указывал на то, что и по настоящий день обе идеи — идея порядка и идея прогресса — руководят и в свою очередь поддержи­ваются стоящими в антагонизме философскими системами. Идея порядка составляет основу того миросозерцания, которое Конт называл милитарно-теологическим, т.е. той системы, которая вручает власть и руководительство обществом воен­ному сословию и сословию жреческому. Это мировоззрение вьщвигает идею порядка, но зато оно относится враждебно к идее прогресса и неизменно поддерживает раз установившийся строй. Наоборот, отрицательное мировоззрение, источником которого был протестантизм, ничего не хочет знать о порядке и подчеркивает только одну сторону — прогресс.

Происходящая отсюда, по учению Конта, анархия умов и жизни не найдет своего исхода ранее, чем последует постро­ение науки об обществе, которая поставит своей основной задачей указание теснейшей связи прогресса и порядка. Она должна установить невозможность порядка без прогресса и, наоборот, прогресса без порядка; она должна показать немыс-лимость прогресса вообще, раз существует анархия умственная, нравственная, социальная, политическая; так как только там, где есть гармония, есть и порядок. Вот какие серьезные в общественном отношении задачи ставил Конт для социологии!

'Из кн.: Ковалевский М.М. Социология: В 2 т. Т. 1. Социология и конкретные науки об обществе. СПб., 1910. — •■■■■.•

14

15

/

\

Говоря о характере положительного метода в -применении к изучению общественных явлений, он развивает ту мысль, что общественные феномены управляются известными зако­нами. Они не являются продуктом свободного выбора, а обусловливаются целой массой предшествующих причин, ко­торые, в свою очередь, имеют корни в других, более перво­начальных. Необходимо, говорит Конт, узнать, каков предмет и характер этих законов. Для этого нужно различать во всяком общественно-политическом укладе условия его существования и условия его поступательного хода, его развития. Отсюда источник двух основных подразделений социологии: на соци­альную статику, которая занимается изучением условий сущес­твования человеческих обществ, и социальную динамику, которая занимается исследованием условий прогресса этих обществ. Статическое изучение общественного организма со­впадает с построением теории порядка, тогда как динамическое изучение общественной жизни отвечает теории прогресса.

Обе, т.е. статика и динамика, — нераздельные части отвле­ченной науки об обществе — социологии; обе, говорит Конт, так же отличны друг от друга, как анатомия и физиология.

Такова была та дефиниция социологии, на которой оста­новился Опост Конт, можно сказать, еще в 1822 году, когда появился его коротенький трактат, озаглавленный: «План научных работ, необходимых для организации общества» и переизданный позже в приложении к «Системе позитивной политики» («Systeme de politique positive»).

Если даже допустить, что в этом трактате мы находим один контур социологии, то нельзя будет сказать, что четырьмя годами позже, в 1826 году, у Конта не имелось уже опре­деленной ее схемы. К этому году относится известное письмо Конта о значении социологии к его приятелю, Бленвилю, от 17 февраля. В нем он, заимствуя дефиницию социологии из тех лекций, которые были им прочитаны в 1828 г. в Рю де-Турнон, говорит, что под именем социальной физики (это то название, на котором он первоначально остановился) он намерен развить одновременно две мысли: 1)он покажет необходимость восстановления порядка, дисциплины в общес­тве; 2) он разовьет идею прогресса, которая сводится, как он утверждает в этом письме, к открытому им закону трех стадий, т.е. переходу человечества от мышления теологического к метафизическому, а от последнего — к позитивному, или научному.

Подводя итог, можно сказать, что уже в период времени с 1822 года по 1828 год определилась природа социологии; было признано, что она ставит себе задачей изучение порядка и прогресса человеческих обществ; были указаны две важнейшие ветви социологии: социальная статика и социальная динамика,

т.е. теория порядка сосуществования элементов общественных организмов и теория прогресса, поступательного хода, эволю­ции тех же организмов; был, наконец, указан для этой науки тот же метод, что и для точных наук, метод так называемой обратной дедукции.

Прошло более трех четвертей века, а если считать, что основные теоремы Конта были построены в 1822 году, то даже 87 лет, и одиночная попытка Конта построить новую науку вызвала ряд подражателей в Англии, Америке и Германии. Герберт Спенсер издал свой трактат по социологии, амери­канец Лестер Уорд изложил свои соображения о социальной динамике и обнародовал свой известный трактат — «Чистая социология» («Pure sociology»), появились труды Шефлэ, Лаком-ба, Де-Роберти и других. В настоящее время нет в Америке почти ни одного университета, в котором не существовало бы кафедры социологии; издаются журналы, постоянно следящие за успехами социологии. Наконец, имеется в Париже «Меж­дународный Социологический Институт» («L'lnstitut Interna­tional de Sociologie»), который издает журнал «Международное Социологическое Обозрение» («Revue internationale de Sociolo­gie»), следящий не только за успехами социологии, но и за ее преподаванием.

Спрашивается, в какой мере установленное Контом пони­мание социологии: ее ближайших задач, ее распадения на две главные части, теории порядка и прогресса, признается и в настоящее время? Остаются ли современные социологи вер­ными тому учению, которого держался ее творец?

Проследив все то, что явилось в области литературы и преподавания социологии, мы придем к тому заключению, что большинство еще держится того толкования природы и задач социологии, которому следовал Опост Конт.

В курсе социологии, читаемом в настоящее время в одном из самых многолюдных университетов Америки, именно в Миссурийском, профессором Карлом Эльвудом, вместе с критикой различных попыток дать определение социологии, мы находим заявление, что автора всего более удовлетворяет такое понимание социологии, которое содержит в себе признание ее наукой об организации и эволюции общества. Такое опре­деление, говорит Эльвуд, имеет то преимущество, что сразу указывает задачи, с которыми приходится иметь дело соци­ологии. Одной из них является организация общества или его порядок; другой — эволюция общества или его прогресс. Такое понимание резко выделяет задачи социологии из задач близких к ней наук.

Автор признает, что его определение социологии почти сходится с тем, какое дает ей ее основатель Опост Конт как Науке о порядке и прогрессе общества; разница лишь в том,

16

17

прибавляет американский ученый, что понятия организации и эволюции шире, нежели понятия порядка и прогресса. Порядок предполагает устойчивое, прочное и гармоническое состояние тех элементов, из которых слагается общество, тогда как организация мирится со всяким расположением частей общес­тва, со всяким их взаимоотношением. Нужно ли иллюстри­ровать эту мысль?

Несомненно, что в русском обществе, как и во всяком другом, имеется организация, но говорить, что все элементы, входящие в состав его, находятся в гармонии, было бы бес­сомнения слишком смело. Позволительно усомниться, что в русском обществе существует порядок в другом смысле, кроме полицейского; но именно порядок в этом смысле не есть тот, который интересрвал Конта. Иначе он не говорил бы, что всякая анархия, прежде всего умственная, и что если желают водворить порядок, то нужно начать с устранения анархии в умах.

Совершенно правильно Эльвуд и другие социологи говорят, что лучше употреблять слово — организация, так как каждое общество имеет организацию, но не каждое имеет порядок. Социальная организация в сущности равнозначаща с понятием социальной структуры или общественного строя. Для порядка предполагается социальная гармония, однако таковой в совре­менном обществе нет. Настоящее общество находится в таком положении, когда нет порядка, но есть лишь организация. Поэтому необходимо заменить слово порядок, более широ­ким — организация.

То же самое можно сказать и относительно термина про­гресс, под которым Конт подразумевал поступательный ход развития общества и без которого он не допускал порядка, так как нельзя рассчитывать на поддержку порядка, «глядя назад, а не вперед».

Можно ли, однако, сказать, что во всякий данный момент поступательный ход общества имеется налицо, т.е. что общес­ тво прогрессирует качественно, понимая под этим уничтожение или сокращение общественных недугов и увеличение положи­ тельных сторон общежития? Нет. Нельзя утверждать, что развития идет в смысле излечения общественных недугов и увеличения общественного благополучия. Гораздо лучше по­ этому вместо термина прогресс употреблять более неопреде­ ленный — развитие. Этот термин не устраняет и сохранения общественных язв и временного их приумножения, так как в понятие развития не входит необходимо переход от худшего к лучшему, составляющий содержание понятия прогресса. Прогресс, справедливо говорит Эльвуд, предполагает усовер­ шенствование, изменение к лучшему, тогда как эволюция говорит о всяком изменении. > ,i. • = .->*■•.

Итак, после обзора многих дефиниций социологии, одному из новейших писателей, Эльвуду, пришлось повторить в несколько измененном виде то определение, какое дано было социологии ее основателем О.Контом. И что в этом отношении Эльвуд не составляет исключения, доказательством тому служит то, что в любом из современных курсов социологии ее оп­ределение является лишь видоизменением или расширением определения Конта.

Возьмем, например, Штукенберга, который в 1903 г. издал на английском языке книгу, озаглавленную «Социология — наука о человеческом общества». Предмет социологии опре­делен им в том же смысле, что и Контом; для него социология «ставит себе задачей изучать природу общества, социальных учреждений и социальной эволюции», что опять-таки равноз­начаще с изучением организации общества и его эволюции.

Таким образом, даже принимая те поправки к учению Конта, которые предложены были едва ли не впервые Гер­бертом Спенсером, можно все-таки сказать, что современные социологи остаются верны пониманию социологии как науки о порядке и прогрессе или, точнее, организации и эволюции общества.

§2

Очевидно, природа социологии для своего окончательного выяснения нуждается в сопоставлении ее с природой других наук, также имеющих дело с различными проявлениями общественности. Необходимо исследовать, в каком отношении стоит социология как отвлеченная общественная наука к конкретным общественным наукам. Нам придется, прежде всего, затронуть некоторые, сделанные за последние 20—30 лет, попытки доказать, что социология не нужна, что она занимает или пытается занять место уже существующих наук и потому лучшее, что можно сделать по отношению к ней, это вычер­кнуть ее из списка наук.

Разбирая те учения, которые направлены против самого существования социологии как науки, на первое место при­дется поставить доктрину Фюстеля де-Куланжа, одного из самых выдающихся историков второй половины XIX века. Он развил ту мысль, что социология совершенно лишняя наука, так как то, чем занимается она, давно уже составляет предмет заботливости истории. Об этом положении Фюстеля де-Кулан­жа приходится сказать, что не было еще высказано более ошибочной точки зрения на природу социологии и на природу истории. В самом деле, справедлива ли та мысль, что соци­ология, так сказать, покрывается историей? Имеем ли мы дело

18

19

/

с совершенно бесполезным приурочением двух наук к изуче­нию решительно одного и того же предмета? Словом, является ли социология наукой ненужной, как говорит Фюстель де-Куланж?

Не будет заблуждением, если мы признаем, что задачей истории является изображение в прагматической связи хода событий, из которых слагается жизнь наций или всего чело­вечества. Каждое событие обусловливается, разумеется, массой причин и в свою очередь входит в сеть причин, вызывающих собою новые события. Только с этой стороны, со стороны изучения причинной связи явлений, история представляет нечто общее с социологией. Но, чтобы возможно вернее передавать прошлое, истории необходимо считаться с конкретными фак­тами, все равно — влияют ли они на изменение общего уклада или не влияют, сказывается ли их влияние в смысле посту­пательной эволюции общества или, наоборот, они тормозят ее.

Социология, в отличие от истории, необходимо отвлекается от массы конкретных фактов и указывает лишь общую их тенденцию, никогда не теряя из виду основной своей задачи — раскрытия причин покоя и движения человеческих обществ, устойчивости и развития порядка в разные эпохи в их пре­емственной и причинной связи между собой.

Однако в среде самих социологов можно найти людей, которые, совершенно соглашаясь с тем, что^ история не пок­рывает собою социологии, а социология не может признать себя историей, тем не менее думают, что социология и философия истории взаимно друг другом покрываются. Вместо создания новой науки об обществе и условиях его порядка и прогресса, по их мнению, можно удовольствоваться фило­софией истории или культурной историей (историей цивили­зации). Писателем, высказавшимся в этом смысле, является профессор Лейпцигского университета, занимающий кафедру по философии истории, П.Барт. Спрашивается, поскольку эта мысль выдерживает серьезную критику? Тождественны ли социология и философия истории?

Если мы вспомним о делении социологии ее основателем Контом на две части — социальную статику и социальную ди­намику, т.е., с одной стороны, науку о гармоническом порядке, а с другой стороны, науку об условиях прогресса человеческого общества, то должны будем признать, что философия истории не покрывает собой первой части социологии, т.е. социальной ста­тики. Философия истории не имеет в виду считаться с условиями, в которых устанавливается порядок в обществе. Она не задается вопросом о том, что нужно, чтобы элементы, из которых слага­ется общество, находились в гармоническом между собой соче­тании. Философия истории не может заступить место социологии, потому что последняя ставит себе более широкие задачи. Уже

одно это обстоятельство должно навести нас на отрицательное отношение к мнению профессора Барта.

Пойдем далее. Попытаемся выяснить, в какой мере фило­софия истории может заменить вторую часть социологии — социальную динамику.

Профессор Эльвуд замечает, что в прошлом философы истории считались или с такими теократическими понятиями, как Провидение, или Судьба, или с такими метафизическими, как раскрытие в истории мирового духа (Weltgeist). Действи­тельно, познакомившись с любой доктриной философии ис­тории, мы увидим, что она или теологического или метафи­зического характера. Если она относится к первой категории, то в ней найдем те же основные мысли, что во «Всемирной Истории» Боссюэта, а именно: «Человек волнуется, а Всевыш­ний им руководит». Оказывается, если и имеется прогресс в человеческом обществе, то лишь потому, что Всевышний, видя, что человек не может найти пути к совершенству, управляет им и устраивает все к лучшему. Такова сущность всякой теологической доктрины философии истории. Современная социология не может удовольствоваться таким объяснением поступательного движения общества.

Если мы обратимся к метафизическим системам философии истории, то ознакомившись с ними, убедимся, что прав был великий Гете, устами Мефистофеля сказавший, что то, что называется духом времени, есть дух самого писателя, в котором события призваны отражаться («Фауст», I часть. Сцена с учеником). Действительно, ознакомившись с этими доктрина­ми, мы придем к тому заключению, что на них лежит как раз отпечаток того, кто строил эти доктрины. Много ли дает нам для понимания условий и хода прогресса, положим, известное учение о том, что история есть раскрытие всемир­ного духа. Она так же малоценна, как и теологическая до­ктрина, гласящая, что «человек волнуется, а Всевышний руководит им».

Нам остается ответить на последний вопрос: может ли история цивилизации занять место социологии? Нужно заме­тить следующее: даже поверхностное знакомство с культурной историей убеждает нас в том, что это понятие чисто субъ­ективное. Одни желают внести в историю культуры экономику, другие ее туда не вносят; одни вводят в нее международное право, другие — историю литературы, художественного раз­вития и пластики. Другими словами, культур-история — это конгломерат, в который, по желанию, можно ввести и историю языка, и историю мод, и все, что заблагорассудится. Это наводит нас на мысль, что культур-история — та же история, но лишь более обращающая внимание на внутренний быт народов. Мы можем изучить отдельно различные стороны этого

20

21

быта и получим ряд исторических наук: историю религии, права, искусств и т.п., но все эти конкретные науки будут иметь между собой общего только то, что они интересуются данными явлениями с точки зрения причинной связи и последовательности, существующей между ними. Эти науки, конечно, могут доставить важный материал для социолога, но сами по себе бессильны открыть какие-либо социологические законы. Самое большее они могут установить лишь некоторые чисто эмпирические обобщения...

§3

Сближают социологию и с этикой, настаивая на возмож­ности ее упразднения последней. Огюст Конт не делал таких смешений. Он только счел нужным восполнить установленную им в «Курсе положительной философии» шкалу наук (мате­матика, астрономия, физика, химия, биология, социология) позитивной политикой, часть которой составляла бы этика. Во втором его большом трактате, который носит название «Сис­тема позитивной политики», он это и сделал. Важнейшую часть этой позитивной политики составляет этика, построенная Контом на данных социологии, законы которой уже были установлены им в его «Положительной философии».

Одним из недавних последователей философии О.Конта вообще и его социологии в частности — Levy Briihl — опуб­ликовал очень интересный материал для понимания всего хода развития доктрины О.Конта, а также и для его биографии. Этот материал — переписка Конта с самым выдающимся его последователем в Англии — Джоном Стюартом Миллем, автором знаменитого «Трактата о логике».

Во второй части своего сочинения, касаясь наук обществен­ных, Милль, как известно, систематически передал те правила, те методологические приемы, которым следовал Конт при построении социологии. На этот счет есть прямое указание самого Д.С.Милля, и это же вытекает из его переписки с Контом. Конт уже в это время придерживался того правила разумной умственной гигиены, «которое состоит в том, чтобы чужих книг не читать и мыслить самостоятельно. В переписке с Миллем мы как раз находим указание на это, а именно в том письме, в котором Милль убеждает О.Конта отступить от своего правила и прочесть его книгу, говоря, что он найдет в ней передачу и воспроизведение тех методологических приемов, которых придерживался сам О.Конт. Конт согласился прочесть, и мы имеем его восторженный отзыв о «Логике», как о сочинении, которое лучшего всего передает его мето­дологические приемы. Уже из сказанного можно видеть, насколько интересна переписка между О.Контом и Д.С.Миллем.

Пользуясь этим драгоценным материалом, мы имеем воз­можность разрешить вопрос о том, как возникла у О.Конта идея дополнить ту шкалу наук, которую он установил в «Курсе положительной философии». Этим восполнением является у него позитивная политика и позитивная религия человечества, первая, собственно говоря, этика, во второй же, в сущности, имеется так же мало религии, как и в религии графа Л.Н.Толстого, отличающейся, как известно, полным отсутстви­ем догматов. У Конта единственным догматом является вера в прогресс человечества и убеждение, что всякий человек должен по мере сил содействовать этому прогрессу. Переписка между О.Контом и Миллем любопытна тем, что в ней можно найти ценное указание на причины позднейшей эволюции О.Конта во второй половине его жизни и восполнения им своей системы более моралью, чем религией. В письме от 14 июня 1845 г. О.Конт говорит: «Вторая часть моей философской деятельности тем существенно должна отличаться от первой, что в ней чувству отведено будет такое же место, как и разуму. Великая систематическая работа, выпавшая в удел нашему веку, должна обнять собою и совокупность чувствования (Г ensemble des sentiments) и совокупность мыслей (Pensemble des idees). Конечно, надо было начать систематизацию с последних; в противном случае грозила бы опасность впасть в мистицизм — более или менее неопределенный, и тем сделать невозмож­ным возрождение (очевидно, философии — • в смысле обра­щения ее из метафизической в научную). Этим объясняется, что мой основной труд апеллировал почти исключительно к разуму». «Но теперь, когда это дело закончено, настало время перейти к систематизации чувствований как необходимому следствию систематизации идей и как к фундаменту для систематизации учреждений»¹.

О.Конт в этих словах верно передает порядок, в котором он заинтересовался прежде всего царившей в его время умственной, а затем нравственной и религиозной анархией; конца первой он ждал от построения научной философии, а второй — от построения религии человечества и опирающейся на социологию этики. Из этого должно быть ясно, что О.Конт не считал возможным смешивать этику с социологией, так как, по его мнению, фундаментом этики может служить только социология.

Из новейших социологов, долгое время остававшихся в тесном общении с мыслью Конта, профессор Е.В.Де-Роберти может считаться одним из наиболее выдающихся представи­телей той точки зрения, которая отождествляет социологию с этикой. «Мораль, — пишет он, — часто понимаема была как

'См. корреспонденцию Конта с Миллем. С. 456-457.

22

23

план, метода, правила поведения, которые управляют жизнью человека в среде ему подобных. Но достаточно минутного размышления, чтобы убедиться в том, что такие правила поведения не имеют никакой цены, если они не выражают собой, по крайней мере отдаленно и приблизительно, сущес­твенные законы, управляющие нашим общественным поведе­нием, законы, открытие которых составляет прямой предмет социологии. Всегда и повсюду переход от морального к со­циальному выступает как переход от равного к равному. Мораль в области мышления точно отвечает нравам, обычаям, пра­вовым нормам, а в области фактов — общественным отно­шениям». Несколькими строками ниже профессор Де-Роберти пишет: «Этика, как мы ее понимаем, есть мораль, ставшая абстрактной социологией. Это — перемещение науки из мира трансцедентального в мир опыта. Это осуществление Кантовых мечтаний»¹. «Мир мыслей имеет два различных источника, из которых вытекает все его содержание: во-первых, законы или условия органической жизни, во-вторых, законы или условия социального существования. Биология — наука о законах органической жизни, социология или мораль — наука о законах социальной жизни"².

