Глава 11

Нынешний год выдался необычайно теплый. Последние дни припекало солнце. На горных вершинах искрился свежевыпавший снег и только над двуглавой горой Благословенной черной папахой нависали тучи. А здесь, в предгорьях было по-летнему тепло и покойно. Даже не верилось, что уже почти месяц, как наступила зима. В пути всадники встречали отары овец, стада коров и быков, пасшиеся вблизи своих селений. Путники объезжали их

стороной, чтобы не вызывать лишнего беспокойства пастухов. Ведь это было

самое время для воров и разбойников, и нужно держать ухо востро.

Каншао, сокращая путь и экономя время, старался не заезжать в селения. На ночь останавливался в укромных местах; на лесных опушках или оврагах поросших густым кустарником. Очередной привал они сделали у подножья горы Машук на знакомой лесной опушке. Коней расседлывать не стали, ослабили подпруги и пустили пастись. Прирученные животные всегда оставались на виду хозяев.

Каншао, на всякий случай, натянул между деревьями полог, а Чащиф занялся костром. Ужин приготовили из просяной каши и вяленого мяса, и Чащиф, не мешкая, загасил костер. Спать не хотелось. На Каншао нахлынули воспоминания.

- Дня через два, будем в селении Айтеча, - мечтательно, сказал он, - ты помнишь его?

- Конечно, помню. Ведь прошел всего год с небольшим, как мы гостили у него, хотя с тех пор многое произошло. Спасибо тебе. Я и не мечтал, что мне выпадет такая удача побывать в дальних краях.

- А мне кажется, - продолжал Каншао, - что прошла целая вечность. Я соскучился по Айтечу, матери, Машуко. Я все время думаю, где он сейчас, как у него складывается жизнь? У меня, к счастью, есть и родной брат, и молочный, а ближе всех мне Машуко.

- Как вы встретились с ним? – спросил Чащиф, - я кое-что слышал, но сам ты никогда не рассказывал об этом.

- Однажды он нашел меня умирающим на горных выпасах после налета разбойников. Выходил меня и научил всему, что я умею. А самое главное – с ним я почувствовал себя человеком, - Каншао помолчал и, вздохнув, сказал, - это долгая история. Сейчас не хочется говорить об этом. Одно скажу, для меня он и брат, и отец; мудрее и достойнее я не встречал никого.

- Мы надолго задержимся у Айтеча? – прерывая молчание, спросил Чащиф.

- Нет. Дня три, пожалуй, хватит. Затем, по дороге к твоему селению, заедем к Пшимахо. Возможно, что Машуко обосновался у них. Мне надо, как можно скорее найти его.

- Ты ничего не говоришь, и я, наверное, не вправе спрашивать, но мне кажется у тебя есть какое-то дело. Может, и я могу чем-то помочь?

- Ты прав. У меня важное поручение, но поделиться с тобой не могу. Я сам не знаю, как подступиться к нему. Боюсь, что для его выполнения понадобиться много сил и времени. Но прежде чем что-либо предпринять, мне необходимо посоветоваться с Машуко. Только он, с его мудростью и опытом, может подсказать, как выполнить это поручение, - он положил руку на плечо Чащифу, - ты не обижайся, брат. Я всецело доверяю тебе, но эта тайна принадлежит не мне. Если нужна будет помощь, я обязательно позову тебя, но я еще ничего не знаю.

- Буду ждать, я всегда готов идти за тобой, - твердо заявил Чащиф и, смущенно, добавил, - а если снова поедешь на Москву, обязательно возьми меня с собой.

Каншао заметил его смущение:

- Я что-то упустил? Мне кажется, что ты просишь об этом неспроста.

Чащиф покраснел, хотя в темноте Каншао этого не видел, но волнение в голосе выдавало парня.

- Хочу еще раз повидаться с Василием.

- Ты знаешь, что Василий в Терках и встретиться с ним не составило бы труда. Ты что-то скрываешь, - с лукавинкой заявил Каншао, - уж не сестра ли Василия причина всему?

Влюбленный парень, смущаясь и краснея, поделился тайной со своим другом. Чувство первой любви, овладевшее его сердцем, рвалось из груди. Хотелось всем рассказать о своем счастье, но до сих пор природная сдержанность не позволяла раскрыться перед кем бы то ни было. Чащиф томился, страдая от разлуки и сомнений.

Каншао был удивлен и растерян, выслушав друга. Он не представлял, что человеком может овладеть влечение так сильно. Ему тоже нравились девушки, более того он имел дело и с опытными женщинами, но он легко расставался с ними. В последующем он не избегал их, но и безудержных чувств не испытывал. Он чуть было не поднял на смех Чащифа, но вовремя спохватился – может, и в самом деле такое бывает.

- Я не хочу тебя обидеть, - сказал он, - но не понимаю, зачем нужно страдать из-за одной девушки, пусть она даже раскрасавица. Разве мало на свете других?

- Ты и вправду не понимаешь, - ответил Чащиф, - я переживаю от разлуки, но я счастлив, как никогда. Это такое чувство, такое состояние, что я не знаю таких слов, чтобы объяснить его. Но поверь мне, такого счастья я никогда не испытывал. А что касается других девушек, то есть конечно, и красивее и, может быть, умнее, но не знаю почему, а Настя для меня лучше всех.

- И что же теперь будешь делать? – спросил заинтригованный Каншао.

- Не знаю. Приеду домой, подожду вестей от тебя. Мне нечего торопиться. Будет то, что судьбе угодно, а я уже счастлив тем, что повстречал ее.

Друзья надолго замолчали. Каждый думал о своем. Наконец Каншао предложил:

- Давай спать. Завтра опасная дорога по открытой степи. Там гуляют лихие люди – и ногайцы, и адыги.

Чащиф еще долго ворочался под буркой, а Каншао попытался представить темницу, в которой содержат Мамстрюка. Он рисовал в воображении дворцы похожие на те, которые он видел в Москве, но вспомнил, что у татар он видел шатры. В таких же шатрах живут и кочевники, но вряд ли хан живет в шатре, и тем более узника содержит в нем. Такой силач, как Мамстрюк разнесет шатер, как пушинку. По рассказам его содержат в подземелье, а над ним может быть строение. Какое оно? Каншао увлеченный воображением не заметил, как утонул в мягкой перине сновидений.

Ночью с гор подул пронизывающий ветер, и к утру принес секущий крупинками снег. Солнца не было и в помине. Небо затянуло темными тучами, а горизонт закрывала серая пелена. Кони, мелко вздрагивая при особенно сильных порывах ветра, стояли рядом.

Путешественники не стали разжигать огонь. Позавтракали остатками холодной каши и вяленым мясом, оседлали коней и продолжили путь. Застоявшиеся на холодном ветру кони, разгоняя кровь, пошли рысью. Погода особых неудобств друзьям не доставляла; длинные теплые бурки прикрывали даже крупы коней, а башлыки защищали лица от пронизывающего ветра. Не успели они, как следует втянуться в бег, как Чащиф оглянулся, услышав топот копыт. В полуверсте от них рядом с их бывшей стоянкой выезжали всадники в остроконечных с отворотами шапках.

- Каншао, ногайцы! – предупредил он.

Каншао придержал коня:

- Может, они следуют своей дорогой?

Однако намерения чужаков были очевидны. Выехав из леса, они бросили коней в галоп. Каншао не стал мешкать.

- Отвяжи запасного, - крикнул он Чащифу, - будем уходить. У нас кони не хуже. Они нас не догонят.

- Их всего шестеро, зачем убегать?

- Рисковать ни к чему. У меня дела поважнее. Вперед!

Скрыться в лесу они уже не могли, противник отрезал путь, а впереди только степь. Чащиф, недовольный решением Каншао, не слишком торопился. Преследователи заметно сокращали расстояние. Каншао понял состояние друга, но что бы ни подумал о нем и его решении Чащиф, рисковать поручением князя он не мог.

- Ты хочешь схватки? Посмотри туда, - указал он плеткой. Впереди, справа из ложбинки выскочили два всадника и поскакали наперерез, - надо проскочить их. Ввязываться в драку нельзя.

Наконец Чащиф уяснил, что Каншао решительно не хочет связываться с ногайцами. Вспомнил ночной разговор и подбодрил плеткой коня. Каншао взял левее. Нападающие видя, что добыча может ускользнуть, схватились за луки. Каншао понимал, что они представляют для них прекрасную мишень и молниеносно, выскользнув из бурки, перекинул правую ногу и скрылся за корпусом коня. В то же мгновение он услышал, как глухо ударила стрела и прошила толстый войлок бурки. Незамедлительно последовал ответный выстрел. Всадник вскинулся и, разбросав руки, с хрустом ломая позвоночник, повалился на круп коня. Боковым зрением Каншао заметил, что с Чащифом что-то происходит. Он должен был сделать то же самое, что и Каншао. Это было единственно правильным решением, и Чащиф не мог не знать этого, но он пригнувшись, почти лежа, скакал, даже не пытаясь пустить стрелу в противника. Каншао, накладывая вторую стрелу, отметил, что бурка Чащифа свисает набок, а конь замедляет бег, и в его сторону летит стрела.

Каншао выстрелил и оглянулся. Преследователи еще не могли вмешаться в схватку, и он направил коня к Чащифу. Поравнявшись, он увидел, что у того из бока торчит стрела, вторая застряла в бедре. Чащиф с помутневшим взглядом вцепился в гриву коня. Буря негодования захлестнула Каншао.

В чужих краях они прошли через множество опасностей, а теперь на своей земле, у самого дома, он мог потерять друга. Убедившись, что Чащиф крепко сидит в седле, Каншао подобрал его бурку и хлестнул плеткой коня. Впереди угадывался овраг. Он оказался глубоким с пологими краями. Как только всадник и кони исчезли из виду, Каншао развернулся. Моментально оценил обстановку. Ногайцы еще далековато для прицельной стрельбы. Они это понимают и зря не расходуют стрелы. Слева от него ложбинка, по которой скрытно к ним подобрались те двое. Справа в полутора сотнях саженей бугорок в пол роста человека. Сходу к ложбине ему не пробраться, а у оврага можно устроить засаду, и она будет гибельной для противника. Скорее всего, они уйдут, не подвергая себя опасности. Но это теперь уже не входило в планы Каншао. Впервые после Кривого, перед ним был враг, к которому у него был личный счет. Ногайцы первыми напали на них. И теперь верный друг истекает кровью, а душа его в руках бога.

Каншао решительно бросил коня навстречу преследователям. Расстояние стремительно сокращалось. Ногайцы не ожидали такой дерзости и замешкались. Когда стрела вонзилась в тело одного из них, конь Каншао уже летел в сторону пригорка, и стрелы врага уже не могли достать его. Случилось то, на что рассчитывал Каншао. Разбойников захлестнула ярость, и они бросились за наглецом. Посыпался град стрел, но они пропали впустую. Плетки выбивали из коней все, на что они были способны. Всадник достиг бугорка и внезапно исчез.

Каншао, не покидая седла, положил гнедого, отчего преследователям показалось, что он провалился сквозь землю. Но все разъяснилось, как только из-за бугорка прилетела первая стрела. Она глубоко вошла в грудь самого быстрого коня. Передние ноги подогнулись, и конь кувыркнулся на полном скаку. Седок вылетел из седла, бросил в сторону лук, и, сгруппировавшись, шаром покатился по земле. Остальные кони шарахнулись в стороны, а всадник лучшего из них поплатился жизнью, поскольку представлял прекрасную мишень. Рассыпавшись в разные стороны, нападающие отвернули от смертоносного пригорка.

Каншао поднял коня и ринулся вдогонку. Однако разбойники уже не хотели принимать бой. Добыча, которая вначале показалась легкой, оказалось не так проста. Они сами превратились в жертву и, похоже, что уйти от неистового всадника будет не так легко, а потому каждый решил спасаться в одиночку. Стало очевидно, что кочевники уже не помышляют о схватке. Беспокойство за друга не оставляло Каншао, и он повернул к оврагу.

Прошло не больше двух часов, как они покинули стоянку. Только сейчас Каншао обратил внимание, что ветер утих, и снежная крупа, превратившись в мягкие хлопья, в замысловатом танце, медленно опускаются на землю, постепенно покрывая ее белым ковром. Но любоваться красотами у него не было времени, его подгоняло нетерпенье. Только очутившись над оврагом, он вздохнул облегченно – Чащиф был жив. Он лежал, укрывшись за крупом коня, с луком наизготовку, и в полной решимости схватиться с любым противником. Как только появился Каншао, он отложил лук в сторону и опустил голову. Тот, буквально, слетел со склона. Чащиф перевязывал бок, рядом лежала стрела с костяным наконечником, а в бедре еще торчала другая. Каншао внимательно присмотрелся к нему.