Итак, мы должны прийти к заключению, что для профессора Де-Роберти нет различия между этикой и социологией.

Такое отождествление морали с социологией возможно, разумеется, только под условием понимания социологии в смысле, совершенно отличном от того, который придавался ей ее творцом и основателем О.Контом и который остается ходячим и ныне. Мораль — учение о нравственном поведении; поведение нравственное — несомненно такое, которое отвечает одновременно требованиям порядка и прогресса, иначе говоря, гармонии общественного уклада и его постепенному росту. Но мораль, в противоположность мнению Де-Роберти, как она понимается обычно, есть прикладная дисциплина, стоящая в таком же отношении к социологии, в каком механика и технология стоят к физике и химии. Моральным, разумеется, можно признать только поведение, клонящееся ко благу общества как целого, и в этом смысле нельзя не отнестись с полнейшим сочувствием к основной идее франко-русского писателя. Из этого, однако, не следует, что раскрытие эле­ментов, необходимых для блага общества, т.е. для его порядка и прогресса, составляет задачу этики, или морали, не следует потому, что поступательный ход общества зависит, в проти­воположность учению Де-Роберти, не от одного накопления знания, а от многообразнейших причин биосоциальных, к

'См.: Consitution de l'Etnique. 1900. С. 123-124. ²Там же. С. 124.

24

(числу которых можно отнести и уплотнение народонаселения, и изменение форм производства и обмена и т.д. Одна соци­ология может поставить себе целью раскрытие всех этих причин в их взаимодействии. Мораль же должна удовольствоваться более конкретной задачей — выводом из законов, социоло­гических правил поведения, способствующих гармоничности общественного строя и возможности его совершенствования.

§4

В глазах некоторых писателей, в том числе покойного французского социолога Тарда, социология, если не вполне, то в значительной степени сливается с другой наукой — именно психологией. О социологии постоянно говорят или как о науке еще не существующей, еще только образующейся, или как о ненужной, так как ее место занято — одни утверждают — этикой, другие — историей, третьи — психологией. Одну из самых важных, самых оригинальных теорий этого рода дал Тард, состоящий членом Международного Института в Париже и Парижского Социологического Общества. Его трудно при­знать социологом в строгом смысле слова, так как для самой социологии он не отводил места в своих сочинениях. Соци­ология покрывается у него психологией, и именно той ее частью, которая известна под наименованием психологии коллективной, или групповой. Если верить Тарду, в действиях всякого рода коллективных групп, начиная с кружков и клубов и кончая народными массами, неорганизованными и органи­зованными, т.е. от толпы до народа-племени, можно отметить влияние трех психических факторов: индивидуальных открытий или изобретений, массового подражания и иногда, на правах случайного, не необходимого фактора, столкновения между несколькими противоречащими друг другу открытиями и подражаниями (invention, imitation et opposition). Вся психи­ческая деятельность коллективных групп, согласно этому мнению, сводится к индивидуальному открытию или изобре­тению (invention), затем к образованию подражательного про­цесса (imitation), благодаря которому эти индивидуальные открытия становятся достоянием масс и, наконец, к послед­нему и наименее необходимому, весьма часто совершенно отсутствующему фактору — столкновению между открытиями (opposition), причем одно открытие берет верх над другими.

Иллюстрацией этой коллизии между изобретениями может служить пример из русской жизни. Как известно, русский изобретатель-самоучка Кулибин открыл самостоятельно меха­низм часов, но за этим открытием не последовало потока подражания. Почему? Потому что он открыл уже открытое,

25

л

потому что его изобретение столкнулось с уже готовым по­током подражания.

Возьмем другой пример тоже с русским изобретателем, с которым повторилась та же история, что и с Кулибиным. Многим, конечно, известно имя Яблочкова, который первый изобрел электрическое освещение (между прочим, его лампоч­ками одно время освещалась площадь перед Большой Оперой в Париже). Гораздо позже явился Эдиссон со своим изобре­тением. Возникли два потока подражания. Открытие Яблочкова уже эксплуатировалось обществом, но оно оказалось менее удобным, чем лампочки Эдиссона и потому в столкновении этих двух открытий, т.е. в том, что Тард называет "opposition", полную победу одержало изобретение Эдиссона. Поток под­ражания, вызванный открытием Яблочкова, остановился. Поток подражания, пошедший от Эдиссона, напротив того, распрос­транился и в длину, и в ширину и вытеснил окончательно своего соперника.

На основании этих примеров становится ясным, что по­нимал Тард под психическим фактом потока подражания, вызываемого открытиями, столкновением между несколькими открытиями и победой одного из них. В нем Тард видел универсальный закон социологии. Если верить ему, то вся задача социологии сводится к изучению взаимодействия по­токов подражания и тех противодействий, какие они встречают на своем пути.

Немудрено, что нашлись люди, которые не могли согла­ситься с этой точкой зрения. Эспинас поставил вопрос в таком виде: имеет ли социология дело с общественными реальнос­тями или нет? Так как, очевидно, в ее задачи входит объ­яснение причин возникновения и роста государства и всякого рода других общественных союзов, а эти причины нельзя было пока свести к одному психическому фактору — к взаимодей­ствию открытия и подражания, то ясно, что границы коллек­тивной психологии не совпадают с границами социологии, так как последняя несравненно шире.

Но в отличие от того, что было сказано нами об отношениях этики к социологии, которые, по нашему мнению, остаются каждая самостоятельной научной дисциплиной, коллективная психология кажется нам принадлежащей всецело к области социологии. Если бы найдены были в действительности за­коны, обусловливающие собою распространение в массах известных открытий и нераспространение других, то такие законы, разумеется, были бы законами социологическими. Но имеются ли они налицо?

Ни один из современных французских социологов не пользовался при жизни такой известностью, как знаменитый автор "Законов подражания" (Les lois de l'imitation) и "Со-

циальной логики" (Logique sociale). Еще задолго до моего переселения во Францию, тому назад лет двадцать, русские критики моей работы "Современный обычай и древний закон" обратили мое внимание на взгляды, высказываемые Тардом. Эти критики утверждали, совершенно, впрочем, неоснователь­но, что Тард — систематический противник сравнительного метода в области права. Единственную причину сходства обычаев и учреждений у народов неодинакового происхожде­ния, часто значительно обособленных друг от друга простран­ством и временем, он видит, по их словам, лишь в том, что они подражали одному и тому же образцу. Читая труды Тарда, я с удовольствием убедился, что совсем не такова была мысль моего знаменитого товарища по Международному Институту Социологии. Он и не думал отрицать частых аналогий в учреждениях и нравах разных народов и объяснял их совер­шенно так же, как делал это за несколько столетий до нас знаменитый секретарь флорентийской республики, великий Макиавелли. В самом деле, разве Макиавелли не говорил, что "люди всюду и во все времена — люди, что они обладают одинаковыми физическими потребностями и одинаковыми духовными склонностями". Раз признав это положение, надо думать, что люди будут походить друг на друга и своим образом жизни, и своим поведением. Тард в "Законах подражания" говорит то же, замечая: "эти аналогии всего вероятнее ука­зывают на основное единство человеческой природы, на тождество органических потребностей, удовлетворение которых является целью всякой социальной эволюции, на тождество чувств и умственного склада"¹. Но в то время, как автор "Князя" видит в неизменности человеческой природы помеху всякому иному прогрессу, кроме материального, Тард вполне признает возможность улучшения человеческих отношений. Он объясняет и характер этого улучшения, говоря, что социальная эволюция совершается благодаря постоянному взаимодействию открытий и подражаний.

Развивая эту теорию со всеми вытекающими из нее пос­ледствиями, Тард высказывает иногда отдельные мысли и употребляет выражения, которые вызывают у читателя неко­торые сомнения. Об этих-то сомнениях я и позволю себе сказать несколько слов.

Тард, по моему мнению, напрасно настаивает на том положении, что религия, правительство, человеческая речь, обычаи и т.д. имели отправным пунктом одну какую-нибудь семью. В своей "Социальной логике" он называет даже эту семью провиденциальной (стр. 88—90), так как все остальные семьи, по его мнению, только пошли по ее стопам.

■Les lois de l'imitation. P. 42.

26

27

Я не могу согласиться с таким допущением не только потому, что сомневаюсь в первобытности патриархальной семьи. Будь это даже иначе, мне все-таки трудно было бы представить себе, каким образом религии, языки и обычаи, как общие целой области, так и местные, могли быть вызваны к жизни подражанием единому образцу. Я отлично знаю, что домашняя религия имелась и у римлян, и у греков, и у индусов, персов, славян, германцев; я сам показал, что она существует и в наши дни у осетин и у многих других народностей Кавказа. С другой стороны, все знают, что у китайцев сохранился культ домаш­него очага и что Маниту краснокожих и специально Могикан вовсе не единый дух, правящий судьбами человечества, как это полагал, например, романист Купер, но обожествленный

предок.

Но рядом с этими религиями и у тех же самых народов, которые исповедывали или еще исповедуют их, наблюдается существование и областных божеств и божеств, более или менее национальных. Я отказываюсь от мысли не видеть в религии древних персов ничего, кроме фравашей, а в религии древних индусов — одних. питрис. Агни, или бог огня, и Варуна — бог небесного свода, наконец, Ашвины — божества солнца и луны — мне кажутся столь же древними. Никто не в силах доказать, что Перун — бог грома у русских славян, — был позднейшего происхождения, чем домовой, домашний дух, и даже чем Роженицы — общие матери, почитаемые нашими предками, как сообщает автор "Слова некоего Христолюбца". Впрочем все эти вопросы о времени возникновения того или другого верования или обычая наталкиваются на непреодоли­мые трудности, благодаря позднему появлению письменных памятников у народов исторических. Поэтому было бы гораздо целесообразнее, на мой взгляд, при решении подобных про­блем сосредоточить внимание на показаниях современников о духовном быте таких отсталых народов, как австралийские негритосы, например. В этом вопросе мы имеем свидетелей, заслуживающих полнейшего доверия, я разумею в частности Спенсера и Гиллена. Оба они жили многие месяцы в среде австралийцев и научились местному или, вернее, местным языкам и наречиям. И вот что эти ученые говорят о кол­лективной психологии аборигенов центральной Австралии. У них нет и помину о домашней религии по той простой причине, что не существует и вполне установленной семьи. Индивиды, принадлежащие к одному и тому же племени, распределяются между различными группами, которых бывает минимум две. Браки заключаются у туземцев только между членами разных групп. Всякие супружеские отношения в недрах одной и той же группы запрещены. Это не мешает различным группам племени говорить на одном языке или, вернее, наречии.

28

Группы одного и того же племени чтут различных тотемов. Эти тотемы носят скорее топографический, чем семейный характер, т.е. приурочены к местности, занимаемой данной группой. Каждая группа имеет собственного вождя, известного под именем алатунжа. Он исполняет определенные религиоз­ные обряды и председательствует на религиозных церемониях, имеющих целью увеличить число растений или животных, которые служат тотемами для данной группы. Наряду с этим местным, а не семейным характером языка, религии и пра­вительства, обычай тоже далеко не составляет особенности той или другой семьи, а распространяется на всю область, зани­маемую племенем. Эти местные обычаи к тому же время от времени обогащаются удачными нововведениями, придумыва­емыми тем или другим членом племени и принимаемыми на племенных сходах, часто повторяющихся и носящих ритуаль­ный характер.

Я далек от мысли дать хотя бы слабое представление как о социальной, так и о религиозной организации негритосов, с такой точностью и такими подробностями описанной Гил-леном и Спенсером. Но и того немногого, что я о ней сказал, достаточно, чтобы установить следующее положение: тотемы тесно связаны с известными определенными местностями, а не с теми или другими семьями; местный характер обычаев и наречий, наконец, само существование у туземцев местных, а не семейных обрядов, — все это вместе заставляет нас предположить, что отправная точка человеческой эволюции была не та, на какую указывает Тард. Обожествление реки, пустыни, горы — обожествление, к которому сводится, на­пример, культ Осириса у египтян, отвечает, по-моему мнению, местному характеру наиболее древних культов. Фетиши или тотемы, связанные с определенными местностями, лучше объясняют нам происхождение областных религий, чем гипо­теза о примитивном веровании, не переходящем за пределы семейного очага. Поклонение растениям и животным- как полезным, так и вредным имеет своим исходным моментом этот местный тотемизм. Культ обожествленных предков мог появиться только с того момента, когда возникли различные семейные очаги. Эти очаги могли быть материнскими или отцовскими, т.е. построенными на культе общего отца или общей материи, прародительницы.

И не настаивая далее на этом пункте, я вправе утверждать, что семья, особенно единая "провиденциальная", могла и не "быть отправным пунктом всякой власти, всякой религии, всякого языка и всякого обычая".

Но этим еще не исчерпываются мои разногласия с Тардом. Я не могу также признать и все установляемые им законы подражания.

29

Один из этих законов гласит, что люди начинают подражать не внешней, а внутренней стороне того или другого открытия. Подобное обобщение чисто эмпирического характера, по моему мнению, представляет одну из сторон того закона Опоста Конта, по которому накопление научных знаний влечет за собой соответственное изменение в развитии индустрии, ис­кусств и политической организации. Но будучи эмпирическим обобщением, формула Тарда может быть признана законом лишь при том условии, если все известные нам исторические факты подтверждают ее. В действительности, однако, дело обстоит не совсем так. В Англии, например, Генрих VIII начинает с того, что устраняет не догматы католицизма, а его иерархическую организацию; он распускает конгрегации, эк­спроприирует их имущества, присваивает себе папскую власть. Все это, по моему мнению, мало согласуется с законом Тарда, по которому подражание идет необходимо от внутреннего к внешнему. То же, что с Генрихом VIII повторилось и с Петром Великим, царем-реформатором, который, желая сделать из своих подданных европейцев, начал с того, что сбрил им бороды и заставил их жен и дочерей танцевать на "ассам­блеях". Так называемое подражание континентальными госу­дарствами английской конституции было тоже скорее подра­жанием внешним, формальным. В самом деле, трудно допус­тить, чтобы система самоуправления общества, к чему в конце концов сводится представительный и парламентарный порядок, могла мирно уживаться с централизацией, бюрократией и той государственной опекой над общинами, которые до установ­ления третьей республики господствовали, например, во

Франции.

Другой пункт, в котором я не могу согласиться с мнением Тарда, следующий. Он возводит на степень закона то наблю­дение, что всякое подражание сначала является в виде обычая, потом переходит в моду и кончает тем, что снова становится обычаем. В одном из своих критических исследований, пос­вященном, если не ошибаюсь, разбору книги Гиддингса, наш французский собрат тонко отметил тенденцию некоторых умов представлять себе всякую эволюцию проходящей через три различные стадии. Как и Гегель — этот, можно сказать, классический пример ума, который чувствует себя хорошо только в границах тезы, антитезы и синтеза — Тард тоже не освободился от тенденции сводить всякую эволюцию к трем моментам. Но чтобы доказать, что обычай неизбежно уступает место моде, а мода в свою очередь переходит в обычай, автор "Законов подражания" пускается в исторические соображения, которые кажутся мне сомнительными. Я совсем не понимаю причины, по которой можно указывать на распространение феодальной системы или на принятие германцами римского

30

права как права национального, или на успехи представитель­ного образа правления как на доказательства того, что всякое подражание неизбежно идет вначале медленно, затем быстро распространяется и снова замирает.

Дело в том, что я в общем представляю себе все эти явления иначе, чем делает это Тард. Я склонен думать, например, что феодализм или, по крайней мере, его зачатки существовали в Англии до ее завоевания Вильгельмом и до введения кон­тинентальной норманнской системы, и в этом со мной со­гласились бы многие английские писатели, начиная с Паль-грэва и кончая Стеббсом. Я допускаю также, что феодализация земель в Восточной Империи произошла независимо от вли­яния Западной Европы. То же самое было и в России, где поместья имели характер западно-европейских бенефиций. Как и бенефиции, они отличались вначале от наследственных имений, вотчин-аллодов. Я старался показать, что индусские iktaa превратились постепенно в империи Великого Могола из бенефиций в лены, или наследственные поместья. Мне слу­чалось также слышать от Масперо, что феодализм не остался чужд и Египту эпохи фараонов.

Но все эти видоизменения произошли совершенно непос­редственно, т.е. помимо всякого прямого подражания одного народа другому. Исходным их пунктом был тот факт, что в обществах, где обмен далеко не составляет общего правила, где довольствуются потреблением собственных продуктов, всякая государственная служба может быть вознаграждаема лишь уступкой известных доходов, поступающих либо с уп­равляемых вообще, либо с одних возделывателей почвы. Служилый человек живет поэтому или "кормлением", т.е. с доходов своей должности, или с доходов, получаемых с данной ему во владение земли. Так было с англо-саксонскими танами, меровингскими антрустионами, служилыми людьми древней Московии, индусскими талукдарами и земиндарами и т.д. Прибавьте к этому потребность в покровительстве богатых и сильных людей, — потребность, которая чувствовалась с ве­личайшей интенсивностью в разнородном, разделенном на бесконечное число крошечных мирков феодальном обществе, и вы поймете причины, заставлявшие как мелких собствен­ников, так и общинников превращаться из людей свободных, какими они были на первых порах, в простых "держателей" земли, пользующихся ею в качестве наследственных аренда­торов.

При такой точке зрения, на феодализм нельзя смотреть как На моду, быстро распространявшуюся из одной страны в Другую, благодаря человеческой склонности к подражанию. При предлагаемом мною толковании будет понятна и оста­новка, наступившая в известный момент в его развитии. Она

31

произошла не потому, что мода сменилась снова обычаем, а потому, что меновое хозяйство явилось на смену хозяйству натуральному. С развитием обмена накопление движимой собственности, в частности денег, дает возможность главам государства вознаграждать всякую службу — как военную, так и гражданскую — не одними только землями и земельным доходом. Регулярная армия и бюрократия, оплачиваемые го­сударством в форме жалования, являются поэтому на смену феодальному народному ополчению, вотчинной полиции и суду, органы которых получили вознаграждение за свою службу в виде приношений от тяжущихся.

Было бы слишком долго доказывать, что в распространении римского права в эпоху Возрождения, так же как и пред­ставительного режима с конца XVIII столетия, нужно видеть скорее приспособление, чем подражание. Европа в XVI веке только что вступила в тот период своего экономического развития, который известен под именем капиталистического или менового хозяйства. Такой порядок предполагает свободу договоров, а ни одна юридическая система не отвечала этому требованию в XVI веке больше, чем римское право. И потому-то Дигесты, открытые целыми веками раньше, становятся общим правом в Германии с XVI столетия. Но при применении этого чужеземного законодательства все-таки были удержаны многие положения местного обычного права, касающиеся преимущественно земельных порядков. Если бы это было не так, новому гражданскому своду в Германии не пришлось бы так много заниматься трудным вопросом о сохранении остатков обычного права в системе, последние корни которой восходят к Юстиниану.

Что же касается так называемого подражания английской конституции, то копируя ее, континентальные государства на самом деле только возвращались к своим старым исконным принципам — соучастию народа и его представителей в со­ставлении законов и бюджета, хорошо известным с давних пор не одной Англии, но и Франции, Германии, Испании и Италии. Не только в средние века, но даже в XVI столетии мы видим участие в осуществлении государственного сувере­нитета короля, штатов, — генеральных и провинциальных, — а также верховных судов. Теория Монтескье о необходимости разделения властей была не столько выражением английской парламентской практики, сколько возвращением к той "готи­ческой монархии", которая когда-то, по его мнению, имелась у всех народов Западной Европы.

Из всех только что сделанных замечаний ясно, что больше всего мы расходимся с Тардом в одном пункте: следует ли признать, что развитие обществ сводится к постоянному заимствованию народами друг у друга, или к тому роду

второстепенного творчества, каким является приспособление. Единственная область, где народы действительно сплошь подражают друг другу, — это область науки и техники; во всем остальном они, худо ли, хорошо ли, только приспособ­ляют свои собственные порядки и учреждения к новым тре­бованиям, которые по временам, если не постоянно, возникают в их собственной среде. Они приспособляют их, видоизменяя. Эти изменения часто вызываются иностранными образцами, но они только в том случае пускают в стране корни, когда не противоречат прямо всему тому наследию прошлого, ко­торое слагается из верований, нравов, обычаев и учреждений известного народа. Благодаря такому противоречию нового старому, закон о единонаследии, введенный в России Петром Великим, остался мертвой буквой. По той же причине не привилась и попытка Екатерины ввести в наших городах ремесленные цехи. Я думаю, что корни французской центра­лизации и бюрократизма гнездятся в той постепенной перемене народной психологии французов, начало которой было поло­жено созданием "великих бальяжей" (своего рода губерна-торств) при Филиппе-Августе, не говоря уже о позднейшем установлении интендантов при Людовике XIII и Ришелье. Не то ли же самое можно сказать о той удивительной амальгаме бюрократического абсолютизма и представительного образа правления, пример которой дает государственный строй Пруссии? Во всяком случае трудно объяснить политическую организацию республиканской Франции и федеральной Гер­манской империи простым подражанием английскому образцу. И в том, и в другом случае мы одинаково имеем перед собой пример приспособления, т.е. самостоятельного развития, и того второстепенного творчества, которое только вдохновляется инос­транными образцами, часто даже не схватывая вполне их действительного характера.