- Как ты себя чувствуешь? – спросил он, - ты так был бледен, что я испугался за твою жизнь.

Лицо Чащифа стало пунцовым, синие глаза потупились:

- Прости меня, Каншао. Это, наверное, от боли. Я с детства не переношу ее, а стрела попала в разрез кольчужной рубашки. Неглубоко, всего на два пальца, и я ее вытащил легко. Там не больно, только немного горит.

- Рана чистая? Ты хорошо посмотрел?

- Я выдавливал кровь, пока сил хватило, да и наконечник костяной. Наложил мазь, кажется все в порядке.

- Что ж, будем надеяться на лучшее. А как бедро?

Чащиф непроизвольно шевельнул ногой и побледнел до синевы, глаза заблестели влагой. Передохнув, он еле слышно прошептал:

- Ужасно болит. Не знаю, что там, но кажется, кость цела. Я проверял.

- Так. Посиди немного. Я сам тебя перевяжу.

- А, что с бандитами? Они не наскочат снова?

- За них не беспокойся. Они решили оставить нас в покое.

Каншао проверил рану на боку; кровь почти остановилась. Он наложил повязку, как можно плотнее, чтобы рану не растрясло, и принялся за бедро. Отвлекая Чащифа, строго спросил:

- Как случилось, что ты вовремя не укрылся от стрел? Ты же джигитуешь намного лучше, чем я. От крымских ногайцев ты прекрасно предохранялся, а с местными не стал. Почему? Разве они менее опасны?

Каншао был прав. Чащиф сотни раз делал такое упражнение и даже не готовился к нему. От частого исполнения все получалось уже само собой. Но в этот раз судьба решила проучить его, наверное, за излишнюю самоуверенность; ступня застряла в стремени. Как это произошло, Чащиф до сих пор не мог понять. Он рассказывал об этом, сгорая от стыда, а Каншао, слушая его в пол уха, примерялся к ране. Стрела вошла глубоко, и, возможно повредила кость. Хорошо, что наконечник без крыльев – меньше будет сопротивляться, но если он сорвется с черенка, придется надрезать тело. Каншао кожаным ремнем перетянул бедро повыше раны. Осторожно ухватил стрелу у самого основания и попытался прокрутить. Чащиф охнул, и Каншао мгновенно выдернул стрелу. Из раны хлынула кровь, но скоро поток ее уменьшился. Каншао внимательно присматривался к цвету крови, и когда ему показалось, что она уже чиста, наложил мазь и стал перевязывать. Чащиф был в полуобморочном состоянии. Каншао, закончил перевязку и накрыл его буркой, взял стрелу и внимательно присмотрелся к наконечнику. На острие была щербинка, но когда она появилась, угадать не смог. Он обломил наконечник и положил в карман. Каншао решил посмотреть, что творится на поле боя и, оставив раненого в покое, поднялся наверх; мертвых надо было похоронить даже если это враг. Таков был закон адыгов. В степи он увидел двоих всадников. Они собирали коней, и, как показалось Каншао, на некоторых были тела погибших. Он вернулся к Чащифу. Тот пришел в себя, щеки порозовели, но глаза еще выдавали боль.

- Ну, как наши дела?

- Спасибо, лучше. Боль поутихла, но все равно сильнее, чем в боку.

- Это не страшно. Помнишь, как мне говорил отец Василия? Также и у тебя – до свадьбы заживет. Не падай духом.

- Да, я и не падаю, - смущенно проговорил Чащиф. Вспомнив о ночном разговоре, он подумал, что Каншао намекает на его признание о Насте.

- Хорошо, - Каншао помог ему одеться, - там ногайцы собирают погибших. Можно ехать дальше. Сможешь держаться в седле?

- Конечно, - Чащиф попытался встать, но из этого ничего не получилось. Острая боль пронзила ногу.

- Не торопись, - успокоил его Каншао, - я помогу тебе.

Он заставил коня Чащифа снова лечь и осторожно посадил друга в седло и, накрыв буркой, поднял его. Когда они выехали из оврага, в степи уже никого не было видно. Однако теперь Каншао выбирал дорогу так, чтобы поблизости было укрытие. Ехали легким шагом. Чащиф приспосабливался к новому состоянию и стоически переносил боль и, хотя Каншао, готовый выполнить любую его просьбу, часто предлагал передохнуть, он неизменно отказывался. И все-таки, несмотря на его протесты, на привал остановились пораньше в заросшем густым терновником овраге. Каншао устроил раненому другу удобное ложе и занялся приготовлением пищи, но тот быстро заснул и проспал до самого рассвета. Каншао накормил его и проверил раны. Повязка на боку была сухой и чистой, а вот на бедре пропиталась кровью.

- Не нравится мне твоя нога, - расстроено сказал он, - надо показать лекарю. Что ты чувствуешь?

- Боль стала тише, но нога, как будто одеревенела. Наверное, затекла, она словно чужая, - Чащиф посмотрел на друга, не разделяя его беспокойства, - рана, как рана. Заживет - куда денется?

- Надо ехать. Я надеюсь, к вечеру будем в селении Айтеча. Там обязательно найдем помощь. Тебе придется потерпеть. Чем раньше мы приедем, тем лучше, - заметив на лице Чащифа ухмылку, удивленно спросил, - чему ты радуешься?

- Зря ты так беспокоишься. Подумаешь, ранили. У тебя вон сколько шрамов. И ничего ведь – все зажили. А меня первый раз ранили и, как будто конец света. Да это и к лучшему, а то проехал пол света и ни одной царапины – неудобно даже.

- Дурак! – в сердцах воскликнул Каншао,- ты мальчишка еще. Не понимаешь, что каждая рана на моем теле говорит о моей глупости, а не уме.

- Все равно. Когда видишь чужие раны, чувствуешь себя виноватым. Жаль только, что я так бездарно получил их.

- А, начинаешь понимать, что раны не всегда показатель доблести. Ладно, хватит болтать, время идет. Поехали.

Ехали не слишком быстро и, тем не менее, через Кубань переправились в полдень. Погода все больше портилась. За рекой на взгорье подул сильный ветер, поднялась метель. Каншао правил наугад, надеясь на везение. Лучше было бы переждать ненастье в укромном месте, но беспокойство за раненого товарища подгоняло его. Чащиф не жаловался и, сжав зубы, старался не отставать. Но вот начался спуск в долину реки Инжидж, и метель прекратилась. Каншао, будто не обращая внимания на смертельную бледность друга, пришпорил коня.