В своем более позднем труде "L'opposition universelle" Тард сам видит во всяком изобретении своего рода приспособление. "Изобретение, — говорит он, — это социальное название приспособления" (стр.428).

На этот раз я совершенно с ним согласен. Бесспорно, что всякое открытие есть только видоизменение, результат счас­тливого сочетания в могучем уме никогда дотоле не сходив­шихся между собой мыслей; от их сближения и получается новая искра истины. Но чтобы эти новые завоевания чело­веческой мысли могли быть применены к жизни, надо чтобы общественная среда благоприятствовала им или, выражаясь языком Тарда, чтобы они соответствовали верованиям и желаниям тех, которые ими воспользуются. Этим и объясня­ется, почему некоторые открытия целыми веками оставались на степени простых проектов. Машины были известны и

32

2 Зак. 1812

33

раньше второй половины XVIII века; технические изобретения, ставящие. себе целью сокращение человеческого труда в ин­дустрии, появлялись еще в античном мире и в средние века, но экономический строй, если не совсем чуждый обмену, то прибегавший к нему лишь в исключительных случаях, не видел никакого преимущества в бесконечном увеличении количества продуктов, сбыт которых был или затруднителен или просто невозможен. Натуральное хозяйство, т.е. хозяйство, которое производит для непосредственного потребления, прекрасно уживается с дешево стоящей, но зато и очень мало произ­водительной работой невольников и крепостных. Оно вовсе не стремится заменить ее введением дорогостоящих машин. В этом и заключается коренная причина тому, что так на­зываемая промышленная революция произошла только с по­явлением менового хозяйства и упрочением капитализма, т.е. в конце XVIII и" в первой половине XIX столетия.

Было бы ошибкой думать, что другое, не менее важное открытие, — открытие достоинства человеческой личности и, следовательно, ее свободы, несовместимой с рабством и крепостничеством, восходит только к XVIII веку или даже к XVI — к эпохе Возрождения. Некоторые греческие софисты, как, например, Алкидам из Элей, провозгласили этот принцип, по свидетельству Аристотеля, гораздо раньше Иисуса Христа или Эпиктета и за тысячу лет до начала освободительного движения, если не единичного, то массового. Надо было, чтобы экономическое развитие современных обществ привело к капитализму для того, чтобы вслед за рабством исчезло окон­чательно и крепостничество.

Возьмем другой пример. Компас был, по-видимому, извес­тен еще древним китайцам и без всякого сомнения морякам южной Италии, и однако же великие морские путешествия, которые он делал возможными, стали совершаться только тогда, когда европейские народы почувствовали, что им тесно и начали искать для себя других небес, другой природы, т.е. в эпоху мучительного зарождения капитализма.

Как объяснить себе также причину, почему открытие в Амальфи текста Пандектов, восходящее к первым крестовым походам, принесло свои плоды только веками позже, когда меновое хозяйство потребовало введения юридической систе­мы, благоприятной свободе договоров, что, как известно, произошло лишь в XVI столетии.

Если всякое открытие приобретает социальное значение только тогда, когда оно соответствует верованиям и желаниям тех, кто им пользуется, и если, с другой стороны, всякое подражание предполагает приспособление индивидуального открытия к тем же верованиям и желаниям, то из этого следует, что в основании всякой социальной эволюции мы

находим изменение коллективной психологии. Этого достаточ­но, чтобы признать, что основы социологии не могут лежать вне психологии. Великая заслуга Тарда в том и состоит, что он вслед за другими двумя-тремя социологами, в том числе Лестером Уордом, понял эту истину. Мы должны отдать ему справедливость еще и в том, что он лучше, чем кто-либо из наших современников, уяснил себе, что индивидуальная пси­хология не может служить основой науки, которая ставит себе целью изучение жизни обществ, т.е. коллективностей. Вот почему Тард один из первых заговорил о необходимости создать совершенно новую психологию, ту, которую немцы, с Лазарусом и Штейнталем во главе, назвали Volkerpsychologie (психологией народов). Я предпочитаю, впрочем, термин "коллективная психология", потому что им можно пользовать­ся даже в тех случаях, когда дело идет об изучении верований и желаний групп более широких или более узких, чем нация, как, например, рода, коммуны, цеха, касты, сословия, класса — с одной стороны и целой расы и даже всего союза народов — с другой.

Обоим терминам Тард предпочитает новый. "Выражение социальная или коллективная психология, — говорит он в лекции, прочитанной в русской Высшей Школе Общественных Наук в Париже и появившейся затем в издании ее трудов, — кажется мне неудовлетворительным.' Мистические умы готовы были бы воспользоваться им и прикрыть этим ярлыком понятие об обществе, как о каком-то гигантском мозге, составленном из наших маленьких мозгов и обладающем особым социальным я..." "Мне кажется поэтому, что нужно говорить не об изу­чении социальной или коллективной психологии, а об изучении науки более общей и более точной, которую можно бы назвать психологией воздействия одного ума на другой — интерпси­хологией. Воздействие одного ума на другой, — говорит Тард несколькими страницами далее, — дает ключ к пониманию общественных явлений. Оно их объясняет"¹.

Вполне соглашаясь с Тардом, что психические воздействия объясняют нередко источник и природу общественных явле­ний, я полагаю, что единственное средство познать вызванную такими воздействиями психологию масс — это изучить всю совокупность их верований, учреждений, нравов, обычаев и привычек.

Тот, кто стремится раскрыть нам психологию той или другой нации, не должен ничем пренебрегать: ни народными сказ­ками, ни былинами, ни пословицами, ни поговорками, ни Юридическими формулами, ни законами — как писаными, так

'См.: Русская Высшая Школа Общественных Наук в Париже. СПб., 1905.

34

и неписаными. Таким образом, folk-lore, понятый в самом широком смысле слова, призван оказать великую услугу науке об обществе и его психических проявлениях. История занимает в этом отношении уже второстепенное место, объясняя нам настоящее с помощью прошедшего, дух народа — наследием, полученным им от предков.

Данные, добытые из этих двух источников, дадут нам возможность составить себе представления более общего ха­рактера; а из синтеза этих представлений получится правдивая картина всей совокупности идей и чувств, сокрытых в наро­дной душе, — термин неопределенный и не совсем подхо­дящий, но без которого я не могу обойтись в данную минуту.

Этим-то длинным путем, а не прямым анализом, хотя бы и очень остроумным, чувств и душевных движений посетителей того или иного салона или клуба, и будут положены прочные основания коллективной психологии. Говоря это, я еще раз расхожусь с Тардом, который, на мой взгляд, не дает себе достаточно ясного отчета в том, какую роль играет личность в образовании общественного мнения. Это влияние, по-види­мому, значительно' нейтрализуется при выработке той массы предрассудков, обрядов, обычаев и т.д., из которых слагается народный folk-lore. Поэтому-то изучение фольклора и кажется мне наиболее верным путем для выяснения того, что именно из индивидуальных открытий и изобретений делается общим достоянием.

Говорить ли затем* об отношениях социологии к психологии вообще? Если выделить из последней то, что отвечает понятию коллективной психологии, то останется еще ряд проблем, относящихся к области психофизики, хотя и решаемых иногда путем так называемого внутреннего опыта.

Все эти вопросы принадлежат, очевидно, к той области, которая интересует науку о жизни вообще, а не науку об условиях общественного существования и развития. Психоло­гии надо поэтому отвести место рядом с биологией и в тесной зависимости от нее, но под условием, чтобы вопросы так называемой коллективной психологии включены были в сферу социологии.

§5

Биология также должна, по нашему мнению, уступить социологии одну область вопросов, ею затрагиваемых, — область так называемой социальной жизни животных. Эспинас совер­шенно верно указал на то, что вопросы с нею связанные, прямо восходят в задачи социологии, а Сусерланд своим сочинением: "О происхождении нравственного чувства одина­ково у животных и у человека", как нам кажется, представил

весьма убедительный пример тому, наскольку обращение к миру животных облегчает понимание генезиса некоторых ранних общественных институтов, например, преобладающей роли матери в первобытной семье, корень чего лежит, разумеется, _в ее более близком общении с подрастающим поколением, одинаково — у животных и дикарей. Эта близость вызывает зарождение нравственного чувства самопожертвования прежде всего в отношениях матери к детям, и только потом в от­ношениях к ним отца. Такая форма семьи напоминает собою общества некоторых животных, у которых после рождения связь остается только между народившимся поколением и матерью; что же касается до отца, то он покидает свою сожительницу и народившееся от их союза поколение.

Можно привести ряд народов, у которых муж также уходит из семьи жены, оставляя ей ребенка, и снова начинает бродить, наделяя новым потомством те семьи, в которые он временно будет принят. Пережиток этих порядков сохранился у нас в форме усыновления зятя в крестьянских семьях. Эта форма брака признается большинством этнографов за одну из древ­нейших. В чистом виде мы ее находим на островах Суматры, Борнео и других Индийского архипелага — между туземными их жителями.

§6

Нам предстоит возбудить еще ряд вопросов об отношении социологии к этнографии, статистике, политической экономии, государствоведению. Все эти науки как конкретные науки об обществе призваны, с одной стороны, поставлять социологии материал для ее обобщений, а с другой — отправляться от установленных социологией законов при раскрытии собствен­ных.

Возьмем для примера статистику, и в частности ту, которая занимается народонаселением (популяционистика или демог­рафия). Несомненно, всякий социолог должен считаться с тем эмпирическим обобщением, что число женских рождений превосходит число мужских, но что число особей, принадле­жащих к разным полам, более или менее одинаково в зрелом возрасте. Такие данные необходимы ему, например, для оценки общественного значения столько же единоженства, сколько Полиандрии или полигамии, т.е. многомужества или многожен­ства. Не меньше значения имеет для социолога и то, также эмпирическое, обобщение, которое связано с именем Мальтуса:

ародонаселение размножается быстрее материальных средств Жизни. Считаясь с таким законом, социолог необходимо

О-Кясен допустить наступление регресса для обществ в момент, ^гДа рост населения настолько превысил средства к его

36

37

пропитанию, что вызовет собою или увеличение смертности, или искусственное сокращение числа рождений, или необхо­димость эмиграции. С этой точки зрения густота населения Китая не послужит для социолога основанием к признанию его высшей культуры сравнительно с народами, отставшими от Китая в отношении плотности населения, но обогнавшими его в отношении обеспеченности. Социологу точно также придется считаться с другим эмпирическим обобщением ста­тистики, тем, что рождаемость стоит в прямом отношении к смертности, т.е. возрастает вместе с нею. Это обстоятельство позволит ему понять преходящее влияние, влияние только временного тормоза, какое оказывают на рост отдельных наций истребительные войны или эпидемии, несомненно вызываю­щие регрессивные явления, но все же на более или менее короткий срок. Этим, в частности, можно объяснить, почему моровая язва 1348 г., задержав временно рост плотности населения, остановила те общественные процессы, которые связаны были с этой плотностью, как-то: отлив сельского люда в города, замену барщины свободонаемным трудом и т.д., и т.д. Но чем объяснить, что на расстоянии нескольких поко­лений те же процессы снова начали развиваться в прежнем направлении, вызывая, между прочим, ликвидацию средневе­кового поместного хозяйства и связанное с ним развитие фермерства и городской обрабатывающей промышленности? Ответ на это дает приведенный выше закон Мальтуса. Если мы зададимся обратным вопросом: какое влияние социологи­ческие обобщения могут иметь для истолкования данных статистики, то нам легко будет на основании тех же примеров указать на необходимость при изучении, положим, процента рождаемости мальчиков и девушек, считаться с такими фак­тами, как наличность католицизма или, наоборот, протестан­тизма, и соответственно — существования или несуществова­ния целибата и монастырей, господства в обществе тенденции к ранним бракам или, наоборот, к поздним, что в свою очередь, стоит в прямой зависимости оттого, совершился ли Переход от милитаризма к индустриализму или нет, продолжает ли общество жить в условиях самодовлеющего хозяйства или перешло к хозяйству денежному и кредитному, развилась ли в нем, сообразно с этим, склонность к бережливости, к накоплению запасов, к материальному обеспечению потомства, доходящему во французской буржуазии и даже во французском крестьянстве до желания иметь лишь одного или не более двух наследников.

О какой бы конкретной науке об обществе мы ни заго­ворили, будет ли то сравнительное языкознание, или сравни­тельная история литературы, пластических искусств и музыки, нам неизбежно предстоит повторить одно и тоже: объяснение

38

эволютивному процессу, происходящему в области изучаемых #ми явлений, не может быть дано без содействия социологии. А из всего этого необходимо следует тот вывод, что кон­кретные науки об обществе, поставляя социологии материал для ее умозаключений, в то же время должны опирать свои эмпирические обобщения на те общие законы сосуществования и развития, какие призвана установлять социология как наука о порядке и прогрессе человеческих обществ...

Де-Роберти Е.В.

ЗАДАЧИ СОЦИОЛОГИИ¹

Мысль почтенных научных деятелей, составляющих про­грамму нового учебно-педагогического учреждения — Психо­неврологического института, — мысль положить в основу изучения сложных явлений человеческого духа наряду с на­уками биологическими, опирающимися на физику и химию и объединяемыми общей биологией, (также) и науки обществен­ные, носящие еще название "нравственных, юридических и политических" и объединяемые — увы, еще более in spe, чем realiter, общей социологией, — эта мысль одна из наиболее верных и плодотворных, какая только могла зародиться в уме ученых, стоящих на вершине огромной горы современного знания. Мысль эта знаменует собою решительный шаг вперед в медленном развитии, крупное завоевание в обширной об­ласти, столь мало еще исследованной, еще темной, неясной и порою таинственной, — в области науки о духе человека!

Действительно, бесконечно разнообразный мир психических фактов и процессов, — мир, одновременно и создающий категорию времени и пространства, и стремящийся победить их; мир, в котором жизнь хотя и борется постоянно со смертью, но в противоположность тому, что происходит в биологическом мире, постоянно одолевает смерть (явление это Называется бессмертием идей и носителей их, преемственно следующих друг за другом общественных поколений), — этот богатый и глубокий мир уже не рисуется уму современного Ученого тем, чем он являлся еще сравнительно недавно в глазах

рт Из кн.: Де-Роберти Е.В. Новая постановка основных вопросов социологии. Пси ° Ф^ранц- СПб., 1909. (Речь, произнесенная на торжественном открытии ихоневрологического института в Петербурге 3-го февраля 1908 г.)

39

его предшественников. Один край непроницаемой завесы приподнят! В высших проявлениях человеческого духа, могу­щих в свою очередь быть обозначенными одним общим термином: разум, мы уже не видим, с одной стороны, какую-то спиритуалистическую "сущность", свалившуюся с неведо­мого нам неба на землю, где она и занимает отдельное от всего прочего место, а с другой — только простой результат дальнейшего и, так сказать, более острого или утонченного развития биологических, именно психофизических процессов. Анализ наш проникает глубже. Он разлагает необычайно сложные явления и агрегат явлений, о которых я говорю, на их составные части, он стремится свести их к последним, уловимым нашим умом и методами нашего знания элементам. И вот тут-то, отчасти сравнивая приемы и продукты умствен­ной работы и во'обще психической жизни у животных с приемами и результатами такой же мозговой работы у детей, у дикарей, у некультурных людей и, наконец, у цивилизован­ного человека, а отчасти изучая, с помощью того же индук­тивного и всегда сравнительного метода, в малейших подроб­ностях самый ход развития человеческой культуры, оказыва­ющийся как и все остальное в природе строго закономерным, подчиненным известным общим условиям и нормам, — и вот тут-то, говорю я, точный научный анализ приводит нас к замечательному выводу или, если хотите, открытию, еще раз блистательно подтверждающему старую, ставшую избитой от многократного повторения истину: Natura non facit saltus¹.

Пропасть, отделявшая еще так недавно психику даже высших животных, не от психики человека первобытных пещер, едва рожденного младенца и т.п., а от психики той, ныне преоб­ладающей человеческой разновидности, которой зоологи дали прекрасное и меткое название homo sapiens, — пропасть эта вполне, по-видимому, и притом без всякого чуда, без всякого вмешательства извне природы или сверху ее, а самым естес­твенным, наглядным, осязаемым образом наполняется — чем же? Да тем единственным дифференциальным признаком, который внимательное наблюдение и логически работающий ум усмотрели в тщательно сравнивавшихся величинах. Диф­ференциальный признак этот — факт человеческого общежи­тия, общественность или длинный ряд сложных явлений и отношений между явлениями, покрываемых этим общим тер­мином в том же смысле, в каком термин жизнь покрывает другой ряд явлений и их отношений между собою, в каком термин межмолекулярная, химическая энергия покрывает еще особый ряд явлений и отношений, в каком, наконец, термин

'Natura non facit saltus (лат.) — природа не делает скачков.

молекулярная, физическая энергия или движение покрывает _все остальные явлений и отношения в природе.

Перечислим здесь, для большей ясности, некоторые из наиболее крупных и выдающихся разрядов специальных или специфических — последнее очень важно — явлений и от­ношений, выражаемых или покрываемых термином "общес­твенность". Это, например, коллективный, соборный опыт, противополагаемый опыту биоиндивидуальному; я, заметьте, не говорю личному опыту, который можно назвать еще общес­твенно-индивидуальным и который есть биоиндивидуальный опыт, дополненный, проверенный и исправленный опытом собирательным. Это еще, например, идея, отвлеченное поня­тие, обобщение, во всем, в чем они, будучи обязаны своим происхождением коллективному опыту, разнятся от конкрет­ных представлений, образов и воспоминаний, наполняющих психический мир биологической особи. Это еще сложное, начиненное идеологическим содержанием и возникающее на почве общественного трения и взаимодействия чувство, в чем оно отличается от неразрывно связанной с ним психофизи­ческой эмоции. Это еще разумно, т.е. в сущности социально-мотивированная и в этом лишь смысле свободная воля, отличная от физиологического волевого импульса, с которым, в мире конкретных фактов, она, однако, сливается, к услугам которого она постоянно прибегает. Это еще строго логическое или телеологическое суждение, индукция, дедукция, гипотеза, анализ, синтез, художественная символизация и все другие методы общественной, т.е. уже способной к обобщению мысли, в отличие от суждений и приемов мысли биологической, никогда не приводящей ни к научным открытиям, ни к другим приобретениям высшей культуры. Это еще познание и все, что им обусловливается и вызывается: миропонимание, искусство, техника, в отличие от сознания, факта исключительно био­логического, хотя и занимающего в лестнице или цепи пси­хофизических процессов самое крайнее или высшее место. Это ^еЩе свобода и ответственность, т.е. политические формы, принимаемые в человеческих союзах знанием, в отличие не °т деспотизма и безответственного произвола, которые суть политические же формы, принимаемые в тех же человеческих обществах невежеством или низшими ступенями знания, а в отличие от суровой необходимости и полной невменяемости, Царящих в области и биологии, и наук неорганического мира, то еще нравственность — я разумею под этим словом об­щественную квалификацию или оценку поступка, содеянного

общественной же среде, — в отличие не от безнравствен­ней, составляющей лишь общественно низшую ступень нрав-д ^Венности, а от аморальности всех других видов и форм

^ения в мире. Это еще право, постоянно колеблющееся

40

41

отношение равенства, которое люди называют справедливостью и которое так трудно и медленно устанавливается в челове­ческих союзах между двумя членами основного уравнения, между мною или моей общественной группой и другими или их группировкой; это еще право, говорю я, в отличие от грубой силы, решающей все и вся в мире биологических явлений. Это еще история, преемственная передача от одного поколения к другому накопленного опыта, знаний и иных культурных благ, с помощью особо вырабатываемых педагогических при­емов, в отличие от безлетописности, так сказать, великого мира жизни, где роль передаточного механизма играют чисто ме­ханически же, слепой атавизм и наследственность. Но я никогда не кончил бы, если бы захотел даже бегло перечислить все виды, все разряды явлений, которые суммируются понятием и термином "общественность".