- Поторопимся. Осталось не долго, - Чащиф ничего не ответил, только махнул поводьями.

Но, как ни спешил Каншао, до места добрались далеко за полночь. Айтеч выбежал навстречу гостям. Счастливая улыбка на его лице растаяла, когда он увидел, как Каншао снимает с коня заиндевевшего спутника. Айтеч не сразу узнал Чащифа, но, не вдаваясь в расспросы, отправил мальчишку – унаута за знахарем, а во дворе поднялась радостная суматоха.

Местный эскулап, лечивший все раны и хвори людей и животных, пришел скоро, и мужчины уединились в кунацкой. Горячая вода, полотенца и ткани для перевязки были уже готовы.

Лекарь начал с раны на боку. Он снял повязку, долго щупал вокруг раны, расспрашивал и внимательно наблюдал за выражением лица Чащифа.

- Кажется, тебе повезло, внутренности не задеты, а что с ногой?

Каншао вынул из кармана костяной наконечник. Лекарь, мужчина средних лет, щуря глаза, присмотрелся к нему и ногтем поддел острие. Кончик наконечника расщепился.

- Все ясно, - сказал он, снимая повязку, - в ране остался осколок от этой штуки. Надо вынуть его, иначе рана загноится, а там и ногу потерять недолго. Вот уже и покраснело вокруг раны. Когда это случилось?

- Вчера днем, - ответил Каншао.

- Хорошо, что наложили мазь и вовремя перевязали, но все равно придется расширить рану и вычистить ее, - он вынул из своей сумки какие-то комочки, - Айтеч, позови кухарку.

Он передал коричневые комочки женщине и объяснил, что с ними делать. Вскоре она вернулась с отваром. Подождали, пока отвар остынет, и лекарь заставил Чащифа, безучастно глядевшего в потолок, выпить его. Через несколько минут он заснул, а знахарь приступил к делу. Когда узкий острый нож вошел в рану, Каншао поежился, будто он вонзился в его тело, но лекарь работал, ни на кого не обращая внимания. Чуткими пальцами он прощупывал рану. Каншао казалось, что это длится бесконечно долго, но вот тот удовлетворенно хмыкнул, и поднес кровавые пальцы ближе к свету, приглашая убедиться.

- Хорошо, когда знаешь, что надо искать, - сказал он, - я был прав. Вот осколочек. Такая мелочь, а может стоить человеку жизни. Ну, а вашему другу теперь ничего не угрожает. Сейчас прочистим и зашьем рану. Думаю, через несколько дней он встанет на ноги.

Чащиф так ничего и не почувствовал. Он спал еще долго, а проснувшись, обнаружил рядом с собой множество парней и девушек, которые радостно приветствовали его пробуждение. До самого выздоровления, он уже не оставался один. Каждый день приходил лекарь и делал ему перевязку. Раны заживали быстро, и он заметно пошел на поправку.

Каншао приехал домой. В приемной семье он чувствовал себя свободнее, чем в родном доме. Из закоулков памяти возникали отчетливые воспоминания и, что удивительно, он не прилагал к этому никаких усилий. Иногда он с досадой думал, насколько капризна память. Годами, когда это было жизненно необходимо, он ничего не мог вспомнить, а теперь они возникали сами собой. Даже абазинский язык, необычайно трудный для адыга, ему давался легко, как будто он просто вспоминал его.

Мать была безмерно счастлива, что ее кан – приемный сын, по которому было выплакано столько слез, стал настоящим мужчиной и нашелся живым и здоровым. Она не баловала его, но не упускала ни одной минуты, которую можно было провести с ним. Айтеч даже немножко ревновал, но и ему хватало времени для общения. Вечерами они с Каншао присоединялись к молодежи у постели больного. Шутники, песенники, умелые рассказчики во всю силу раскрывали свои таланты. Но еще больший интерес представляли люди, повидавшие чужие края, путешественники. Ни Каншао, ни Чащиф не могли уклониться от рассказов о дальних краях в северной малознакомой стране.

Айтеч обратил внимание, что Каншао говорит как истинный воин. Он подробно и точно рассказывал, как устроены крепости, как вооружены ратники и, как они воюют. Парни слушали его, затаив дыхание. Но однажды, бойкая на язык абазинка спросила:

- Вам парням, конечно, интересно бряцать оружием. Вам бы только померяться с кем-нибудь силой, а мне интересно узнать, как там люди живут.

Как относятся друг к другу, как одеваются, какие у них земли, что у них растет?

Вопрос девушки застал Каншао врасплох. Он-то думал, что рассказывает подробно обо всем. На мгновение ему показалось, что всему виной адыгский язык, который девушка плохо знает? Однако он тут же отбросил эту мысль. Девушка так ясно и четко поставила вопрос, что сомневаться в ее знаниях не приходилось. Каншао растерянно оглянулся вокруг, он хотел, было рассказать о царском дворце в московской Слободе, но где найти слова, чтобы передать эту красоту, с чем сравнить ее? Девушки ждали, а парни, понимая, что Каншао попал в затруднительное положение, начали недовольно шикать на них. Помощь пришла неожиданно.

До сих пор Чащиф, смущенный всеобщим вниманием, редко вступал в разговоры. Больше слушал, наблюдал, односложно отвечая на вопросы. Он видел, что Каншао в растерянности, может, он даже не обращал внимания на то, о чем спрашивала девушка – у него было немало более важных забот. Чащиф откашлялся и начал говорить. Говорил он не слишком громко и поначалу его слышали только рядом сидящие. Но вскоре в комнате стало тихо, Чащиф завладел вниманием присутствующих:

Тот край пространен будто небосвод,

Он простирается от Тэна и до моря,

В котором, говорят, извечен лед,

Веками дремлющий не тая.

Земля там плодородна и щедра,

Коль человек в нее влагает душу.

И есть в той стороне бескрайние леса,

Там много рек и не бывает знойной суши.

А город главный в той стране,

Высокими сверкая куполами,

Стоит, раскинувшись просторно на холме,

Лаская взор резными теремами….

Голос рассказчика звучал мягко, речь текла плавно и легко. Чащиф не искал слов, они рождались сами и именно те, которые были к месту. Каншао заворожено слушал, и в памяти всплывали четкие картины. Он даже и не подозревал, что его друг обладает таким даром. Он не только хорошо запоминал дороги, но и замечал любую мелочь. Конечно, махать шашкой каждый умеет, а вот так правдиво и складно живописать виденное – дано не всякому. Это была песня, хотя и без мелодии.

По правде сказать, Каншао не понравилась Московия – мрачная, холодная страна. Но, слушая друга, решил, что был не прав; просто он многого не заметил. Он по-новому взглянул на эту страну. А между тем, Чащиф рассказывал о земле, о городах, о людях, о том, как они живут и чем занимаются. И уж совсем удивил слушателей, когда подробно, до мелочей стал описывать не только мужскую, но и женскую одежду. Его слушали, затаив дыхание до самой полуночи, пока Айтеч не обратил внимания, что больному пора и отдохнуть.

- Завтра тоже будет день, - заявила девушка, на чей вопрос отвечал Чащиф, - и мы придем послушать продолжение рассказа. Ты говоришь, словно поешь. Наверное, ты влюбился в эту страну, а может быть в какую-нибудь красавицу? – она озорно улыбнулась и вышла, оставив Чащифа в смущении.

Айтеч и Каншао, оставшись одни, еще долго находились под впечатлением рассказа Чащифа. Каншао честно признался, что почти ничего из того, что увидел его друг, он и не заметил. Может, у него и было больше забот, но и Чащиф не сидел без дела.

- Это хороший урок для тебя, - сказал Айтеч, - ты наблюдал войну, а твой друг - жизнь. Ему в пору быть джегуако и сочинять песни на благо людям, а не воевать.

- Но при необходимости он и сражается не хуже любого из нас. И, насколько я знаю, никогда не тяготился этим, а насчет песен – подозреваю, что произошедшее сегодня, для него такая же неожиданность, как и для нас с тобой.

- Кстати, мне кажется, ты многое скрываешь о своей поездке. По твоим рассказам получается, что вы съездили не совсем удачно, - Айтеч пристально посмотрел на брата. - Со стороны заметно, что ты часто задумываешься и вздыхаешь, когда вспоминаешь о поездке. Что же произошло? Со мной ты можешь поделиться. Если не я, то кто тебе поможет?

- Спасибо, Айтеч, на добром слове. Действительно случилось невероятное. Об этом никто не должен знать. Наш зять, царь урысов, казнил брата Доманука – Султана. За что – никто не знает. Мы это скрываем, ради сохранения добрых отношений. Я должен был стать телохранителем Султана и встречался с ним незадолго до гибели. Он предчувствовал свою кончину и запретил мне что-либо предпринимать, к тому же, я вскоре был ранен. Полагаю, что именно это спасло мне и моим товарищам жизнь. Я не перестаю думать о том, что видел сам и услышал от Султана и не могу понять, почему мы так стремимся к союзу с Московией. Неужели нет других стран, которые будут нам полезны. Я видел и разговаривал с царем Иваном. Очень неприятный человек, от него так и веет коварством. Он не надежный союзник и мы могли не раз убедиться в этом.

- В твоих словах много правды, - раздумчиво ответил Айтеч, - наш князь Ельбоздуко с другими адыгскими князьями ездили к урысам задолго до Темрюка Идарова с той же целью. Это было лет двадцать назад. Ельбоздуко сопровождал и наш отец. Кстати, тогда он и подружился с твоим отцом. Я хоть и был мал, но кое-что помню из его рассказов. Отцу тоже не понравился великий князь урысов – он так и сказал: «хитрый и коварный. Такой и родной матери не пожалеет для собственной выгоды». Но, как я понимаю, наши князья надеются, что Московия не позарится на наши земли. Она слишком далеко от нас.

- Вот это меня и беспокоит. Страна урысов огромна. Из конца в конец ее и за месяц не проехать. У нее огромные силы. Она, как я узнал, только за последние несколько лет приумножила свои земли в два раза. Она и сейчас воюет и не только с татарами. А что будет, когда Московия покончит с ними? Рано или поздно, я уверен, это произойдет. Урысы, завоевав землю, не уходят домой, как делают это татары, а заселяют ее. Так что, хоть и сжег крымский хан Москву прошлым летом, урысы скоро оправятся. Людей у них много, а если еще и появится достойный правитель, то татарам конец. Не захочет ли тогда Московия прибрать к рукам и наши земли?

- Но это будет не так скоро, - борясь со сном, потянулся Айтеч, - ты нарисовал такую мрачную картину, что становиться жутко. Ты думаешь, мы будем сидеть, сложа руки, если кто-то решит покорить нас. Пусть только попробуют. Брось думать о делах государственных. Мы люди маленькие, и задачи у нас поменьше. Что готовит нам будущее - никто не знает, кроме бога, и надо сегодня делать то, что необходимо сейчас. Не забивай себе голову. Отдыхай. Завтра поедем на охоту.

Каншао было досадно, что Айтеч воспринял его слова так легковесно, но по большому счету брат был прав. Разве может он что-то изменить? Надо поступать так, как советует Айтеч. А у него есть маленькая, но важная задача и ее надо решить.

- На охоту я пойду с удовольствием, но с отдыхом пора заканчивать. Надо ехать дальше. Чащиф уже ходит и вполне готов к дороге. Мне предстоит не близкий путь. Я еще не знаю, где остановился Машуко, а его мне повидать необходимо, - полагая, что Айтеч может возразить, Каншао добавил, - Теперь я часто буду наезжать к вам, но сейчас мне надо ехать.

- Ты у себя дома, братишка. Если бы ты знал, как мать счастлива. После того, как ты нашелся, она забыла про все свои хвори. Летает словно девушка, дворне покоя не дает. Теперь и до меня добралась – требует, чтобы я женился, - Айтеч вздохнул, - да мне что-то не очень хочется. Вот тебе я завидую – через множество испытаний прошел и мир повидал, а я сижу здесь безвылазно. Одна отрада – княжеские выезды, но они тоже редкость. Ладно, давай спать. Завтра рано разбужу.

Поохотились удачно; добычей были два зайца и лиса. Братья вернулись домой усталые, но довольные. Когда Айтеч успел сказать матери об отъезде, Каншао так и не узнал, но вечером она позвала его.

- Ты снова покидаешь меня, сынок, - сказала она, поглаживая его по плечу, - На дворе лютый мороз. Давно не было таких холодов, а ты собираешься в дорогу. Я знаю, что мужчин, если они что-то решили, отговаривать бесполезно. Вот, сшила для тебя и твоего друга безрукавки. В них будет тепло, и удобно. Надень-ка, сынок, порадуй старуху.