Вывод, вытекающий из всего сказанного мною до сих пор, ясен и напрашивается сам собою. Если общественность, если многочисленные и сложные сочетания явлений, ею обуслов­ливаемые, — явлений, скажу наперед, по своей природе, чисто биологических или психофизических — играют такую выда­ющуюся роль в генезисе высших и наиболее ценных пере­живаний человеческого духа, то наука, специально изучающая эти переживания, психология, не может в своих исследованиях обойтись без правильной помощи, без постоянного содействия социологии. Психолбгия должна опереться на социологию как на прочное, незыблемое основание, должна исходить в своих выводах и заключениях из данных, предварительно добытых / социологическими наблюдениями и исследованиями и уже / разработанных, обобщенных в той же специальной науке. Но ' на одну ли социологию должна опираться, из одних ли ее обобщений и законов должна исходить обновленная, рефор­мированная и, пожалуй, даже революционизированная в пред­лагаемом нами направлении психология? Конечно и очевидно, нет. В мире конкретных реальностей, в кбтором стоит твердой ногой и постоянно вращается психолог как всякий другой ученый, — ведь наблюдать, различать, подвергать опытному исследованию можно только конкретные агрегаты — в мире реальных фактов, говорю я, между явлениями, которые мы справедливо специализируем, включая их под названием об­щественных, в особую научную категорию, с одной стороны, и явлениями жизни, биологическими фактами и переживани­ями, к числу которых должны несомненно быть отнесены все без исключения психофизические процессы, с другой стороны, существует не только тесная, но прямо-таки неразрывная связь. И каждый из этих двух великих разрядов фактов, и факты жизненные, или биологические, и факты общественные, или социологические, постоянно и всемерно влияют друг на друга,

42

изменяют друг друга, берут верх друг над другом, подчиняются друг другу, гармонично согласуются и сживаются между собой или вступают в ожесточенную междоусобную борьбу. Равно­действующей в каждом конкретно индивидуальном случае, в мире человеческом, ставшем миром общественным, является то или другое, уже не психофизическое, а психологическое переживание. И вот над этими равнодействующими, над этими психологическими переживаниями и работает наблюдая, раз­лагая, сравнивая их, выводя отсюда соответствующие обобще­ния и научные законы ученый специалист, именующий себя психологом. Итак, в отличие от психофизики, составляющей нераздельную часть, последнюю, заключительную главу био­логии, науки основной, элементарной, имеющей дело с видом мировой энергии (жизнью), пока еще не сведенным к другим формам ее — Конт правильно называл такие науки отвлечен­ными, — в отличие от психофизики, психология питается двумя параллельными корнями, черпает все свое содержание из двух основных или отвлеченных, по терминологии Конта, наук: из биологии и социологии. Она является, таким образом, в полном смысле слова наукой производной, она принадлежит к разряду знаний, тип которых, среди наук естественных, всего лучше и нагляднее представлен, в настоящее время геологией. Этому типу наук, к слову сказать, я.давно уже предложил присвоить наименование наук конкретных, в противополож­ность наукам отвлеченным, которые хотя и тесно связаны между собой тысячью видимых и невидимых нитей, хотя и основаны друг на друге в одном неизменном порядке — химия основана на физике, биология основана на химии, социология основана на биологии, — но не сводятся, всецело и без остатка, одна к другой.

Таков наш вывод. Но спрашивается, не совпадает ли он, если не с теоретическим решением вопроса — оно пока мне неизвестно, — то с практической постановкой его в програм­мах Психоневрологического института, в которых и на первом и на втором курсах отведено такое большое и почетное место Целому ряду общественных дисциплин, и в том числе, едва ли не впервые в нашем отечестве, "общей социологии", объ­единяющей их, как биология объединяет все биологические знания? Мне хочется думать и верить, что да. Хочется потому, По той простой человеческой слабости, что я лично был бы глубоко удовлетворен, был бы очень счастлив, если бы пред-Положение, если догадка моя хотя бы в известной мере оправдалась. Значит, я не даром работал, упорно защищая Почти тридцать лет подряд изложенную сейчас точку зрения ^и всеми доступными мне способами доказывая правильность Гипотезы или теории, которая носит в современной социо­логической литературе название биосоциальной и одно из

43

основных положений которой может быть формулировано так: "если общественное или, употребляя спенсеровский термин, надорганическое явление и следует за биологическим фактом, оно всегда предшествует факту психологическому; так что только из глубины соборной или коллективной души может выйти, выделиться, пробиться на свет общественная "особь", моральная личность, — этот микрокосм, отражающий и со-средоточивающий в себе уже решительно все виды или формы единой мировой сущности".

Господа, мы, кажется, незаметно подошли и к ответу на вопрос, составляющий предмет настоящей краткой беседы: какие же задачи ставит себе и преследует социология? Задачи каждой науки, как и явления, ею изучаемые, чрезвычайно многочисленны и чрезвычайно разнообразны; но подобно тому, как отдельные явления суммируются, подводятся под одно общее понятие, так точно и отдельные задачи суммируются, сливаются в одну общую задачу. Эту задачу можно еще называть главной, первенствующей, в отличие от задач частных, вто­ростепенных, всегда подчиненных первой, всегда зависящих от того или другого ее решения. И вот, исходя из всего ска­занного, как из посылок, мы приходим к заключению: главная задача социологии, объединяющая собой все остальные, со­стоит в открытии законов, управляющих возникновением, образованием и постепенным развитием высшей, над органи­ческой или духовной формы мировой энергии; той ее формы, которая, сочетаясь и сливаясь с органическим ее обликом, с жизнью, дает начало совершенно определенным конкретным агрегатам и фактам, изучаемым, в свою очередь, специальной отраслью знания, уже не основной и отвлеченной, какими должны быть признаны и биология, и социология, а произ­водной и конкретной; мы назвали психологию. Без основа­тельного знания и без должного учета, с одной стороны, биологического фактора, а с другой — социологического никакая научная психология немыслима. Вне этих двух ко­ренных условий психология или будет сводить все к психо­физике, т.е. впадет в материалистическую односторонность и в методологическую ошибку, именуемую биологизмом, или будет видеть, подобно интроспективной психологии недавнего времени или эмпирической психологии наших дней, в сложном психологическом факте нечто довлеющее само себе, нечто автономно и особняком стоящее в природе, т.е. впадет в идеалистическую (или, пожалуй, даже хуже, в спиритуалисти­ческую) односторонность и в методологическую ошибку, которой можно дать название вульгарного психологизма. Итак, главная задача социологии, как мы ее только что формули­ровали, совпадает еще во всем своем объеме с чрезвычайно важной и теоретически и практически проблемой оснований

действительно научной психологии, одинаково далекой и от метафизических иллюзий, и от эмпирического топтания на одном месте. Разъясненный в этом смысле вам, может быть, и не покажется простым парадоксом следующий тезис: как биология есть основная наука о жизни в космосе, с ее высшим кульминационным пунктом, сознанием, так социология есть основная наука о духе в природе, с его высшей кульмина­ционной точкой, познанием, составляющим единственную форму свободы, мыслимую в мире, где властвует строгий детерминизм, неумолимая необходимость предвечных норм бытия! Только постепенное раскрытие законов духа и знания может привести к раскрытию законов нашей деятельности и нашего поведения, этой живой ткани, из которой соткана вся история человечества; ибо законы второго рода — обширная область, в которой мы сталкиваемся с пестрой толпой всех других задач социологии, помимо ее главной проблемы — ибо законы второго рода уже содержатся in ovo¹, как следствие содержится в своей причине, в законах первого рода. При этом, конечно, не только можно, но и должно — ибо иначе нельзя, таков естественный и необходимый ход индуктивной мысли — идти от исследования конкретных исторических фактов, управляемых законами второго порядка, к познанию отвлечен­ных социологических истин, нормируемых законами первого порядка. Но в этом шествии никогда не следует останавли­ваться на полдороге, никогда не следует забывать, что в первой части пути мы достигаем только так называемых эмпирических обобщений, которые могут сделаться теоретическими или научными лишь после установления их связи с результатами, добытыми позднее, вследствие открытия отвлеченных социо­логических норм. Так было во всех науках, в физике, в химии, и на наших глазах, в самое последнее"время, в биологии: так будет, несомненно, и в социологии. В области научного исследования и мышления еще более, может быть, чем в области практической деятельности, например, техники или даже политики, справедливо то, что мы идем назад, когда не подвигаемся вперед.

Не выходя из пределов нашего предмета — указания на главнейшие задачи, преследуемые социологией, — мы не только можем, мы должны поставить вопрос: что же такое та "об­щественность", возводимая нами на степень "надорганичес­кого" явления, в которой мы видим одновременно и неис­сякаемый источник мира духовных или психологических и исторических переживаний (в отличие от переживаний жиз­ненных или психофизических), и последний, довершительный

'In ovo (лат.) — букв, «с яйца», то есть с самого начала.

44

45

аккорд в предвечной гармонии различных форм единой мировой энергии? Мы должны поставить этот вопрос, но ответить на него мы здесь, сегодня, можем, разумеется, только суммарно, только синтетически, без обращения к уже значительному и все более и более растущему запасу фактов и аргументов, говорящих в пользу нашей гипотезы.

Господа, узкий, ограниченный и тем более самодовольный позитивизм, ставящий всюду перед пытливыми порывами человеческого ума запретительные рогатки, опускающий на всех главных перекрестках мысли тяжелые шлагбаумы, уста­навливающий по самым ничтожным поводам спасительные научные карантины, разрешающий нам одно — главным об­разом довольство уже достигнутыми результатами, запрещаю­щий нам другое — главным образом всякий шаг в сторону проникновения в так называемую сущность вещей, — этот позитивизм был когда-то полезен и, вероятно, необходим, как были когда-то полезны и, вероятно, необходимы, например, полицейское государство или просвещенный абсолютизм, с которыми он имеет несомненные черты сходства. Но tempora mutantur¹, и старый позитивизм, как старое государство, должны сойти со сцены, уступив место новым формам философского мышления и новым формам человеческого общежития.

Наследник контовского позитивизма в прямой нисходящей линии, связанный с ним узами близкого кровного родства, современный неопозитивизм учит нас, по крайней мере в целом ряде крупных гносеологических задач, другому. Он говорит нам, философам и социологам: вглядитесь хорошенько и вдумайтесь в то, что всегда делали и делают отрасли знания, достигшие относительной научной зрелости и великих, пло­дотворных, изменивших весь строй человеческой культуры результатов. Чему они обязаны своими необыкновенными успехами? Крайней осторожности, тщательности, вниматель­ности при производстве, повторении и проверке своих наблю­дений и опытов, с одной стороны, да: и примеру этому должны следовать и младшие науки, еще только готовящиеся к труд­ному подвигу служения точной истине. Но и смелому, не останавливающемуся ни перед какими запретами и догмати­ческими табу, всегда рвущемуся вперед, все дальше, все выше, все проникновеннее и глубже, научному творчеству, с другой стороны, в этом не может быть сомнения.

Разве биология, несмотря на неимоверную кропотливость "своей повседневной работы, не стремится, в лице лучших своих представителей, к раскрытию великой тайны жизни хотя бы путем сведения жизненных процессов к более простым хими­ческим реакциям? И разве заурядные физиологи, анатомы,

'Tempore mutantur (лат.) — времена меняются.

патологи, зоологи, ботаники не сознают, что этот высокий полет научной мысли не только не мешает им пребывать in jnedias res¹, но служить оправданием их скромной и подчас мелкой работы, оплодотворяя ее семенами полезных гипотез и постоянно указывая ей конечный исход, далекую цель? Разве и химия, и физика не вступили твердой ногой еще раньше биологии и с еще большим успехом на путь широких научных завоеваний, который старому позитивизму казался глухим и опасным тупиком? Разве настоящий ученый не понимает, что эмпиризм, этот первый младенческий лепет всякого знания, не может быть его высшей, последней ступенью; и что он побеждается только дерзким умозрением, гениальной догадкой, этой душой прогрессирующей науки? In hoc signo vinces².

И вот современный социолог, в свою очередь, стремится поднять свое эмпирическое знание на высоту точной теории и таким путем изменить коренным образом, рационализировать различные технологии, включая сюда и нравственную, и юридическую, и политическую, и экономическую и т.д., ко­торые управляют практической деятельностью человека, его поведением и создают длинный ряд событий, о которых говорит или которые замалчивает история. Эта история — история рас, народов, государств — представляется социологу колоссальным по своим размерам и своей продолжительности сплошным опытом. Но почему этот опыт принес и приносит так мало пользы людям? Не оттого ли, что между этим опытом, с одной стороны, и направлением, сознательно и полусознательно придаваемым общественным делам, — с другой, всегда сущес­твовал зияющий пробел, заполнить который не в силах было исстари зародившееся и порою даже процветавшее эмпири­ческое знание общественных фактов и отношений, — пробел, устанить который могла только научная теория их? Потреб­ность в такой теории особенно остро чувствовалась в продол­жение всего XIX века. Это столетие и должно считать периодом родовых потуг, еще не вполне завершившихся, имевших целью появление на свет новой теоретической науки, социологии.

Известны условия, которым должна удовлетворять теорети­ческая наука, т.е. знание, обособляющееся от других и пере­стающее быть чисто эмпирическим. Перечислять здесь эти условия я не буду, но упомяну о самом главном, о построении руководящей и, если не проверенной, то всегда доступной проверке гипотезы, всего лучше и проще объясняющей внут­реннюю природу явлений, выделяемых в особую научную группу или категорию. К образованию таких гипотез тотчас ^Же> разумеется, и прибегла молодая наука об обществе. Этих

In medias res (лат.) — букв, «в середину вещей», в самую суть дела. In noc signo vinces (лат.) — этим знаменем ты победишь.

46

47

гипотез очень много; но большая часть их страдает одним коренным недостатком: несогласимым противоречием с основ­ной целью, которую должны логически преследовать подобные попытки. Именно на большинстве этих теорий еще лежит явственный отпечаток того эмпирического смешения общес­твенного факта с фактами других научных разрядов, против которого они должны были прежде всего вооружиться, на которое они должны были прежде всего реагировать. Таковы теории, отождествляющие социальные явления с их органи­ческими корнями или предпосылками, и таковы также теории, отождествляющие их, наоборот, с их психологическим расцве­том, т.е. с вытекающими из них последствиями. Если бы авторы таких теорий были правы, то не было бы нужды в какой-либо автономной социологии; а надо было бы только или расширить пределы биологии, дав в них место, в особой главе, изучению 'человеческих союзов (агрегаций и конгрега­ции) или соответственно увеличить компетенцию психологии, включив в нее все коллективные проявления духа.

В отличие от указанных сейчас двух течений, еще недавно преобладавших в современной социологии, но теперь уже как будто ослабевших и ищущих лишь почетного компромисса с противоположным направлением, мы всегда защищали идею полной научной самостоятельности социологии.

Социология основана на биологии, как биология, в свою очередь, основана на химии, а химия на физике; это значит, что социологическое явление есть особое, специфическое изменение — называемое также осложнением — именно би­ологического явления, как последнее есть особое, специфи­ческое видоизменение или осложнение именно химического явления, и так далее. И вот почему развитие названных наук, да и вообще всех наших знаний, совершается в известном, прочном и неизменном порядке, в котором рост науки пред­шествующей не может упредить или обогнать роста науки последующей, а, напротив, успехами, достигнутыми в первой, обусловливаются гораздо более, чем нашим усердием или стараниями, и успехи, достигаемые во второй.

С другой стороны, социология не только не основана на психологии, а служит ей исходной точкой, вливает в нее совместно с биологией — именно с психофизикой — свое содержание, держит психологию в вассальной от себя зави­симости.

И вот согласно с этим взглядом на автономию социологии мы давно уже выставили и отстаиваем руководящую социо­логическую гипотезу, которая, думается нам, имеет такое же право и такую же возможность быть проверенной, как любая из великих руководящих гипотез биологии, химии или физики. В "общественности", в "надорганическом" явлении мы видим

не что иное, как длительное, непрерывное, многостороннее и необходимое взаимодействие, устанавливающееся во всякой постоянной, а не случайной агрегации или "соборности" живых существ, между свойственными им психофизическими (т.е., в сущности, высшими биологическими) явлениями и процессами, притом уже сознательными, как-то: ощущениями, восприяти­ями, представлениями, конкретными образами и такими же суждениями, а также между эмоциями, элементарными чув­ствами и волевыми импульсами. Этим взаимодействием обус­ловливается возможность и действительное наступление кол­лективного или соборного опыта, поверяющего, исправляюще­го, дополняющего и связывающего воедино, или еще "объ­ективирующего" разрозненные и всегда глубоко субъективные данные опыта биоиндивидуального (который отнюдь не следует смешивать, повторяю, с опытом личным, высшей ступенью, самым зрелым плодом опыта соборного). Коллективный опыт, которому было дано еще название, скорее образное и поэ­тическое, чем строго научное, коллективной или соборной народной души (вспомните немецкую Volkerpsychologie), по­рождает целую огромную массу новых явлений и процессов уже не психофизиологических, а социопсихофизиологических, соборно-психических, если можно так выразиться, как-то: обоб­щения, отвлеченные идеи, логически связанные суждения, а также сложные чувствования, все- так называемые страсти, целесообразно, финалистически построенные желания и изво­ления и т.п.

Все эти новые явления, все эти результаты коллективного опыта и соборных психофизических переживаний возможны, повторяю, только в обществе, в общественной среде, которую они, в сущности и в последнем анализе, и составляют, как биологическую среду составляют явления биологические, а физико-химическую или космическую — явления, изучаемые физикой и химией. Эти новые явления еще тем отличаются от явлений психофизических, что они сохраняются и посто­янно передаются от поколения к поколению уже не прежним, темным путем атавистических и наследственных инстинктов, а вполне сознательно, вырабатывая с этой целью целый сложный аппарат новых средств и способов, на первом плане которых стоит язык, устная речь, а затем письменность, предание или традиция, обучение, воспитание, преподавание и т.д. Вся эта огромная область новых фактов должна, разумеется, обозна­чаться особым термином; и термин этот, как и сами факты, Давно существует, и очень правильно (интуитивно или, может оьггь, только случайно) образован, ибо в состав его входит Равный внешний признак общественности, логос, или даже ^и главный внутренний признак, если мы от логос будем Производить и логику, логическое мышление. К сожалению,

48

49

термин этот — мы говорим о слове "психологический", — как это всегда бывает в эмпирической стадии развития знания, прилагался, без строгого различия, к обоим соприкасающимся разрядам явлений; он служил для обозначения и чисто пси­хофизических или биологических фактов и процессов, как это видно из обычных выражений: психология животных, перво­бытного человека, дикаря, месячного ребенка и т.д.

Этого смешения мы тщательно избегаем в усвоенной нами научной терминологии, где слово "психологический" имеет тот же смысл, что и слово биосоциальный, соборно-психический, и суммирует, обобщает исключительно только результаты коллективного существования и опыта.

Психологические, в тесном смысле слова, переживания совершенно неизвестны и недоступны миру животных, даже самых высших, самых близких к человеку по своей психофи­зической, нервно-мозговой организации, но чуждых той про­чной коллективной постановки наблюдений и опыта, которой вырабатывается отвлеченная идеология, логически стройное знание и сопутствующая ему целесообразная деятельность; постановка, которая только слабо осуществляется в так на­зываемой стадности, этом недоношенном эмбрионе, можно сказать, истинной общественности (в значительно большей степени, чем в стадности, коллективный опыт находит себе смутное и ничтожное по своим размерам выражение в общении животных с человеком, в так называемом приручении их). Но я скажу более: психологические переживания неизвестны и недоступны и миру животных обществ. Тут нет никакого противоречия. Общественность, постоянное взаимодействие между простейшими психофизическими элементами, может статься, и очень сильно развиты в иных животных обществах, в муравьиных, пчелиных и тому подобных ассоциациях, ко­торые поэтому и входят в круг исследований, которые и должны составлять предмет изучения социолога. Но не надо забывать, что общественность не есть единственный источник, откуда поистекает психологическое явление, а только одно из двух начал, его образующих. Другое начало — биологический фактор, психофизическая энергия. И вот, если этот фактор ничтожен, слаб, близок к нулю, результат получится также ничтожный, слабый, близкий к нулю. Коллективный опыт, хотя бы он сам и был в наличности, не выработает ни одного, действительно отвлеченного понятия, не произведет накопле­ния и передачи знания;^- и еле засветившаяся гражданственность не только не разовьется в прогрессирующую цивилизацию, а замрет на низком уровне темного, почти бессмысленного инстинкта. В одном случае, у высшего животного, мы имеем сильную психофизическую организацию, почти ничем не отличающуюся от нервно-мозговой организации человека, и

50

рядом, слабую, едва намеченную общественность; в другом случае, в животном обществе, мы имеем сильную или, по меньшей мере, ярко очерченную общественность, и рядом слабую, остановившуюся на низших ступенях развития пси­хофизическую энергию: понятно само собою, что в обоих случаях получится один и тот же результат, — лучшее дока­зательство, быть может, того, что психологический факт не есть однородное, хотя бы и сложное явление, как думали прежде все и как думают теперь еще весьма многие, а есть явление сложное и вместе с тем составное или разнородное, биосоциальное.

Психофизическое взаимодействие, породив путем коллек­тивного опыта первые психологические продукты и начертав с их помощью ранний или черновой набросок будущей со­циальной особи или моральной личности, не останавливается на этом, а идет дальше, вступает во вторую, высшую фазу развития, в которой объектом взаимного обмена и постоянной передачи от одной личности и от одной группы лиц к другой личности и к другой группе служат уже не первоначальные психофизические элементы: ощущения, представления, эмоции и т.д., а их последующие психологические осложнения: отвле­ченные идеи, логические суждения, идеологически окрашенные чувствования и т.п. Другими словами, из психофизического взаимодействие становится психологическим (впрочем, не отрываясь от своей биологической почвы, не переставая быть, когда и где нужно, и психофизическим). Вместе с тем, все полнее и полнее образуется и совершенствуется социальная особь, моральная личность, и мы входим в область социологии в самом тесном, хотя и самом обычном смысле слова, мы проникаем в великое царство преемственной культуры, про­грессирующей цивилизации.

Здесь жизненная дифференциация, составляющая, в монис­тическом мировоззрении, такую же сокровенную сущность общественного или надорганического факта, какой химическая дифференциация является по отношению к факту биологичес­кому, а физическая дифференциация к факту химическому, — здесь, говорю я, жизненная дифференциация и обусловленное ею психическое взаимодействие принимают все более и более точные, определенные, всем знакомые формы, мало-помалу выливаются, кристаллизуются в целом ряде великих обществен­ных учреждений. И здесь сама жизненная дифференциация, Положившая начало общественному факту, углубляясь еще раз, Превращается в психологическую дифференциацию и соответ­ствующие ей крупные и систематизированные итоги общес­твенной деятельности. От эмпирического хаоса, в котором знания, верования, чувства, практические задачи и стремле­ния, — все смешано и спутано, оправдывая известный кос-

51

могонический и космологический тезис Спенсера, человечество переходит к все более и более стройному разделению труда, к логической классификации занятий, к целесообразному или рациональному дифференцированию различных умозрительных и прикладных отраслей деятельности. Процессом этим и исчерпывается сущность того, что мы называем культурой. Все явления как внутренней, психологической, так и внешней, исторической (или космо-психологической) жизни, входящие в этот период в рамки социологии, без малейшего остатка распределяются в четыре основные группы: одни касаются передачи знаний, другие — верований и общих идей, третьи — чувств и впечатлений эстетических, четвертые — технических и практических стремлений. Другими словами, эти разряды явлений обнимают науку, религию или философию, искусство и, наконец, поведение или действие. Это, в культурный период, главные, если даже не единственные источники или факторы всех социальных явлений и событий.

Какие же постоянные отношения устанавливаются и сущес­твуют между этими руководящими факторами общественной эволюции? Очевидно, что точный ответ на этот вопрос может дать нам в руки весьма ценное обобщение, социологический закон одновременно генетический и динамический, охватыва­ющий всю совокупность общественных переживаний, устанав­ливающий их взаимную связь, их зависимость друг от друга, объясняющий, с одной стороны, происхождение и образование этих явлений, а с другой — весь ход их дальнейшего развития. О таком обобщении, о законе, преследующем разрешение основной задачи истории, а значит, и социологии — объяснить, почему и как одно общественное состояние порождает другое, за ним следующее и его замещающее, — мечтал когда-то, как известно, Джон Стюарт Милль. Я, конечно, очень далек от дерзкой мысли, что мне удалось достигнуть чего-либо подо­бного. Речь в данном случае может идти лишь о том медленном и постепенном приближении к истине, составляющей заветную цель научного, всегда коллективного труда, которое отличает одно поколение, одну смену исследователей от других. Но я все-таки считаю себя вправе сказать, что предложенная мною общая формула или схема социальной эволюции выведена не a priori, как меня в том иногда упрекали, неправильно оценивая употребленный мною, в качестве побочного пособия, телео­логический или финалистический метод и смешивая его с обыкновенной дедукцией, а построена на широком историчес­ком наведении.

Согласно этой схеме, морализация или социализация ор­ганической особи соответствующим союзом или группой со­вершается в двух последовательных, непосредственно примы­кающих друг к другу стадиях эволюции. В первой, докультур-

52

ной, если не доисторической, соединение людей или органи­ческая множественность — род, племя — переходит в более высокое, надорганическое единство, — общину, гражданствен­ность; и одновременно органическое единство (эгоизм, пара­зитизм) стремится превратиться в социальную множественность (альтруизм, кооперация, солидарность)¹. Во второй, культурной и вполне исторической, стадии происходит медленная диффе­ренциация главных общественных факторов, и мало-помалу обнаруживается, из скрытого, или потенциального состояния переходит в явное управляющий ими закон тесного и неиз­менного соотношения.

В силу этого закона все культурные социальные пережи­вания располагаются в два ряда: в одном, причинном или объективном, каждый предыдущий член обусловливает и определяет' все последующие; в другом, телеологическом или субъективном, цель ставится на первое место, выдвигается вперед, а средства, служащие к достижению цели, представ­ляются подчиненными ей. Во всякой практический деятель­ности второй ряд имеет огромное значение; но в теоретическом знании он должен уступить место причинному ряду. К со­жалению, вследствие естественной склонности нашего ума к телеологической расценке явлений мы и в области теорети­ческой мысли, как это подтверждается примером многих весьма популярных социологических построений, поддаемся искуше­нию видеть в практической и даже технической эволюции обществ основоначальную причину их идеологической эволю­ции; и мы, наоборот, закрываем глаза на то, что истинными "собирателями" (аккумуляторами) социальной энергии, кото­рая впоследствии расходуется в практической деятельности, являются всегда, в лице наших эстетических понятий и вкусов, наших религиозных верований и философских мировоззрений, и наших более или менее точных знаний, чисто идеологические факторы.

В общей социологии, в той "социальной этиологии", которая стремится раскрыть наиболее постоянные причины самых разнообразных общественных явлений, главное внимание должно быть обращено, разумеется, на причинный ряд. Здесь, первой и глубокой основой всякой культуры, всякого общес­твенного прогресса является знание, которое развивается в зависимости от внутренних качеств или свойств опыта не только лиц, культивирующих или распространяющих знание, но и несравнимо большего числа людей, его воспринимающих (или противящихся его восприятию), т.е. в зависимости от

'Сначала в форме группового эгоизма и группового паразитизма, узкого патриотизма и чудовищной эксплуатации одной общественной группой всех Других.

53

коллективного опыта в самом широком смысле слова. Состо­янием или уровнем знания всецело обусловливается и опре­деляется затем, в каждой общественной среде (буть-то целый народ, или отдельный класс, или избранное меньшинство), характер религиозных верований и философских или общих идей, господствующих в этой среде; а эти общие верования и идеи дают, в свою очередь, содержание и направление искусству, непосредственно зависящему от чувств, возбужда­емых в той или другой общественной среде ее основными воззрениями на мир. Наконец, последнее звено в длинной цепи культурных социальных переживаний, и вместе с тем конечная цель наших усилий и стремлений — действие, труд, поведение, обусловливаются и определяются, в главных чертах и подроб­ностях, всеми предшествовавшими идеологическими фактора­ми, в указанном порядке их постепенного развития.

И той же широкой эволюционной формулой обнимаются и сами методы мышления и исследования. Наука идет от анализа и проверяемой гипотезы к частному, всегда внутри-научному синтезу. Философия исходит от общих идей и, стремясь к сглаживающему все частные различия, объединя­ющему все явления междунаучному синтезу, пользуется с этой целью, как материалом, выводами знания не только современ­ного, но порою и давно уже сданного в архив (в каждом обществе существуют мировоззрения, являющиеся лишь остат­ками, "окаменелостями", свидетельствующими о прежней интенсивной жизни этих отцветших и уже списанных со счета знаний). Синтетическая мысль, в свою очередь, служит ис­точником для мысли синкретической и символической, свой­ственной художнику, претворяющему в живые образы те высшие чувства, в которых выражаются его или наши общие воззрения на природу и человека. Наконец, практическая или телеоло­гическая мысль определяется всеми предыдущими формами общественной мысли, от которых она, по крайней мере в культурной среде, всецело зависит. Словом, отправляясь от коллективного опыта, уже вылившегося в форму не только психофизического, но и психологического взаимодействия, как от исходной точки, мы должны, говоря языком математики, определить знание как функцию коллективного опыта, фило­софию как функцию знания, искусство как функцию фило­софии и практическую деятельность или поведение как слож­ную функцию искусства, философии и науки.

с

i

1 К

Сорокин П.А. . • ,

ГРАНИЦЫ И ПРЕДМЕТ СОЦИОЛОГИИ

I

Определить область социологии как и любой науки — это значит выделить тот разряд фактов, который является объектом ее изучения или, иными словами, установить особую точку зрения на ряд явлений, отличную от точек зрения других наук².

Как бы разнообразны ни были те определения, посредство которых социологи характеризуют сущность социального или над органического явления, — все они имеют нечто общее, а именно, что социальное явление — объект социологии — есть прежде всего взаимодействие тех или иных центров или взаимодействие, обладающее специфическими признаками. Принцип взаимодействия лежит в основе всех этих опреде­лений, все они в этом пункте согласны и различия наступают уже в дальнейшем — в определении характера и форм этого взаимодействия. Подтвердим сказанное примерами.

Наиболее популярное и распространенное определение социологии, как науки об организации и эволюции общества по самому своему характеру уже предполагает категорию взаимодействия, ибо общество немыслимо вне взаимодействия составляющих его единиц.

"Постоянство отношений", на которое указывает Спенсер как на характерный признак общества или надорганического явления, очевидно, есть лишь иной термин, обозначающий тот же принцип взаимодействия³.

"В "общественности", в "надорганическом" явлении мы видим не что иное, — говорит Е.В. Де-Роберти, — как длительное, непрерывное, многостороннее и необходимое вза­имодействие, устанавливающееся во всякой постоянной, а не случайной агрегации живых существ"⁴.

Социальное явление или общество "существует там, —

'Из кн.:Новые идеи в социологии. Под ред.М.М.Ковалевского и Е.В.Де-Роберти. С6.1. СПб., 1913.

²В данном пункте нельзя не присоединиться к Е.В.Де-Роберти и Гумпло-вичу, С.Л.Франку и др., совершенно правильно указывающим на равнознач­ность "выделения объекта" и "установления особой точки зрения". (См.Ье-Roberty. Sociologie et psychologic Annales de l'lnst. intern, de Sociologie. T.X, стр.108. Франк. Философия и жизнь. С. 284-285. Гумплович. Programme de Sociologie. Annales. T.I. P. 104.

^гСпенсер. Основания социологии. Т.1. СПб., 1898. С. 277 и след.

*Де-Роберти. Новая постановка вопросов социологии. Изд. Сытина. С. 49 и passim. Sociologie de Taction. Paris. 1908. Гл. 1.

54

55

говорит Г.Зиммель, — где несколько индивидов стоят во взаимодействии"¹.

Не иначе смотрит на дело и Гумплович, с той только разницей, что в качестве элемента взаимодействия он берет группу, а не индивида. "Под социальными явлениями, — говорит он, — мы понимаем отношения, возникающие из взаимодействия человеческих групп и общений"².

"Всякий агрегат индивидов, находящихся в постоянном соприкосновении, составляет общество", — по мнению Дюр-кгейма. Принудительность — характерная черта социального явления, — очевидно, уже предполагает взаимодействие³.

"Интерментальный" процесс Тарда и его формы: подража­ние, противоположение и приспособление — суть только иные слова для обозначения того же принципа взаимодействия и его разновидностей⁴.

Не иное хочет сказать и Штаммлер, когда говорит, что логической предпосылкой социальной жизни является налич­ность внешних принудительных правил, что "социальная жизнь есть внешним образом урегулированная совместная жизнь людей". То же видим и у его единомышленника Наторпа⁵.

Новиков, считая "обмен (L'echange) основным явлением человеческой ассоциации", иным словом обозначает тот же процесс взаимодействия⁶.

То же видим мы резко формулированным у Гиддингса, Драгическо, Буглэ, Эспинаса, Виккаро, Фулье, Грассери, Уорда и др.

Да и само собой ясно, что вне взаимодействия нет и не может быть никакого агрегата, ассоциации и общества и, вообще, социального явления, так как там не было бы никаких отношений.

Но само собой разумеется, что это единомыслие в родовом субстрате всякого социального явления нисколько еще не предрешает разномыслия в дальнейшем понимании взаимодей­ствия. Раз утверждается, что взаимодействие тех или иных единиц составляет сущность социального явления, а тем самым объект социологии, то для полного уяснения этого понятия требуется еще ответ, по меньшей мере, на следующие вопросы:

¹3иммелъ. Sociologie. Leipzig. 1908. С. 5-7. "Социологический этюд". Изд. Иогансона. С. 31-39.

¹Гумплович. Основы социологии. Изд.Поповой. С. 113, 105, 106, 116, 265 и др.

^ъДюркгейм. О разделении общ.труда. Одесса. 1901. С. 221. Les regies de la methode sociologique. Paris. 1907. Гл.1.

"Tapd. Etudes de Psuchologie Sociale. Paris. 1898. P. 59-62.

⁵Штаммлер. Хозяйство и право. Изд."Начало". Т.1. С. 91'и след. Наторп. Социальная педагогика. Изд.Богдановой. С. 75 и след.

^Новиков. L'echange, phenomene foundamental de l'associat. humaine. Revue intern.de Sociol. 1911. № 11.

1. Для того чтобы процесс взаимодействия можно было считать социальным явлением, между кем или чем должно происходить это взаимодействие? Каковы единицы или центры этого взаимодействия? Иначе говоря, каковы специфические свойства социального взаимодействия, позволяющие считать его особым разрядом явлений?

2. Если так или иначе решен этот вопрос, то спрашивается дальше, безразлична или нет длительность этого взаимодей­ствия для понятия социального явления? Предполагается ли, что только в длительном и постоянном взаимодействии можно видеть социальное явление, или же оно возникает при всяком взаимодействии, как бы кратковременно и случайно оно ни было?

Без точных ответов на эти вопросы, в особенности же на первую категорию их, понятие "взаимодействия" (а тем самым и социального явления) становится пустым звуком и вот почему. Как известно, процесс взаимодействия не есть процесс, специфически свойственный какому-либо определенному раз­ряду явлений, а процесс общемировой, свойственный всем видам энергии и обнаруживающийся хотя бы в виде "закона тяготения" или закона "равенства действия противодействию". Поэтому понятно, что раз взаимодействие хотят сделать спе­циальным объектом социальной науки, то необходимо указать такие специфические признаки (differentia specifica) этого общемирового и, в этом смысле, родового процесса, которые отделяли бы этот вид взаимодействия от остальных его видов и тем самым конституировали бы социальное явление как особый вид мирового бытия, а поэтому и как объект особой науки.

К глубокому сожалению, однако, многие из социологов даже не ставят этого вопроса — как будто бы дело идет о чем-то само собой разумеющемся. Но наряду с этим мы имеем многочисленные попытки так или иначе ответить на постав­ленные вопросы. Главнейшие виды этих ответов сводятся к трем типам: а) или выделяются особые центры этого взаи­модействия, не имеющиеся в других видах его, или в) ука­зываются, особые свойства социального взаимодействия, отде­ляющие его от других разрядов последнего, или, наконец, с) комбинируются одновременно оба приема, т.е. социальное взаимодействие выделяют как особый вид из родового понятия путем указания его специфических свойств и путем указания его взаимодействующих единиц (центров). Таким образом, посредством каждого типа можно выделить особый разряд социального взаимодействия и тем самым определить объект социологии. Проиллюстрируем каждый тип.

Тип А. Можно, например, сказать, что социальным взаи­модействием будет лишь такое, где взаимодействующими

56

57

центрами (единицами) будут биологические неделимые — особи. В этом случае область социологии стала бы охватывать не только мир людей, но и животных и растений, ("зоо-соци-ология" и "фито-социология"). Ее задачей было бы в этом случае изучение всех форм взаимодействия между указанными центрами.

Можно, следуя тому же типу, поступить и иначе, взяв за подобные центры только людей. Так фактически и поступает большинство представителей социальной науки. В этом случае задача социологии заключалась бы в изучении всех форм общения между людьми. Конкретным примером этого рода может служить понятие социального явления Зиммеля. "Об­щество, — говорит он, — существует всюду, где несколько индивидов находятся во взаимодействии, каково бы ни было последнее". С его точки зрения и война есть социальный факт. "Я действительно склонен рассматривать войну, как предель­ный случай обобществления"¹.

Тип В. Наряду с указанным приемом дефинирования со­циального явления возможен и другой, исходящий из принципа указания специфических свойств самого процесса взаимодей­ствия. Общая черта всех построений этого типа заключается в определении социального взаимодействия как взаимодействия психического. Не характер центров взаимодействия служит в этом случае конституирующим принципом социального взаи­модействия, а именно психическая природа его, независимо оттого, между какими центрами совершается⁴ взаимодействие. "Всякое взаимодействие, имеющее психическую природу, есть социальное взаимодействие" — такова формула этого типа. На этом общем принципе, разделяемом громадным числом социологов, мы имеем ряд теорий, в деталях различающихся друг от друга. Что социальное взаимодействие есть взаимо­действие психическое — это одинаково разделяется и Эспи-насом, и Гиддингсом, и Уордом,-и Тардом, и Де-Роберти, и Петражицким, и Теннисом, и Келлес-Краусом и т.д. Но одни из них видят социальное взаимодействие во всяком психичес­ком взаимодействии, тогда как другие — только в психическом взаимодействии, обладающем некоторыми специфическими признаками. К числу первых можно отнести таких лиц, как например, Де-Роберти. Другие же, как например, Эспинас, Летурно, Гиддингс, Гумплович, Теннис, Макаревич и др., социальным явлением считают лишь такое психическое вза­имодействие, которое обнаруживает или стремление к взаим­ной пользе и к взаимным услугам, или "сознание рода", или "общий интерес", или общую цель.

¹3илтель. Социологический этюд. С. 34-37. См.также ст. Puglia в Annalcs de l'Inst. Intern, de Sociol. T. 2. С 69-72.

"Общества, — говорит Эспинас, — это суть группы, где индивиды нормально, будучи отделенными, объединены пси­хическими связями, т.е. представлениями и взаимными импуль­сами". К этой черте он присоединяет еще признак "взаимного обмена услуг", как характерный признак общества¹. А так как эти признаки даны и в животных обществах, то это дает ему право включить в область социологии и мир животных.

Близки к приведенным взглядам и понятия обществ (или социального взаимодействия) таких лиц, как Гиддингс, видя­щий "истинную ассоциацию" там, где дано "сознание рода", переходящее затем "в любовь товарищества"².

С точки зрения Тарда социальным взаимодействием будет интерментальное (психическое) взаимодействие, представляю­щее по существу подражательный характер,³ дальнейшими звеньями которого являются противоположение и приспособ­ление...

Не приводя дальнейших иллюстраций, обратимся к третьему типу выделения социального взаимодействия, состоящему в комбинировании обоих предыдущих приемов.

Тип С. Модификаций этого типа также великое множество. Одни, как например, Дюркгейм и Штаммлер, под объектом социальной науки понимают взаимодействие людей (центры — люди), но не всякое, а только такое, где дано внешнее принуждение. "Социальным фактом,. — говорит Дюркгейм, — является всякий образ действий, резко, определенный или нет, но способный оказывать на индивида внешнее принуждение"⁴. В этом с ним сходится Штаммлер с его "внешним регули­рованием совместной жизни людей".