- Какая же ты старуха, нана?! – Каншао обнял ее, - все девушки в округе завидуют тебе. Я - то, знаю. Спасибо за обнову. Я даже летом не буду снимать ее.

- Ты бы поговорил с Айтечем. Может тебя он послушает? Хочу женить его. Я все намекаю, а он делает вид, что не понимает или отшучивается.

Но тут вошел Айтеч, и Каншао не успел ответить матери, а она тут же переменила разговор:

- Рано уезжаешь, сынок. Побыл бы еще немного.

- Нана, на обратном пути я снова заеду. Повидаю Машуко и вернусь. Правда, я не знаю какие у него дела, может быть, я задержусь, но обещаю, что приеду обязательно.

- Вот и прекрасно, - вмешался в разговор Айтеч, - я поеду с тобой. Хватит тебе путешествовать одному. Чащифа все равно придется оставить у родителей, а куда тебя закинет судьба, никто не знает. Ну, а мне пора оторваться от материнского подола. Годы идут, а я еще нигде не побывал.

- Ты хочешь оставить меня одну, - возмутилась мать. Она понимала, что ее планы насчет свадьбы вновь рушатся.

- Зря ты так, нана, ты остаешься не одна, а на дворе зима, заняться нечем – от скуки можно умереть.

- Я знаю, чем тебе нужно заняться, - сердито сказала мать, уже понимая, что на решение сына повлиять не сможет.

Айтеч, с улыбкой посмотрел на мать, приобнял ее и лукаво сказал:

- Обещаю, что, как только приеду – исполню любое твое желание.

- Ах ты, хитрец, - обрадовалась мать, - я запомню твои слова, и Каншао свидетель. Хорошо, поезжайте. Пусть путь ваш будет легким и счастливым. Вы мне одинаково дороги. Помните, где бы вы ни были, что я вас жду.

Каншао не рассчитывал, что Айтеч поедет с ним, но возразить не смог – все случилось неожиданно. Он испытывал легкое неудобство оттого, что не посвятил Айтеча в истинные свои намерения, но это было поправимо. Придет время, и если будет необходимость, он все узнает. К тому же Айтеч сразу предупредил:

- Не обращай внимания, что я старше тебя. Мы едем по твоим делам, и распоряжайся так, как считаешь нужным. Я буду делать все, что ты скажешь.

У подножья цепи гор, где Каншао прокладывал путь, навалило снега почти по колено. На взгорье было меньше, но дул сильный ветер, и Каншао выбрал низину. На третий день к вечеру, он увидел знакомые приметы. Здесь они сражались с кочевниками. Он предложил остановиться:

- Я толком не знаю, где сейчас селение Пшимахо, которое мы защищали. Когда мы уехали, они собирались оставаться в горах. Но мне помнится, что Машуко говорил и о том, что некоторые селяне хотели бы вернуться в насиженные места.

- А какое это имеет значение? – спросил Айтеч.

- Машуко мог остаться жить у них. Пшимахо просил его об этом. Я знаю своего наставника. Даже если он не остался у них, он обязательно связан с ними. Они должны знать, где его искать.

- Что будем делать?

- Переночуем здесь. Следов в урочище не видно, хотя их могло занести свежим снегом. Все равно дорога туда опасна в это время. С утра наведаемся на старое поселение, отсюда два-три часа пути. Потом, если там никого нет, двинем в урочище.

Лагерь устроили в несколько минут. Чащиф развел костер и занялся приготовлением пищи. Братья соорудили навес, постелили под ним лапник, и место для ночлега было готово.

Ночью мороз стал еще крепче, настолько, что деревья в лесу трещали. С утра Каншао, умываясь снегом, заметил, что видимо и днем не станет теплее. Впрочем, надеясь, что ошибается, спросил Чащифа.

- Мороз может и не усилится, но продержится еще долго. Надо искать брод. Река еще не замерзла, но по берегам лед довольно крепок и может поранить ноги лошадям. Вплавь, нельзя - шуга идет плотно. Поищем неглубокий, широкий перекат. Иначе по такому морозу загубим коней.

- Ты прав. Поищем переправу вниз по течению. - Каншао припомнил, - Здесь недалеко была переправа, но река после каждого дождя меняет русло. Посмотрим, может, она еще сохранилась.

Поиски брода заняли немало времени, но переправились благополучно. По снежной целине передвигались не спеша. На пригорок перед селением Пшимахо выехали к полудню. Увидев столбы дымов над аккуратными домиками, Каншао засомневался, что он не ошибся. Трудно было представить, что это селение недавно сгорело дотла. Он поделился своими сомнениями.

- Нечего гадать. Поехали в село. Там все разъяснится, - решил Айтеч.

Наученные горьким опытом, пшимаховцы были настороже. О всадниках, спускавшихся с пригорка, немедленно сообщили Локману. Он мгновенно взлетел на коня и на въезде в селение встретил гостей. Он не сразу узнал Каншао, но, присмотревшись к знакомой улыбке, радостно вскрикнул.

- Уа! Да это же Худ – братишка Машуко! Как же тебя изменили усы, если бы не улыбка, ни за что бы не узнал.

Весть о том, что приехал воспитанник Машуко, птицей разнеслась по селению. Зарамук из-за плетня узнал своего коня и выскочил со двора. Он впервые без досады, встретился с Каншао.

Пшимахо в свои преклонные годы был все так же бодр. Сейчас он с великаном Чалилем распоряжались уборкой снега. Увидев гостей, он широко раскинул руки:

- Кеблага*³², мой мальчик! Откуда нам привалило такое счастье? Не ожидал я сегодня такого дорого гостя, - он с хитринкой улыбнулся, - но все же чувствовал, что сегодня не простой день.

Он поприветствовал каждого отдельно и расспросив о здоровье родных, велел Локману заняться гостями:

- Веди их в дом, да не вздумай сегодня собирать народ, а то я тебя знаю. Пусть гости отдохнут и отогреются с дороги, а завтра будет время и для веселья.

- Как я рад, вашему приезду – выразить невозможно, - говорил Локман позже, у себя в кунацкой. - Гости в такую пору, редкость. На дворе такая погода, что хороший хозяин собаку не выгонит. Скука заела. Простите мое нетерпение. Хочется поскорее услышать новости. Машуко говорил, что нашлись и твой аталык, и родной отец, но ты же знаешь, как трудно из него вытащить лишнее слово. Рассказывай, Худ, мы тебя слушаем.

Каншао слушал его, не перебивая, смотрел в знакомые лица и улыбался

своей мечтательной улыбкой.

- Ну, во первых, меня, как оказалось, зовут Каншао, а не Худ, - начал он, наблюдая, как удивленно вытянулись лица слушателей, - а вот мой молочный брат, Айтеч. Чащиф – сын Паки, старинного друга Машуко. Мы с ним немного путешествовали, а теперь он возвращается домой, а я ищу Машуко.

- Сдается мне, - вмешался снова Локман, - мы услышим интересную

историю. Мне кажется, Каншао следует по стопам своего наставника и жизнь его полна приключений. Прости, что перебил – продолжай.

- Рассказывать-то особенно нечего, да и не умею я, - сказал Каншао и окунулся в воспоминания, - Расставшись с вами, мы отправились на родину Машуко, где он не был больше десяти лет. По дороге он не забывал интересоваться моими делами. Выяснить удалось не многое; никто не мог сказать, откуда я родом. Так мы добрались до родного селения Машуко. К счастью, его мать оказалась жива – прекрасная, добрая женщина. Она ни на мгновение

не поверила, что сын погиб и все годы ждала его. Она была уже больна и держалась на этом свете, чтобы еще раз увидеть своего единственного сына.

Каншао некоторое время молчал, то ли вспоминая, то ли собираясь с мыслями. Слушатели не торопили. Он откашлялся и продолжил:

- Она душой чувствовала, что Машуко возвращается, и на удивление односельчанам готовилась к нашему приезду. Даже назвала день, когда он вернется. Мы подъехали к дому. Я взял коней, а Машуко пошел к матери, которая возилась с теленком. Обняв сына, она спросила:

- А где же твой брат? Ты должен был приехать не один.

С той минуты она и мне стала матерью. Я счастливый человек; у меня есть и родная мать, и приемная, но когда я думаю о матери, я в первую очередь вспоминаю о ней. Дай бог ей счастья на том свете. После ее похорон, мы недолго прожили в селении Машуко. Он дал слово матери найти моих родителей. Но однажды односельчане узнали, кто на самом деле Бгырыс Машуко, о котором все наслышаны. Наша кунацкая не вмещала всех желающих послушать его, а в самый разгар беседы пришел и сам молодой князь. Он-то и рассказал Машуко, что в Кабарде у тлякотлеша пропал сын, и его история похожа на мою. После этого нас ничего не держало в селении. Машуко чувствовал себя неуютно, может, от громкой славы, может, от чего-то другого, не знаю. Он отдал свое имущество соседке, которая до последней минуты помогала матери, и мы уехали к отцу Чащифа. Я знаю, что в то время они вместе заезжали к вам. Ну а еще через несколько недель мы нашли Айтеча, потом и моих родных. Но к сожалению с родным отцом я пробыл не долго. В последнем бою, в котором волей неволей пришлось и нам поучаствовать, отца моего ранили и через две недели он умер. А этой весной мой князь отправил меня с поручением в Московию. Ну вот, а дальше пусть рассказывает Чащиф. Он все время был со мной. У него лучше получится.

Чащиф не заставил себя просить. И снова он в одно мгновение овладел вниманием слушателей. Сначала он рассказал о встрече с налетчиками в степях у Тена, о схватке с татарами у переправы. Нанизывая слова как бусины на ожерелье, Чащиф все больше увлекался, рассказывая о Московии. На лице появилось мечтательное выражение, он будто снова очутился в тех краях и само собой полилась песня:

….А город главный в той стране стоит среди лесного бурелома,

Такого, что за ним не видно даже небосклона.

Жилища в тех краях добротны, строятся из бревен цельных,

А крыши кроются из пиленых дощечек расщепленных.

Среди жилья простого люда, там высятся дома с обширными дворами,

Живут бояре – уорки в них, что властвуют над русскими рабами.

А есть еще дома повыше и красивей, как горные вершины

С крестами, такими, как у нас шоуджены на груди носили.

Но в них живет невиданный никем Великий Бог,

Чтоб в тех домах народ творить свои молитвы мог.

Но здесь нет равенства у них и чтоб, наверное, избегнуть ссоры,

Богатые в домах особых молятся, что называются соборы.

Народ их прост душой, но леностью безудержной грешит,

Они склонны к забавам, пиршествам и играм,

А во главе страны Руси царь – пши*³³ стоит,

И самовластно управляет тем бескрайним миром….

Каншао видел, что Чащифу нравится говорить, нравится внимание. Между тем, он ни на шаг не отступал от правды, хотя и говорил красиво. Где он только находил слова? Даже самому Каншао было интересно слушать; с трудом верилось, что все это происходило с ним самим.

Локман слушал с горящими глазами. Он переводил взгляд с одного гостя на другого и откровенно завидовал.

- Это же надо. Вы столько повидали, что мне хватило бы на всю жизнь. А я здесь живу, как в пещере, ни людей не вижу, ни приключений, - Локман готов был сесть на любимого конька, но Пата остановил его.

- Не забывай, что ты в ответе за целое селение. И кто, кроме тебя может похвалиться, что за какой-то год заново отстроил его, и люди живут в довольстве? Разве без тебя обходится хоть одно дело в селении? Ты думаешь, тебя только Пшимахо здесь удерживает? А попробуй-ка уехать. Люди не позволят. Они тебя любят и уважают. Без тебя они осиротеют. Да и ты без них жить не сможешь. Так что помалкивай, Локман.

Молодому дворянину были приятны такие слова. Он жил заботами односельчан и без своего селения не мыслил себя, но время от времени на него нападала тоска и желание сменить обстановку. Особенно трудно было зимой, когда занятий было не много, а его деятельная натура требовала действий. Однако уныние владело им недолго, он быстро отвлекался и находил новое занятие. Приезд Каншао взбудоражил его и нарушил однообразие зимних будней. Был хороший повод устроить праздник, и молодежь в селении не преминула воспользоваться этим.

На четвертый день путники снова собрались в дорогу. Бысым упрашивал еще хоть ненадолго задержаться, но Каншао не терпелось отправиться дальше. Пшимахо подробно рассказал ему о делах Машуко. Каншао был рад, что его наставник женился, но огорчен, что не участвовал в свадьбе, а ведь мог вполне успеть, если бы не княжеский выезд.

Погода установилась. Пару дней держался крепкий мороз, затем ветер прекратился. Тучи рассеялись. Снег искрился на солнце, и легкий морозец ощипывал кончики ушей и щеки. Чащиф приближался к дому. Он узнавал родные места и с восторгом показывал их своим товарищам. Каншао заметил, что он все чаще говорит стихами.