Другие, подобно Спенсеру, под объектом социологии (об­ществом) понимают взаимодействие людей, обнаруживающее постоянство отношений. Третьи, подобно Макаревичу, Гумгаго-вичу, Летурно и Теннису, под социальным явлением понимают взаимодействие людей, обнаруживающее стремление либо к "общей цели'" ("общество дано там, где двое или большее число индивидов стремятся к достижению общей цели" Макаревич — Einfuhrung in die Philosophic des Strafrechts. Stuttgart. 1906. 36), либо где дан "общий интерес" (общество есть "группа, сосредоточенная вокруг какого-нибудь общего интереса" Гумплович — Основы социологии. 222). Некоторые лица, подобно Макаревичу и Теннису, различают Gemeinschaft u Gesellschaft (communute et societe), понимая под последними

^Эспинас. Etre ou ne pas etre. Revue philosophique. 1904 г. С 466-468. Социальная жизнь животных. С. 79, 107 и др.

²Гиддингс. Осн.социол. С. 445 и след.

^ъТард. Etudes de psychol.sociale.59-61. La psychologie et la sociologie. Annales de sociologie. T.X, 78. Законы подражания. 68, 89 и др.

⁴Дюркгейм. Les regies ... 19.

. <;г,*лА,-'.!.' *.<•'.■. ■■ .-.■■■>

58

59

группы людей, стремящихся либо к общей цели, либо группы, построенные на договорном начале и т.д. В качестве Ge-meinschaft обычно приводится семья, в качестве Gesellschaft коммерческое общество и т.п.

К этому же типу должны быть отнесены и многочисленные построения объекта социологии вроде построений Уорда, Де-Греефа, Паланта, Новикова, Вормса, Пульа (Puglia), Оствальда и др.

Не воспроизводя дальнейших взглядов уже из приведенного apercu¹, в котором мы старались сжато и достаточно выпукло охарактеризовать и систематизировать многочисленные и раз­нообразные попытки определения объекта социологии, мы видим, что пока в данном вопросе социологи не достигли еще полного согласия, а тем самым пока еще неясной остается и сама концепция социологии. Это разногласие станет еще большим, если принять во внимание те различные попытки построить социальную науку, которые главным образом пред­ставлены немцами под различными названиями: то "Социаль­ной философии", то "Науки о культуре" (Kmturwissenschaft), то "Науки о целях" (Zweckwissenschaft — Штаммлер; см. его Theorie der Rechtswissenschaft 1911 г.), то "Науки о духе" (Geisteswissenschaft) и т.д.

Хотя, по справедливому мнению Puglia, нельзя не упрекнуть многих социологов в том, что они часто проходят мимо данной проблемы — точного определения объекта их науки — однако, было бы несправедливо из этого отсутствия общезначимого определения объекта социологии лишать последнюю титула науки. Положение ее в этом отношении нисколько не хуже, а пожалуй, лучше положения других социальных наук и "наук о духе", ибо возьмем ли мы философию и близкие к ней дисциплины: логику, психологию,этику, право, эстетику, или же историю, экономику, политику — про каждую из них мы можем сказать, что они все еще ждут своего определения, несмотря на свой почтенный возраст. Раз это так, то задача внимательного исследователя сводится не к легкому и деше­вому отрицанию "научности" той или иной дисциплины, а к попытке отдать ясный отчет себе в задачах "сомнительной" науки и по возможности способствовать правильному решению ее проблем ...

Ближайший вопрос, который нам необходимо разрешить, это вопрос, какому же из приведенных трех типов мы должны отдать предпочтение при определении объекта социологии?

Едва ли есть надобность доказывать, что успешное выпол­нение этой задачи мало зависит от того, который из указанных приемов мы употребим, ибо в конце концов любой из этих

приемов сведется к типу С. Сведется по той простой причине, что характер центров взаимодействия и характер самого про­цесса взаимодействия не есть нечто отдельное друг от друга, а неразрывно связано одно с другим. Можно сказать, что характер процесса взаимодействия объясняется характером и свойствами его центров ("субстанциональная" точка зрения). Если пара центров А и В (например, два камня) обладает иными свойствами, чем центры Д и С (например, два жи­вотных организма), то само собой ясно, что различны будут и свойства процессов взаимодействия между А и В — с одной стороны, и Д и С — с другой. Можно сказать и обратно, что характер центров есть функция свойств процесса взаимо­действия ("логика отношений"), что центры — это только узлы, в которых скрещиваются течения взаимодействующих процессов.:.

Поэтому в конце концов дело заключается не в том или ином типе выделения социального взаимодействия из его общеродового субстрата, а в том, как этот тип употреблен, или в том, как этот прием использован...

Подходя с этой точки зрения к наиболее распространенному применению приема А, состоящему в указании в качестве центров взаимодействия людей, нельзя с одной стороны не отметить выгодной стороны такого применения, а именно, ясность и резкость границ социологии ("все виды взаимодей­ствия между людьми суть предмет изучения социолога"), но с другой стороны нельзя не указать и ряд крупных недочетов его, которые делают этот прием, а тем самым и определение объекта социологии неприемлемым. Главный из этих недостат­ков состоит в следующем. В самом деле, допустим, что социология есть наука, изучающая все виды взаимодействия между людьми. (Так как определение объекта социологии — социального взаимодействия — производится в зависимости от центров (центры — люди), то ео ipso¹ необходимо социологии изучать все виды взаимодействия между людьми). Что полу­чается в результате последовательного проведения этого оп­ределения? Нечто довольно странное. Так как человек есть не только человек, но и организм, то в нашу социологию войдет и изучение тех форм взаимодействия, которые изуча­ются биологией и которые формулируются ею для всех ор­ганизмов.

Явления размножения, борьбы за существование, симбиоза и т.д. — явления, обычно относимые к биологии — в этом случае становятся сферой изучения социолога. Следовательно, социология будет только повторять в приложении к человеку те положения и законы, которые уже имеются в других науках

'Арсгси (франц.) — краткое изложение.

'Ео ipso (лат.) — тем самым.

60

61

и, в частности, в биологии, формулированные для всего класса явлений. Но мало того. Человек ведь не только организм, но в дальнейшем анализе и комплекс тех или иных молекул и атомов, т.е. некоторая "масса" (объект физики и химии). А отсюда следует, что между людьми могут и должны быть известные физико-химические взаимодействия. Если же это так, то оказывается, социолог должен, быть и физиком, и химиком. Поясню сказанное примером. Я изучаю форму взаимодействия людей, собравшихся на балу. Если я после­довательно применю данное определение, то я должен изучать не только психические акции и реакции между X и Y, но должен изучать и такие явления, как повышение температуры X и Y, усиленное или замедленное сердцебиение, дыхание и т.п. физиологические процессы, устанавливающиеся в взаимо-' действии в данной группе (на балу). Мало того я должен буду ^; заняться и изучением "механики" движений вальсирующих, говорить о равноускоренном или замедленном движениях ¹ индивидов А, В, С ... как некоторых "масс", вычерчивать траекторию этих движений, говорить, что эти индивиды ^: подчинены закону тяготения, интерции и т.д. Одним словом, ' я принужден буду делать то же, что делает и физик, по той ' простой причине, что тот или иной характер движений между ¹ А, В, С ... есть также определенная форма взаимодействия, а так как это взаимодействие происходит между людьми, то, ' следовательно, согласно определению, и эти формы взаимо-; действия входят в состав социального взаимодействия и потому ¹ ■ должны изучаться социологом. В результате получается необ-■'•' ходимость повторять в приложении к человеку то, что физика ¹ формулирует в приложении к материи или энергии вообще. Таким образом, последовательно проводя указанную точку зрения, мы в итоге получаем, с одной стороны, науку, только *•>• новую по имени, но по существу повторяющую положения '■-'• биологии и физико-химических науки, а с другой — науку, ' весьма похожую на ту "науку" "о сигарах в десять лотов весом", которую так блестяще обрисовал Л.И.Петражицкий, как пародию науки¹. Главный грех этого, построения заклю­чается в его неадекватности.

То же mutatis mutandis² в значительной степени приложимо и тогда, когда за "центры" мы возьмем не людей, а например, животных или вообще "организмы".

Очевидно, что тип А в данных постановках не пригоден, не экономен и не приводит к цели. Если он и возможен, то только со следующей оговоркой: под социальным взаимо-

'См. Л.И.Петражицкий. Введение в изучение права и нравственности. СПб., 1907. С. 72 и след.

²Mutatis mutandis (лат.) — изменив то, что следует изменить.

действием следует понимать лишь такие виды взаимодействия (между людьми или между организмами), которые не имеются нигде, кроме человеческого общежития или общежития орга­низмов.

Но эта оговорка дает чисто отрицательное решение соци­альному явлению, а потому пуста, это раз, во-вторых, она есть уже переход к типу В, так как здесь взаимодействие выделяется в особый вид не в зависимости от центров, а в зависимости от характера и свойств самого взаимодействия; а в-третьих, может оказаться, что подобных свойств совсем не найдется у человека, или если они найдутся, то будут только наиболее ярким выражением того, что в слабом виде уже имеется и у животных. А известно, что по неопределенно количествен­ным признакам не следует классифицировать явления.

Ввиду всего сказанного нельзя не признать, что гораздо более приемлемыми являются те определения области соци­ологии, которые исходят из свойств самого процесса взаимо­действия (тип В) и, в частности, те теории, которые опре­деляют социальное взаимодействие, как взаимодействие пси­хическое. Сущность этих теорий сводится в общем к следу­ющему. Все виды мировой энергии или мирового бытия, говорят эти теории, in abstracto могут быть разделены на известные разряды, из которых каждый разряд обладает своими специфическими свойствами. Таких основных видов энергии три: 1) энергия (а соответственно и взаимодействие) неорга­ническая (физико-химическая); 2) энергия (и взаимодействие) органическая (жизнь); 3) энергия (и взаимодействие) психо­социальная (или психическая) (общество). Сообразно с этим и науки могут быть разделены на три группы: 1) физико-химические, 2) биологические и 3) социальные и потому область социологии может быть определена и определяется следующим образом: "все процессы взаимодействия, облада­ющие психической природой, совершенно независимо оттого, между кем или чем они совершаются, представляют социальное взаимодействие и тем самым являются объектом социологии".

Это определение границ социологии с формальной стороны логически безупречно и не ведет за собой тех недостатков, которые свойственны типу А в его обычных постановках.

Однако, у многих социологов это определение обладает тем недостатком, что совершенно неясным остается у них само основное понятие психического. Не будет большой ошибкой, если мы скажем, что понятие психического в настоящее время напоминает одно из бэконовских idola, которое почти всеми употребляется, но точного определения которого большинство Даже и не пытается дать, как будто бы дело идет о чем-то вполне понятном и определенном. Между тем нужно ли Доказывать, что "психическое" — понятие чрезвычайно неяс-

62

63

' ное и малоопределенное. Я уже не говорю о гносеологических ^; разномыслиях относительно понятия психического... Достаточ­но для моей аргументации указать на разномыслие в этом отношении у представителей так называемых точных наук, в частности психологов, биопсихологов и биологов. Обычное определение психологии как науки о "состояниях сознания, — говорит Вундт, — делает круг, ибо если спросить вслед за тем, что же такое сознание, состояния которого должна изучать психология, то ответ будет гласить: сознание представляет сумму сознаваемых нами состояний"¹. "Описание или опре­деление их (сознания и его элементов), — говорит Гефдинг, — невозможно"². Читая курсы психологии, мы сплошь и рядом встречаем, как "психическое" сначала отождествляется с со­знанием, а затем тут же, через страницу, автор, не объясняясь, говорит о "бессознательных психических процессах" и т.д... В виду такого положения дела немудрено, что эта неясность ' особенно резко дает себя знать в области социологии и ^! биопсихологии; немудрено также, что она влечет и различные понимания объекта и области социологии, несмотря на оди­наковые определения социального явления как явления пси­хического. Одни, как например, Геккель (см. его "Мировые загадки" и "Perigenesis der Plastidule"), Ле-Дантек (см.его "Познание и сознание" — элемент ср), Перти и др., находят сознание и психическое не только у высших животных, но и у растений, и у всякой клетки ("клеточное сознание", "атомная душа" и т.д.). Мало того тот же Геккель, а на днях Де-Грассери, находят возможным говорить даже о психике молекул, атомов и "психологии минералов". Подобно этому другие, например, Вундт, Ромэнс, Летурно и Эспинас, с большим увлечением толкуют о "патриотизме", "любви", "сознании долга", "эстетике", "чувстве собственности" и т.д. среди муравьев, пчел, пауков, червей и т.п.

Выходит, что чуть ли не весь мир есть психика. При таком положении дела едва ли может быть речь о социологии как особой науке, ибо область "психических" отношений совпадает в этом случае почти с областью всех явлений вообще (орга­нических и неорганических); сферой социологии становится весь космос, и социология, таким образом, превращается в универсальную науку, обнимающую все науки, т.е. в пустое слово.

Наряду с этими "монистами" сверху мы имеем и "монистов снизу" (терминология В.А.Вагнера), которые с таким же правом изгоняют сознание и психику не только из мира растений и животных, но, пожалуй, и из мира людей, своД"я все "пси-

¹Вундт. Введение в психологию. М. 1912. С. 9. ^гГефдинг. Очерки психологии. СПб., 1908. С. 49.

хические явления" к физико-химическим реакциям — троггиз-мам, таксисам, тяготению и т.д. Примерами могут служить работы Леба, Bohn'a Bell'a и др.

Немудрено, что и в этом случае не может идти речь о социологии как науке, изучающей психическое взаимодействие, так как само существование психики становится проблематич­ным.

Таковы печальные результаты бесцеремонного обращения с термином "психическое". Так как, однако, формальное опре­деление социологии как науки о психических взаимодействиях, логически безупречно и так как все указанные ошибки и заключения вытекают благодаря лишь отсутствию попыток более или менее точно описать и охарактеризовать содержание, вкладываемое в термин "психическое", то первая задача социолога, вставшего на этот путь определения объекта со­циологии, сводится к тому, чтобы очертить если не само понятие психического, то по крайней мере, его некоторые признаки, а во-вторых, чтобы наметить приблизительно те конкретные "центры", во взаимодействии которых уже дан элемент психического.

Не вдаваясь в подробности решения этих проблем, попы­таемся кратко ответить на них.

Принимая во внимание обычное деление элементов пси­хической жизни на три основания рубрики: 1) познание (ощущения, восприятия, представления и понятия), 2) чувство (страдание и наслаждение) и 3) волю, или же двухчленное деление проф. Л.И.Петражицкого на: 1) элементы односторон­ние (познание, чувство и воля) и 2) двухсторонние (эмоции), мы можем охарактеризовать психическое взаимодействие сле­дующим образом: под психическим взаимодействием мы по­нимаем такой процесс, "материей" которого служат ощущения, восприятия, представления и понятия, страдание и наслажде­ние и волевые акты, в точном и строгом значении этих терминов, которое обязывает всегда считать эти элементы сознательными; обязывает потому, что не сознаваемое кем-либо ощущение или представление не есть ощущение и представление, не сознаваемая воля — не есть воля, не со­знаваемое страдание и наслаждение — не есть страдание и наслаждение. Трудно передать словами тот. специфический смысл, который вкладывается нами в термин "сознаваемое"; мы можем лишь намекнуть на него; но этого намека доста­точно, чтобы надлежащим образом понять сказанное. В самом деле, раз я переживаю волевой акт (а не эмоциональный импульс или рефлекс), то понятие волевого акта, как акта сознательно поставленного и выполняемого, уже implicite пред­полагает сознание. Подобно этому и страдание — "специфи­ческий чувственный тон переживаний" — implicite предпо-

64

3 За г. 1*22

65

^:f: '*: '-'•■,■<'■-' '■ ■ --£

лагает его "воспринимаемость ", "осознаваемость" "ощути­мость"; иначе — не "воспринимаемое", не "ощутимое" или не "сознаваемое страдание" — равносильно отсутствию стра­дания. Что же касается представлений, понятий и восприятий, то сами термины эти уже подразумевают "сознательность". Следовательно, все "не сознаваемые переживания", в частнос­ти "физиологические акты", бессознательные переживания и простейшие (в смысле Петражицкого) эмоции, а равно реф­лексы, инстинкты, автоматические акты, — не могут служить "материей" психического взаимодействия. Это — "материя", если угодно, биологических процессов (физиологии и "психо­физики"), а не психических'. Из сказанного вытекает и наш ответ на первый вопрос, а тем самым и ответ, определяющий объект социологии: ее объектом является изучение психических взаимодействий в вышеуказанном смысле слова. Таков тот специфический вид энергии, который служит областью, изу­чаемой социологией. Так как генетически эти элементы пси­хики развились из вышеупомянутых эмоций (в смысле проф. Петражицкого) или "рефлексов" (по мнению проф. Вагнера), то непосредственно близкой областью, примыкающей к области социологии, является именно психофизика — ветвь биологии, исследующая соответственные бессознательные эмоции, им­пульсы или еще "инстинкты", "рефлексы" и автоматические движения. Сообразно с этим имеется возможность с дидак­тическими целями в генетической постановке вопроса делить взаимодействие организмов на две категории, подобно деле­нию, предлагаемому проф. Де-Роберти, а именно: на психо­физическую стадию и на стадию психологическую¹. Специфи­ческой областью социологии является именно последняя. Ввиду того, что это взаимодействие по-своему существу образует "субстанцию" того, что известно под термином "сознания" "духа", "разума" и что, объективировавшись, дает то, что носит название культуры, цивилизации, то в этом смысле с полным правом можно социологию определить, как науку о духе, о ценностях, о культуре и цивилизации, ибо "общество, называемое цивилизованным, в общем итоге, есть не что иное, как конкретное выражение, реализация в фактах и через факты, в актах и через акты или поведение людей, такого господина" (разума)².

■См. Де-Роберти. Sociologie de l'actiol (Paris. 1908). Г. 1. С. 15-21.

Шодходя с несколько иной точки зрения, мы можем ту же проблему очертить следующим образом. Обычно различаются три основных разряда "психических" явлений: рефлексы, инстинкты и собственно разум. Многие авторы все эти разряды считают входящими в область "психического". Однако в последнее время рефлексы как чисто физиологические акты вполне пра­вильно исключаются из сферы "психики". Остаются, следовательно, инстинкты и собственно разум — как основные категории психического. На этой именно точке зрения и стоит проф.В.А.Вагнер. Им же доказана'"бессознательность" ин-

Представляя на своих низших и простейших стадиях лишь взаимодействие простейших психических элементов, этот процесс на своих высших стадиях представляет обмен поня­тиями и в силу этого его высшей формой является "царство логического бытия" как результат этого обмена понятий. Такова в кратких и существенных чертах сфера социологии и таков ответ на первый и поставленных вопросов.

Следующий вопрос, который необходимо разрешить соци­ологу, заключается в том, чтобы очертить тот мир конкретных "центров" или "вещей", во взаимодействии которых уже дан налицо психический характер, иначе говоря, необходимо указать некоторые внешние признаки, которые позволяли бы говорить: "вот здесь мы имеем дело с психическим, а здесь не с психическим взаимодействием". Эта проблема встает потому, что сама "психика" — "не материальна", "не предметна" и "не вещественна", а потому она непосредственно не уловима для наблюдателя. Мы всегда можем ее наблюдать не непос­редственно, а лишь в символических проявлениях. Пользуясь методом самонаблюдения, в каждом отдельном случае мы можем всегда ясно решить, какой из наших собственных

стинктов и их полная автоматичность. Инстинктивные действия наследственны, представляют результат филогенетического развития, индивидуально не изме­няемы, не есть результат индивидуального опыта, не имеют никакого целе-установления, шаблонны и бессознательны. -^ -Таковы их свойства, глубоко отделяющие их от разума — сознания. (См. превосходную работу Вагнера. Биопсихология. Т. 2. СПб., 1913 г. С. 198-200). Принимая вполне эти определения признаков инстинкта, мы должны ответить — входят ли и инстинкты в область "психики" с нашей точки зрения. И на этот вопрос мы отвечаем отрицательно, подчеркивая, что мы термином "психический" обозначаем только "сознательные" переживания, т.е. то, что Вагнер обозначает термином разум. Именно тот класс актов и отношений, который он называет "разумным", "сознательным", мы называем психическим. Вполне соглашаясь с положениями компетентного биопсихолога, мы указали бы лишь на то, что в целях методологических было бы лучше исключить инстинкты, как и рефлексы, из сферы "психического", так как в противном случае получается то неудобство, что одним термином "психического" покрываются совершенно разнородные явления: "сознательные" и "бессознательные". Это тем более следовало бы сделать, что сам В.А.Вагнер исключает из области психики рефлексы. А между тем, стоя на его же точке зрения, трудно провести различие между рефлексом и инстинктом. Как провести точную грань между "реак­циями поведения" и "реакциями отправления"? Почему не может быть названо "реакцией поведения" движение обожженной руки, указываемое Уважаемым автором, как пример рефлекса, а такой реакцией будет тот же ^акт "при приближении опасности"? Я не вижу здесь ничего такого, что позволяло бы провести это различие. Равным образом и другие вспомога­тельные признаки не более надежны. (См. стр. 9-13). Что сказать о движениях амебы или парамеции? Рефлексы они или инстинкты?