- Ты меня удивляешь, Чащиф. Откуда ты берешь такие слова? – спросил он, - ведь мы знаем друг друга не первый день. Я не замечал за тобой такого дара.

- Ты знаешь, Каншао, я и сам не замечал за собой такого, - Чащиф слегка смутился, - Это случилось там, на мельнице Фрола, куда мы привезли тебя раненого. Заур с Василием вернулись за лошадьми, а я остался один. Каждый был занят своим делом. Даже Настя, часто выбегавшая из дома, не обращала на меня внимания. Я ничем не мог тебе помочь, от меня не было никакой пользы. На душе было муторно. Миновала полночь. Из дому вышла

Настя, уже не торопясь, и присела рядом. «Ваш князь выздоровеет», сказала она, и все изменилось. Мне показалось, что среди ночи стало светло. Вокруг была такая красота, и рядом со мной сидела девушка, краше которой я никогда не встречал. Мне хотелось вскочить и кричать на весь мир, как я счастлив. Слова рвались из груди, а я молчал. Настя пошла к реке, стирать твою окровавленную одежду. Я был рядом с нею, но мне казалось, что я летаю где-то в вышине и со стороны вижу ее, себя, реку, покрытую легким туманом, лес, затаившийся в ночи, птиц, поющих предрассветную песню, росинки сверкающие в зыбком лунном свете, и само собой полились слова. Я говорил, а Настя с чарующей улыбкой смотрела на меня и слушала. Потом она попросила:

- Как красиво ты поешь. Переведи, пожалуйста.

Только тогда, я понял, что говорил на родном языке. Я перевел, как мог, но получилось не так складно – слов не хватало, но все равно Насте понравилось. С тех пор это происходит все чаще. Я стеснялся и скрывал, но слова теснятся в груди и все труднее их сдерживать. Когда у Айтеча для меня делали чапщ*³⁴, я рискнул. Ты сам присутствовал при этом. Мне кажется, слушателям понравилось, но даже если я ошибаюсь – остановиться уже не смогу; слова сами просятся наружу.

- Я не знаю, что станут говорить другие, - сказал Каншао, - но мне твои песни очень нравятся. Ты сам видел, как люди слушают тебя. Они удивляются, радуются и восхищаются. Я сам свидетель тому, что ты видишь то, чего не замечает большинство людей. Ты открываешь им глаза.

- Не стесняйся и, тем более, не сомневайся, - подхватил Айтеч, - владеть словом – это божий дар. Слово – самое сильное оружие. Чего опасается честный человек, храбрец или герой? Худого слова. Чего он ищет и в чем нуждается? В мудром слове. Словом можно уничтожить, словом можно вознести. Словом можно посеять вражду и можно установить мир. Шашка, которая у тебя на боку, конечно сильное оружие, но словом ты принесешь неизмеримо больше пользы.

На этом беседа друзей оборвалась. Навстречу показался одинокий

всадник. Он пробивал дорогу по снежной целине и явно торопился. Мужчина направил коня к путникам, невзирая на то, что встреча с тремя всадниками могла таить в себе опасность. Айтеч обратил внимание, что плетку он держит в левой руке – это был вестник смерти.

После приветствия Айтеч спросил, у кого случилась беда, и ответ парня поверг Чащифа в оцепенение. Краски сверкающего утра поблекли, а на душе стало пасмурно. Умер Туркбий – его дедушка. Айтеч не сразу понял, кто это, но Каншао кивнул на Чащифа. Друзья распрощались с горевестником и, выразив соболезнования другу, заторопились в селение.

Ко двору Паки со всех сторон стекались люди. Друзья, спешились, сняли оружие и присоединились к группе мужчин. Они вошли во двор и остановились перед небольшим навесом. На возвышении лежало тело, а рядом стояли близкие покойного во главе с Пакой. Тхамада выдвинулся вперед и, пожав руку Паке, выразил соболезнование от имени пришедших с ним. Немного постояли молча, опустив головы, затем старший, не разворачиваясь, отступил назад, и вся группа присоединилась к раннее собравшимся.

Пака не сразу заметил сына. Он знал, что Чащиф уже приехал из Московии. Недавно приезжал Заур, привез весточку от него. Обещал, что Чащиф скоро приедет домой вместе с Каншао, но видно не судьба. И вдруг, когда подошла очередная группа соболезнующих, Мысост нервно переступил с ноги на ногу. Пака незаметно окинул взглядом пришедших, заметил среди присутствующих сына, и горечь утраты с еще большей остротой отозвалась в сердце. Отец перед самой смертью, не надолго пришел в себя и позвал Чащифа. Когда ему сказали, что внук, уже год, как уехал, он удивился. В последнее время память ускользала от него. Пака, несмотря на скорбь, отметил, что сын возмужал. Это был уже не безусый юнец. Легкие складки в уголках губ, и налет грусти с затаенной болью в синих глазах, подсказали отцу, что восторженность юности прошла, и сын вступил в пору зрелости. Запавшие щеки и некоторую бледность Чащифа, он отнес на счет свалившегося, на них несчастья. Позже, когда поток людей поредел, они поздоровались буднично, будто и не отсутствовал сын целый год. Мысост отвел Чащифа в сторону:

- Надо сложить песню-плач по деду, - сказал он, - займись, не откладывая. Собери лучших певцов, тех, кто знал его и может сказать о нем людям правду, а спутников своих отведешь ко мне.

Чащиф замешкался с ответом. Он хотел сказать, что сам сочинит эту песню, но не решился. Известные в округе джегуако трудились над песней и, когда все было готово, Чащиф попросил у них позволения и предложил свою версию. Выслушав, певцы долго молчали, но вот один из них встал:

- Родился новый певец, приветствуйте его, - он слегка поклонился Чащифу, - я готов снять шапку перед ним. У него необычайный дар. Я думаю, что его песня лучшая и надо спеть ее, когда придет время.

Песня понравилась и Паке, и Мысосту, и всем, кто услышал ее, но о том, что ее сочинил Чащиф, люди узнали позже.

Соболезнования продолжались несколько дней. У Паки, да и самого Туркбия было бесчисленное множество друзей. Они нескончаемым потоком шли прощаться с достойным, прославившемся своей мудростью и добрыми делами, человеком. К похоронам успел и Машуко. С ним приехали несколько односельчан. Они не были знакомы с Туркбием, но разделить скорбь со своим другом считалось обязательным.