Ввиду этого, выделив "сознательные акты" — как акты психические, под Психофизическим взаимодействием мы понимаем именно рефлекторно-ин-стинктивное взаимодействие (в смысле проф.Вагнера), изучение которого является необходимой базой изучения собственно сознательного взаимодей­ствия и поэтому биопсихология в смысле проф.Вагнера является первой главой социологии.

66

3*

67

поступков или актов сознателен и какой бессознателен, но весь вопрос заключается не в наших актах, а в актах чужих, где метод самонаблюдения бессилен, метод же аналогии не всегда гарантирует истину. Ввиду этого есть настоятельная потреб­ность найти такие внешние критерии, которые могли бы показывать, где мы имеем дело с сознательным, а где с бессознательным актом и взаимодействием.

Не вдаваясь в подобное исследование этого вопроса, мы можем ограничиться указанием основных условий, наличность которых у "центров" до известной степени гарантирует нам и наличность психического взаимодействия, и обратно — отсутствие которых говорит и об отсутствии сознания. Таким основным диагностическим признаком является прежде всего присутствие развитой нервной системы у взаимодействующих единиц. Едва ли есть надобность доказывать в настоящее время, что там, где есть развитая нервная система, есть и сознание, где ее нет — нет и сознания. Нервная система в данном случае является как бы длинным рядом "материаль­ных" вех, которые показывают и конкретно определяют об­ласть тех существ, во взаимодействии которых может и должен быть дан и психический вид его. Отсюда следует, что в область исследований социолога может входить только изучение вза­имодействия "высших" животных и человека между собою; область же взаимодействия "простейших", "низших животных и растений из области социологии исключается, так как у этих категорий нет нервной системы"¹. В этом отношении мы не

можем не согласиться с проф. Вагнером в определении со­знательного акта, а тем самым и сознательного взаимодействия: "под сознательным действием должно разуметь, — говорит он, — лишь такие акты одаренных нервной системой живот­ных, которые свидетельствуют о способности пользоваться результатами личного опыта и контролировать им свои дей­ствия"¹.

Таков один из основных "признаков", материально пока­зывающих нам, среди каких взаимодействующих единиц вза­имодействие принимает психический характер. Конечно, из сказанного не следует, что социология должна будет изучать все формы взаимодействия между этими существами — людьми и животными. Это следовало бы в том случае, если бы мы понятие социального явления или объекта социологии констру­ировали по "типу А" — в зависимости от центров. Но мы шли как раз по обратному пути; мы установили, что к области социологии относится "все то, что обладает признаком а" (сознанием, независимо от того, что и кто обладает этим признаком). А затем уже мы попытались это формальное определение применить к области конкретных единиц, указали на неотрывность психики от нервной системы и заключили отсюда: психическое взаимодействие может быть только там, где взаимодействуют единицы или организмы, одаренные развитой нервной системой. В силу этого те формы взаимо-

'См.об этом: Вагнер. Биопсихология. Т.1. Помимо нервной системы, может быть указан ряд других диагностических признаков, сигнализирующих о том, во взаимодействии каких организмов мы можем найти психическое взаимо­действие (сознательное). Приведем некоторые из них, воспользовавшись критериями, даваемыми биопсихологией, в частности данными, формулиро­ванными В.А.Вагнером.

Психическое взаимодействие (сознательное) может быть дано во взаимо­действии лишь таких организмов, которые удовлетворяют следующим усло­виям:

1) С точки зрения анатомо-физиологической в их мозгу должны быть налицо и ассоциационные сферы (кора головного мозга), как сферы, стоящие в неразрывной связи с разумной деятельностью, отсутствие которых свиде­ тельствует и об отсутствии последней. Такие сферы даны лишь у человека и высших животных; отсюда вывод — так как у растений и беспозвоночных этого анатомо-физиологического признака нет, то ео ipso взаимодействие их не носит психического характера, а поэтому оно и не входит в область социологии.

2) С точки зрения онтогении поведение искомых центров, сопровождаемое сознанием, должно обнаружить способность к эволюции, к непрерывному развитию. Этот признак важен потому, что бессознательное (инстинктивно- рефлекторное) поведение не эволюционирует, а здесь одни инстинкты мо­ ментально сменяются другими, как декорации театральной сцены. Ребенок, например, учится жить, мыслить, понимать язык, окружающее, должен учиться, как вести себя и т.д., тогда как птенец понимает язык матери еще не вылупившись из скорлупы. Все его поведение уже предопределено зара-

нее, он "не учившись учен". Возьмем ли мы шмеля или пчелу, или ласточку — их поведение будет совершенно одинаковым и в том случае, когда со времени своего появления будут совершенно изолированы, так что ни о каком обучении не может быть и речи, и в том случае, когда они будут жить в сообществе себе подобных (См.факты в работах проф.Вагнера).

3) С точки зрения биопсихологии поведение искомых центров не может быть совершенно безличным и шаблонным, 'точной копией инстинктов, а должно обнаруживать известную индивидуальность.

4) Эти "центры" должны обнаруживать способность к научению, к пользованию результатами индивидуального опыта, так как отсутствие этого признака говорит и об отсутствии "разума", т.е. говорит лишь об инстин­ ктивно-рефлекторной деятельности, а тем самым не о сознательном, а бес­ сознательном взаимодействии. (См. Вагнер. Op.cit. Т. 2. С. 270-285).

Кроме этих признаков, биопсихология указывает еще ряд других призна­ков, а .затем в каждом отдельном случае — ряд разнообразных приемов, говорящих достаточно точно, с какими актами (и взаимодействием), созна­тельным или бессознательным, мы имеем дело.

Но и на основании уже этих "вех" можно достаточно Определенно провести ту пограничную черту, которая определяет собой царство социологии. Очевидно, что "подданными" его будут лишь высшие животные и люди, а их "социологическими правами и обязанностями" лишь те акты и взаимные акции и реакции, которые удовлетворяют указанным признакам. Так, напри­мер, ряд актов позвоночных говорит о том, что им свойственна память, ассоциация по смежности, "научение путем опыта", следовательно, эти акты войдут в сферу изучения социолога. (См. Ibid. С. 286-428).

Таков в кратких чертах конкретный мир изучения социолога.

¹ Вагнер. Психология животных. С. 94.

68

69

_If

действия людей между собою, а равно и животных, которые не имеют никакого отношения к психическим формам, в сферу ведения социолога не входят. Например, все люди, согласно закону Ньютона, подчинены закону тяготения и между ними существует притяжение, прямо пропорциональное массе и обратно пропорциональное квадрату расстояния — однако ни один социолог не будет говорить, что эта форма взаимодей­ствия есть объект социологии. Далее между людьми, как организмами, существует ряд чисто биологических форм вза­имодействия, однако, согласно определению, и они не будут изучаться социологом как социологом. Изучение этих форм — дело биолога, а не социолога. Но, скажут, разве явления взаимодействия на почве половых отношений, явления борьбы за существование, многочисленные общественные отношения на почве питания, обеспечения пищей, жилищем и т.д. — не явления биологические? Ведь размножение, питание, борьба за существование и т.п. — это специфические объекты би­ологии, однако, можете ли вы указать хотя бы одного соци­олога, который игнорировал бы эти явления и не считал бы их объектом социологии? Разве такие теории, как теории М.М.Ковалевского и Коста, не построены в главной своей части именно на принципе размножения? Разве не все теории толкуют о борьбе за существование и разве ряд весьма ре­зонных теорий, например, теория Маркса, Энгельса, Ваккаро, Гумпловича, Лапужа, Аммона и т.д., не основывается на борьбе за существование? Разве "половой вопрос" — не социологи­ческая тема? Как же вы можете исключить их из сферы социологии?

— Да, несомненно, — могу ответить я, — они должны были бы быть исключены из сферы социологии, если бы "борьба за существование", "размножение", "питание" и т.д. в социологи­ческом смысле были бы тем же, что и в биологическом. Должны были бы быть исключены по той простой причине, что незачем придумывать пустое слово для изучения тех явлении, которые и без того уже во всем своем объеме изучаются биологией. В этом случае вместо науки мы имели бы пустое слово "социология".

Но, однако, эти явления нельзя исключить из области социологии, потому что борьба за существование, например, растений и человека — вещи глубоко различные. Тоже от­носится и к размножению, и к питанию. А различны они потому, что в мире людей и высших животных эти биоло­гические функции приобретают новый, а именно, психический характер, который их и делает новыми объектами социальной науки. Именно это присоединение психики, а не что-нибудь иное заставляет их считать социальными явлениями и дает право для изучения их не только биологу, изучающему чисто жизненные формы данных отношений, но и социологу, изу-

чающему их сознательные, социальные формы. Если бы "половой вопрос" весь заключался в "конъюгации" и в чисто биологических половых актах, то социологии, конечно, тут не было бы дела и вопрос был бы не "социальный", а чисто биологический. Но, думается, никто и никогда еще не ставил этот вопрос, как вопрос социальный, в этой плоскости; а всегда говоря о "половом вопросе", разумел под ним не сами половые акты, а главным образом те психические отношения, которые связаны с этой биологической функцией; а именно: допусти­мость или недопустимость половых отношений вообще (аске­тизм) или между определенными лицами, их время, место, определенные формы брака и т.д. — с точки зрения религии, права, морали, эстетики и науки. Вот что составляло и со­ставляет суть "полового вопроса" как вопроса социального, а это говорит, что и здесь имелись и имеются ввиду психи­ческие формы, а не биологические (наука, искусство, право, мораль, религия и т.д.). Тоже mutatis mutandis относится и к питанию, как к вопросу "социальному". Мало того, даже те лица, которые областью социальных наук считали исключи­тельно мир человеческого общежития и те сознательно или бессознательно принимали за человеческое общежитие не простое сожительство биологических особей (неделимых), а именно сожительство представителей homo sapiens, как носи­телей "психической энергии". Если бы не эта черта, то не было бы никакого другого основания выделять мир челове­ческого общежития из других животных сообществ и даже таких сборных единиц, как "лес". В этом случае, пожалуй, можно было бы "общество" считать если не организмом, то чем-то весьма близким к нему. Плохо ли, хорошо ли, однако так называемые социальные науки изучали всегда различные стороны деятельности человеческих сообществ, именно как сообществ, объединенных психологическими, а не только биологическими связями. Не говоря уже о таких науках, как науки о религии, праве, этике, эстетике, психологии, имеющие дело именно с психическими формами бытия, — даже такие науки как экономика и история материального быта, тракто­вали о тех же психических формах человеческой деятельности. В самом деле, что такое основные категории политической экономии вроде "хозяйства", "ценности", "капитала", "труда" и т.д.? Разве это не чисто психосоциальные категории? Точно так же, описание определенных предметов материального быта разве трактует об этих предметах, как о простых физико-химических вещах? Описывая картину Рафаэля или статую Венеры, или египетскую пирамиду, или хижину эскимоса, разве tobi имеем ввиду их химический состав или их удельный вес, Или температуру и др. физические и химические свойства? Ответ ясен и не требует комментариев. Выражаясь кантовским

70

71

языком, можно было бы сказать, что психическое есть апри­орная посылка социальных явлений.

Но если это так и если социология имеет дело только с психическим взаимодействием, то почему же социальные науки изучали и изучают в качестве социальных явлений такие "вещи" как храмы, музеи, машины и т.д., имеющие чисто "матери­альный" характер? Психика сама по себе "невещественна", внепространственна, невесома, непосредственно не ощутима и не воспринимаема. Моя мысль о том, что 2x2 = 4, никакими "материальными" атрибутами не обладает. Здесь мы сталки­ваемся с категорией социального символизма, гласящей, что для того чтобы "объективироваться", психическая форма бытия должна так или иначе "материализироваться". 2 х 2 = 4 я могу мыслить. Но как только я попытаюсь мою мысль со­общить другому или вообще обнаружить ее вовне, я уже принужден обратиться к "овеществлению", к символике или звуковой ("два умноженное на два равняется четырем"), или к зрительной (2x2 = 4 или II х II = IV), или к другим ее формам. Что моя мысль и эти формы ее реализации не одно и то же, это следует из того, что одна и та же мысль о том, что "Сократ — человек", как и всякая мысль, может быть выражена путем звуков различно на немецком, француз­ском и русском языках ... Мысль о том, что "мне грустно", я могу выразить словами: "мне грустно", в музыке — путем сочетания аккордов, значками "мне грустно" или иными фигурами, например, китайскими или иероглифическими письменами и т.д. Ввиду этого всякая реализация мысли, переходящая границы моего "я", непременно будет символом, и простейшее определение символа поэтому будет таково: "символ — это значок мысли". Возьмем ли мы церковь (храм) или музей, или книгу, или машину, или картину, или любой предмет "материальной культуры" — все они по существу своему и являются ничем иным как символами определенных психических форм бытия, ибо церковь становится церковью не благодаря определенному соединению кирпичей и дерева, а музей — благодаря иному соединению их же, картина Рафаэля становится "художественной ценностью" не благодаря соединению холста и красок, книга не есть только совокуп­ность листов бумаги с определенными черными значками и т.д., но каждый из них лишь определенный символ опреде­ленных психических явлений, которые посредством их реали­зуются, объективируются и потому делают эти символы пред­метами социальной категории. В этом смысле вполне правиль­но определение их, как застывшей психики ... И можно было бы доказать, что почти вся социальная жизнь есть сплошная символика: то звуковая (слова, язык, музыка), то зрительная (письмена, картины, статуи, сигналы), распадающаяся на

световую и цветовую символику (железнодорожные сигналы, например, определенные "цвета" ведомств и учреждений, картины и пр.), то мимически-двигательная (пантомимы, грустное выражение лица и т.д.), то "вещественная" (церкви, гербы, кокарды, здания суда "зерцало" и т.д.), представляющая соединение различных форм символики¹. Всякая объективиро­ванная психика есть символ; поэтому, по справедливому мнению Зиммеля, культура есть сумма объективировавшегося и субъ­ективного духа². Отсюда следует, что в сферу социологии входит изучение не только "чистого и бесплотного самобытия психики или духа", но и его объективировавшегося (в виде религии, права, искусства, науки и т.д.) бытия или бытия символического. Так называемые "институты и учреждения" представляют тоже символическое бытие психики ... Вот ответ на вопрос: почему рассматриваются как социальные явления — явления, имеющие с виду чисто "материальный характер"? Таков в кратких чертах разряд явлений, изучаемых социоло­гией, или та точка зрения, под которой социология рассмат­ривает формы бытия, в отличие от разряда фактов, изучаемых другими науками (физико-химическими и биологическими) или в отличие от точки зрения, свойственной другим наукам³.

II

Мы до сих пор очертили и решили лишь первую половину проблемы о предмете социологии, а именно, границы, отде­ляющие область социальных явлений от явлений несоциальных. Для того чтобы проблема социологии была окончательно решена, необходимо рассмотреть и вторую половину этой проблемы, а именно, взаимоотношение социологии и отдель­ных социальных наук, изучающих тот же разряд явлений, который изучается и социологией.

Здесь мы имеем дело с проблемой: понимать ли под социологией самостоятельную науку, существующую автономно наряду с другими социальными науками, или же социология есть лишь общий термин для социальных наук. В первом случае социология получает самостоятельное бытие, во втором случае она означает лишь corpus всех социальных наук и потому превращается в пустое слово.

.Р проблеме социального символизма см. подробнее: Сорокин. Символы общественной жизни.Наука и жизнь.

»И ' Зиммелъ. Понятие и трагедия культуры. Логос. 1911—1912. _Ни ³„^всего сказанного ясно, что для определения социального явления нет Додж °^И надобности обращаться к принципу "большей или меньшей про-Не т:^ительн°сти" взаимодействия. Этот признак и сам по себе неясен, да и

может здесь иметь значения. См.стр.выше.

72

73

Что касается основных взглядов, имеющихся в социологи­ческой литературе на этот счет, то они могут быть распре­делены на три основные рубрики: 1) взгляд, считающий социологию лишь corpus'oM всех социальных наук, 2) взгляд, отводящий социологии в качестве ее объекта определенный вид социального бытия, не изучаемый другими науками, и 3) взгляд, считающий социологию одновременно и согрш'ом всех социальных наук и в то же время признающий за ней са­мостоятельное бытие в качестве автономной науки, не сли­вающейся ни с какой социальной наукой, но в то же время и не представляющей одного слова.

Примером первого взгляда* могут служить мнения Дюркгей-ма и Фоконнэ. "Социология, — говорят они, — есть и может быть лишь системой, согрш'ом социальных наук"¹.

Примерами второго рода могут служить, например, мнения Зиммеля, Бутле, Гумпловича и др.

По мнению Зиммеля, объектом социологии является изу­чение форм общения.

Вся "материя" социальных явлений, говорит он, уже зах­вачена и изучается другими социальными науками. Здесь социологии нечего делать. Единственным ее объектом могут быть лишь сами "формы общения", которые, до известной степени, независимы от содержания. Подобно тому, как одни и те же геометрические формы могут быть наполнены раз­личным содержанием и обратно — одно и то же содержание (материя) может заключаться в различных геометрически пространственных формах, — так и одни и те же формы общения могут в одном случае выступать с одним содержа­нием, в другом — с другим и обратно. В качестве примеров таких форм общения Зиммель указывает явления власти и подчинения, солидарности, разделения труда и т.д. Изучение таких чистых форм и составляет объект социологии. Анало­гично же смотрит на дело и Бутле.

Гумплович видит такой объект социологии в "движениях (mouvements) человеческих групп и в взаимном влиянии их друг на друга".

Что касается, наконец, третьей группы, едва ли не самой многочисленной, то примерами ее могут служить взгляды М.М.Ковалевского, Е.В. Де-Роберти, Де-Греефа, Морселли, Уорда, отчасти Дюркгейма, Гиддингса и др. С этой точки зрения социология пользуется данными, доставляемыми всеми

'См. Дюркгейм. Sociologic ct sciences socioles/Revue philos. 1903. С. 465 и след. Впрочем, у Дюркгейма на этот счет имеется некоторая неясность. Высказывая категорически здесь свой взгляд, он в другой статье под тем же названием уже допускает существование "общей социологии", изучающей то, "что составляет единство этого (социального) рода, что характеризует соци­альный факт in abstracto" (см."Метод в науках". Изд.."Образование". С. 239).

социальными науками, систематизирует их, формулирует на­иболее общие законы социальной жизни и таким образом дает основные тезисы, руководящие, в свою очередь, направлением исследования частных наук.

Подобно тому, как существование множества биологических наук — анатомии, физиологии, эмбриологии, морфологии и т.д. — не мешает существованию общей биологии, формули­рующей наиболее общие отношения мира жизни, говорят сторонники этого взгляда, так и существование частных со­циальных наук не мешает существованию общей науки о психосоциальном бытии.

Рассмотрим кратко эти решения. Первая точка зрения, несомненно, не может быть принята. Она вызвана тем, что "социальный мир есть мир бесконечный, о котором нельзя составить себе ясного, не искаженного представления, пытаясь охватить его разом и во всей полноте, ибо в таком случае надо заранее согласиться на ознакомление с ним лишь в главных, общих очертаниях, надо удовольствоваться самым смутным познанием его. А потому необходимо, чтобы каждая часть его изучалась отдельно; каждая из них достаточно обширна для того, чтобы быть предметом целой науки" (Revue philos. 474).

Это мнение Дюркгейма и Фоконнэ, от которого позже, очевидно, отказался сам Дюркгейм, приходится отвергнуть уже в силу того, что если бы социология была действительно только простым corpus'oM социальных наук, то она превратилась бы в пустое слово, обнимающее ряд отдельных дисциплин и потому совершенно излишнее, лишь напрасно вводящее в заблуждение наивных людей.

Что касается второго взгляда, ищущего в социальной жизни какой-нибудь остаток, не изучаемый остальными науками, то не будет ошибкой, если скажем, что все подобные попытки до сих пор оканчивались неудачно. Даже и новейшая попытка Зиммеля не представляет исключения из этого общего правила. Ее некоторая убедительность покоится лишь всецело на метафорических оборотах, употребляемых Зиммелем, в особен­ности же на излюбленном немцами противопоставлении "формы". и "материи". Эти термины уместны в области художественных явлений, а не в области понятий. Стоит проанализировать эти "воззрительные" выражения и вместо "подкрашенных незнакомок" окажутся чрезвычайно старые знакомые вещи, а именно: "форма" превратится в более широкое, обусловливающее понятие (родовое), а "материя" — в обусловленное первым видовое понятие.

Так, понятие "человек" является "формой" для понятия "мужчина", а "мужчина" — материей по отношению к первому Понятию. Штаммлер, немало кокетничавший с этими метафо-

74

75

рами в "Хозяйстве и праве", при попытке отдать себе отчет в этих терминах, сам же пришел к такому положению и тем самым лишил прелести "новизны" свои построения¹. То же получится и фактически получается и у Зиммеля. Аналогия с геометрическими формами здесь принципиально негодна, ибо в первом случае мы имеем дело с самим пространством, а следовательно, должны говорить, действительно, о формах его; здесь объект по своему существу "воззрительный", во втором же случае термин "форма" употребляется вовсе не в этом пространственно-воззрительном смысле. Разве власть или подчинение имеют какую-нибудь воззрительную "форму"? Треугольны они или круглы? Широки или узки? Плоски или выпуклы? — Эти категории неприложимы к этим явлениям, как и к явлениям дифференциации, солидарности и т.д. А ведь раз проводится аналогия, то она должна иметь хоть какое-нибудь сходство. Здесь же нет и немыслимо никакое сходство, а потому и аналогия остается простой метафорой. В конце-то концов и у Зиммеля термин чистые "формы общения" есть не что иное, как совокупность отношений, наиболее общих и широких, данных в каждом обществе и обусловливающих его определенную конституцию. Так, дифференциация общес­тва на класс подчиненных и властвующих есть отношение (и если угодно "материя"), свойственное почти всем обществам людей и фактически, в качестве "материи", изучаемое госу­дарственным правом². Die Treue, Dankbarkeit его точно также не есть "формы", а явления социальной инерции и "меха­нической справедливости", свойственные всем обществам и фактически в качестве "материи" изучаемые и в истории социальных явлений, и в политической экономии ("закон спроса и предложения"). Солидарность составляет одинаково "материю" и этики, и ряда правовых и экономических дис­циплин и т.д. Резюмируя кратко свои возражения, я скажу: точка зрения Зиммеля была бы приемлема, если бы действи­тельно он доказал бытие чистых форм, независимых от ма­терии, подобных геометрическим формам. Но его "формы" не имеют никакого "форменного" характера и потому совершенно несравнимы с геометрическими формами, а потому несравнима и социология с геометрией. Отсюда следует, как уже правильно было указано С.Л.Франком, что форма неотделима у него от материи, и что его "формы" фактически уже изучаются другими науками в качестве "материи". А раз это так, то и все построение Зиммеля, обосновавшего социологию на том, что "форма" не составляет "содержания", изучаемого другими науками, падает. Позиция Зиммеля по своему существу сво-

'См. Штаммлер. Theorie der Rechtswissenschaft. Halle. 1911. С. 7 и след. 'См., напр., Дюги. Конституционное право. 1908. С. 24 и след.

дится именно к 3-й указанной выше точке зрения, т.е. к пониманию социологии как науки, изучающей и формулиру­ющей наиболее общие процессы взаимодействия, свойственные всем видам социального явления.

Как бы это ни казалось трафаретным, однако единственно допустимым взаимоотношением социологии и частных наук, с нашей точки зрения, является то, которое гласит, что социология есть наука, изучающая наиболее общие свойства психического взаимодействия тех или иных единиц, в их структурной организации и в их временной эволюции.

1) Это положение основывается прежде всего на том принципе, что там, где дано несколько видов одного и того же рода, там должна быть дана и наука, изучающая обще­ родовые свойства данного разряда явлений. Здесь вполне применима, теорема Л.И.Петражицкого, гласящая: "Если есть п видов сродных предметов, то теоретических наук, вообще теорий, должно быть п + Г'¹. Растения и животные — это два вида, принадлежащие к общему роду организмов; наряду с их специфическими свойствами они имеют общие свойства. Изучение этих общих свойств и составляет задачу общей биологии. То же приложимо и к социальным явлениям.

Различные явления социальной жизни, будучи правильно подразделены и классифицированы, образуют собою виды общеродового психического взаимодействия и, как таковые, должны обладать и известными общими свойствами, изучение которых и является первой задачей общей социологии.

2) Далее нет надобности доказывать, что- социология как наука индуктивная неразрывна от частных наук, анализиру­ ющих мельчайшие факты социального взаимодействия, и только от них и через них она получает данные для формулировки своих обобщений и в этом смысле она может быть названа corpus'oM социальных наук.

Что такая наука действительно необходима, это вытекает из следующего. Различные разряды социальных явлений, изу­чаемые отдельными науками, например, экономика, религия, этика, эстетика и т.д., в действительной жизни не отделены Друг от друга, а неразрывно связаны и постоянно влияют одни ^На Других. "Заработная плата рабочих, например, зависит не только от отношений между спросом и предложением, но и °т известных моральных идей. Она падает и подымается в зависимости от наших представлений о минимуме благополу-^Чия> которое может требовать для себя человеческое существо, ^т>е- в конце концов от наших представлений о человеческой личности". (Как пример зависимости экономической жизни от Религиозных верований можно указать на строй экономической

'См. Введение. С. 80. - • •-,;

76

77

J;

жизни в кастовых обществах. (См. Bougie. "Le regime des castes". Paris, 1908. P. 195-244).

Поэтому, если экономист ограничился бы только экономи­ческими явлениями, игнорируя не экономические, то вместо законов, формулирующих действительные отношения экономи­ческих явлений, он дал бы лишь воображаемые законы, не способные совершенно объяснить подлинные экономические , процессы. А раз это так, то ему волей неволей приходится быть уже не только специалистом-экономистом, но и соци-. ологом, координирующим отношения основных форм социаль-j ной жизни. То же mutatis mutandis применимо и ко всякой :, специальности. Сознательное и планомерное установление и :,' формулировка этих отношений между различными разрядами , социальных явлений составляют вторую задачу социологии. 3) Мало того, уже само выделение определенной стороны социального бытия, например, религиозной, в качестве особого _г объекта, из общего комплекса социальных явлений предаю-_t латает наличность общего понятия социальных явлений, их ,; основную классификацию, черты сходства и различия между „, членами этой классификации с выделяемым членом (например, ,. религией) и т.д. Без этих логических предпосылок невозможно , само выделение, определение и изучение отдельного вида психологического взаимодействия. Ибо в противном случае "f, получится не научная разработка определенного разряда фак-^J тов, а бессистемное изучение случайного скопления различных ;, явлений. Значит, уже каждый специалист есть всегда и со-,., циолог и должен им быть. И если социологии бросают упрек в дилентантизме ввиду того, что невозможно-де охватить все стороны социально психологического бытия, то тот же упрек с тем же правом можно бросить и каждому специалисту, ибо и специалист явно или тайно неизбежно должен быть соци­ологом. Различие здесь будет лишь в том, что в первом случае, т.е. когда специалист не учитывает этого факта, его "соци-, ология" в большинстве случаев будет плохой социологией ввиду некритического отношения его к общей сфере социальных явлений, а потому неизбежно будут или "хромым" или "пры-< гающим" и само определение объекта его науки и все пос­троения, касающиеся этого объекта.

Не этим ли в известной степени должны быть объяснены _ч "неудачи" специальных наук и тот факт, что почти каждая из них еще ждет определения своего объекта (этика, эстетика, право, история и т.д.). Таким образом, если бы верен был ,., по отношению к социологии упрек в ее дилетантизме, то он приложим был бы и к специалисту-ученому, который неиз­бежно должен знать для определения объекта своей специ­альности общие свойства социального явления и его категорий, т.е. объекты других специальностей; если же это считается

осуществимым для специалиста, то тем более допустимо то же для социолога, методически и планомерно (а не случайно) рассматривающего и решающего это трудное уравнение об основных видах родового психического взаимодействия и их взаимоотношении. Конечно, наивно было бы думать, что социолог одним приемом, независимо от данных, доставляемых частными науками, может решить все эти задачи; но с другой стороны — не менее наивно думать, что совершенство спе­циальной науки не зависит от характера взглядов на общую сущность социального явления — его основные черты и свой­ства. То и другое стоит в неразрывной связи, и история любой основной науки показывает, что прогресс как общих положе­ний, так и специальных исследований совершается параллель­но. Поэтому большая высота отдельных социальных дисциплин влечет и большую точность и научность социологии, и обратно, ее более совершенные обобщения влекут и лучше направляют работу специалиста. Такова логика фактов, похожая отчасти на ту логику, которая дана при образовании классовых по­нятий. И здесь психологически существует также своего рода круг. Чтобы образовать классовое понятие, надо знать признаки класса, обозреть множество конкретных предметов, выбрать общие свойства путем ли эмпирического "обзора" или кон­статирования причинной связи.

Но с другой стороны, чтобы "обозревать, сравнивать", выбирать признаки, надо иметь уже понятие класса. Психо­логически этот круг разрешается именно процессом, в котором оба эти ряда идут параллельно: более детальное изучение признаков способствует образованию более точного понятия, которое, в свою очередь, направляет сам обзор признаков по более верному пути.

4. Вообще же говоря, положение социологии по отношению к частным дисциплинам буквально то же самое, что положение общей биологии по отношению к анатомии, физиологии, морфологии, эмбриологии, паталогии растений и животных; положение физики — к акустике, электрологии, учению о тяжести, теплоте и т.д.; положение химии по отношению к неорганической, органической химии и т.д. Поэтому тот, кто вздумал бы говорить, что социологии как единой науки нет и не может быть, а есть только социальные науки, тот должен был бы доказать, что нет физики — как единой науки, нет химии и биологии, так же как единых наук, а есть только акустика, электрология, учение о тяжести, учение о свете, теплоте и т.д. (см. об этом Де-Роберти. Новая постановка. С. 262 и след.).

5. Наконец, вместо того чтобы спорить "быть или не быть социологии", следует обратиться к фактам и спросить себя: ^сДелала ли социология хоть что-нибудь научно-продуктивное

78

79

за свое недолгое существование, что фактически давало бы ей право на' самобытие? Стоит так поставить вопрос и ответ получится довольно определенный принципы социальной диф­ференциации и ее основные законы, закон постепенного роста солидарных кругов и расширения идеи "ближнего", закон ускоряющегося темпа социального прогресса, закон социальной инерции Die Treue ("закон запаздывания"), законы "социаль­ной непрерывности и социальной наследственности", законы, определяющие влияние числа на характер группы и т.д. и т.п. — все эти, как и множество других более или менее точных теорем, были выдвинуты и разрешены социологами. В насто­ящее время они стали основами почти любого сколько-нибудь значительного социального исследования. Стоит далее вспом­нить ту весьма продуктивную трансформацию, которую испы­тали и испытывают отдельные дисциплины при социологичес­кой трактовке вопроса. Для примера можно указать, например, на этику, право, учение о преступлении и наказании (Турати, Колайяни, Ферри, Принс, Лист и др.), на науку о религии (см., например, новейшую работу Дюркгейма "Элеменарные формы религиозной жизни". Paris, 1912) и т.д. "Дерево узнается пр его плодам", то же применимо и к науке. А "плоды" социологии уже имеются и тем самым имеется и фактическое основание для ее права на титул науки.

В заключение статьи нам хотелось бы коснуться одного пункта, вызывавшего и вызывающего и по сей день немало споров, а именно, взаимоотношения социологии и психологии (индивидуальной, коллективной и психологии народов — Volkerpsychologie).

Исходя из того факта, что социология изучает психическое взаимодействие, многие и многие социологи делали два ос­новных вывода: 1)' социология должна опираться на психо­логию и 2) социология есть не что иное, как коллективная психология.

При внимательном анализе этих споров нельзя не признать, что в своей значительной части они основаны на недоразу­мении "— с одной стороны и на неточном формулировании своих тезисов — с другой. Так, спор о том, должна ли социология опираться на психологию, т.е. в классификации наук Конта должна ли после биологии стоять психология (Уорд, Тард, Гиддингс, Палант, Милль, Спенсер, Де-Грееф и др.) или же социология (а психология есть уже наука про­изводная, конкретная, опирающаяся на биологию и социоло­гию, подобно тому, как геология опирается на физику и

химию — Де-Роберти, Дюркгейм, Драгическо и др.) — этот спор сводится по своему существу к спору о том, как должно изучать и объяснять социальные явления и их эволюцию, — исходя ли из свойств индивидуального сознания (индивиду­альная психология — базис) или же исходя из самого факта взаимодействия, должны быть объяснены как сами социальные явления, так и само индивидуальное сознание (базис — социология или психология коллективов). В первом случае отправным пунктом служит индивидуальная психика: путем анализа ее свойств стараются объяснить социальные факты как совокупность интегрированных индивидуальных сознаний или как их сумму. А так как анализом этих состояний сознания занимается индивидуальная психология, то отсюда заключили: она должна быть базисом социологии. Во втором случае говорят: сами свойства индивидуального сознания не есть нечто раз навсегда данное, независимое от социальной среды и взаи­модействия, а наоборот, они суть лишь узлы или фокусы, в которых перекрещиваются различные процессы взаимодейст­вия; свойство и характер последних определяют собой характер и содержание самой индивидуальной психики. Поэтому следует исходить не из анализа свойств индивида, а из анализа процесса взаимодействия (или общения). Признаки последнего объяснят и признаки первого. Такова позиция "социологизма".

Как видно отсюда, спор по своему существу сводится к вопросу, какой прием методологически предпочтительнее.

Такая постановка вопроса уже значительно упрощает про­блему. Можно пользоваться, думаем мы, и тем, и другим методом, но при пользовании первым приемом должны быть учтены два существенных пункта или внесены две поправки. Если последовательно проводить первую точку зрения, совер­шенно игнорируя самый процесс взаимодействия как самос­тоятельный фактор, то мы встречаемся с двумя трудностями: 1) необъяснимостью генезиса духа и 2) с необъяснимостью логики объективировавшегося духа, существенно расходящейся с логикой индивидуального сознания. В самом деле, если весь секрет заключается в свойствах индивидуального сознания, то как объяснить его развитие? В силу чего он может постоянно усложняться, развиваться, содержание его становится все богаче и пышнее? Или таково уже его свойство, что он "себя собою составляя", без всяких причин и факторов может прогресси­ровать? Ясно, что с точки зрения логической это объяснение неприемлемо, во-первых, потому что оно допускает какое-то чудо (Автогенезис), во-вторых, потому что объяснение "дух Развивается в силу того, что ему свойственно саморазвитие" ^есть мольеровское объяснение: "опий усыпляет потому, что ему свойственно усыплять", т.е. не объяснение. Ввиду этого вторая точка зрения существенно улучшает дело, указывая на процесс

80

81

взаимодействия как фактор, объясняющий трансформацию индивидуального сознания. Это положение представляет плюс не только с логической точки зрения как гипотеза, вполне объясняющая "необъяснимое", но находит себе подтверждение и в чисто эмпирических данных: а) в фактах, где личности, более или менее изолированные от общения в его сложных и различных видах, не только не развивались, несмотря на богатые задатки их сознания, но наоборот, "дичали"; в) в том, что как само сознание, так и его основные черты (например, "дифференцирующая и синтетическая способность сознания, память, понятия, воля") суть лишь.прямое отражение свойств процесса социального общения: закона дифференциации и интеграции обществ, закона сохранения, непрерывности и надындивидуального бытия обществ и т.д. и без него необъ­яснимы; то же приложимо и к содержанию любой стороны сознания, и с) в том, что где дано сложное и интенсивное взаимодействие, там дана и сложная психика индивида (ар­гумент, основанный на методе сопутствующих изменений).

С другой стороны, едва ли продукты социального взаимо­действия есть лишь простая сумма свойств индивидуального сознания; возьмем ли мы право или язык, или мифы, или религию, или науку в их объективировавшихся формах — все они необъяснимы, как простая арифметическая сумма свойств индивидуальных сознаний. Если скептически, приходится от­носится к теориям^ объясняющим образование государства единоличными усилиями "героев", то еще меньше можно верить в теории индивидуального творчества этих сторон культуры. Вторая теория и здесь имеет тот плюс, что указывая на само взаимодействие, как фактор, трансформирующий количественное различие в качественное, — она способствует большему уяснению данных явлений. С этой точки зрения "социальная реальность есть социальная связь, имеющая психическую природу и реализующаяся в сознании индивидов, выступая в то же время по своему содержанию и продолжи­тельности за его пределы. Это — социальная душа с точки зрения социологической, цивилизация — с точки зрения ис­торической; это — мир ценностей, в противоположность миру вещей, образующих объект физических наук". (Kozlowsky. Le realite social. Revue philos. 1912. С 171).

Что же касается положения, что социология должна слиться с социальной или коллективной психологией, то здесь нужно иметь в виду следующее.

Многие даже предлагают заменить термин социология, ввиду-де неясности ее объекта, коллективной психологией. Мы ничего бы не имели против такой замены, если бы они показали нам, что предмет коллективной психологии более ясен. Однако, этого мы у них не находим, а поэтому не находим и оснований

для такой замены, ибо в этом случае мы заменили бы одно неясное X не более ясным Y.

Изучая же то, что фактически дано под именем коллек­тивной психологии, мы скорее должны рассматривать ее как отдел социологии. Так, с точки зрения Сигеле, коллективная психология изучает такое психическое взаимодействие, взаи­модействующими единицами которого являются единицы "неоднородные" и имеющие слабую органическую связь (на­пример, толпа, театральная публика, съезды и т.д.). В силу этого здесь и взаимодействие принимает иные формы, чем в агрегатах "однородных и органически соединенных". Это, по мнению Сигеле, служит основой для образования особой науки — коллективной психологии, отличной от социологии, изучающей именно взаимодействие "однородных" и "органи­чески связанных" между собою единиц¹. Такова же точка зрения и Де-ля-Грассери, по мнению которого, объектом коллективной психологии служат агрегаты случайные, неорга­низованные, не обнаруживающие ни дифференциации, ни координации, одним словом, агрегаты, во взаимодействии единиц которого нет постоянства отношений.

Агрегаты последнего рода — объект социальной психологии. По мнению Тарда, коллективная психология есть психология интерментальная, в противоположность психологиям интра-ментальной и экстраментальной. Первая, изучая внушение (suggestion), производимое одним умом на другой в нормальном состоянии, и является по существу социологией.

По мнению Лебона, коллективная психология есть наука, изучающая "души рас"². Большинство итальянцев, помимо коллективной психологии и социологии, различают еще соци­альную психологию. Так, согласно взглядам Росси³, коллектив­ная психология есть наука, изучающая психическое взаимо­действие, данное в случайных агрегатах (в "толпе") и про­исходящее на почве синестезии (sinestesia collettiva); социальная психология изучает "душу народа или расы", т.е. душу устой­чивых агрегатов; социология же является венцом той и другой науки, имея своим объектом "социальное взаимодействие сначала бессознательно-автоматическое, а потом все более и более сознательное ".

Так же смотрят на дело Ф.Сквиллаче, Кольмо (Cobno), Гроппали и др. Не увеличивая напрасно число различных пониманий коллективной психологии, уже и из сказанного видно, что предмет коллективной психологии не более ясен, > ggM предмет социологии. >

'См. Сигеле. Преступная толпа. СПб., 1896. С. 3-17. \'

²Ле6он. Психологические законы эволюции народов. СПб., 1906. Гл. "Душа Рас".

^ЪР.Rossi. Psicologia collettiva. Milano. 1900. P. 213. Sociologia e psicologia «JUettiva. 2-е изд. С. 99-112, 145-149.

82

83

Ввиду этого, чтобы определить отношение первой к пос­ледней, надо условиться, что мы будем понимать под коллек­тивной психологией. Если ее задачей будет изучение всех основных форм психического взаимодействия, т.е. то же что изучает и социология согласно нашему определению, то очевидно, она сольется с социологией и одно из этих двух названий будет лишним. Которое? — совершенно безразлично: суть дела не в слове, а в самом характере науки. Если же под коллективной или социальной психологией понимать то, что понимают Сигеле, Грассери, Лебон, Тард, Росси, Сквил-лаче и др., то очевидно, она будет просто-напросто главой социологии как науки, изучающей все основные формы пси­хического взаимодействия.

Так разрешаются, по нашему мнению, споры о взаимоот­ношении психологии и социологии.

Тахтарев К.М.