Глава 4

Второй день отряд шел без остановок, благополучно обходя засеки. Адыги с удивлением отмечали, что после Тарусской крепости деревни, села и всякого рода поселение встречались намного чаще, чем до переправы через Оку. Временами, зеленеющий лес далеко отдалялся от дороги. Здесь только что наступила настоящая весна. По-над дорогой чернели не обработанные поля. Уцелевшие от разора и пожаров дома, срубленные из толстых бревен, были покрыты тесом или соломой. Почти в каждом поселении возвышались нарядно украшенные церкви с золочеными куполами, издалека, ослепительно сверкавшими на солнце. Однако людей они видели редко. Поселения были разорены, временами встречалась бесхозная скотина и только. Люди, если они и были, прятались в дремучих лесах, стоявших в этих местах в изобилии. Несколько раз всадники замечали одного, двух, а то и группу людей. Но они мгновенно скрывались в густых зарослях.

К вечеру первого дня прошел проливной дождь с грозой. Стало холодно, как осенью на родине. Дорогу развезло так, что с трудом можно было угадать, где она проходила. Не могло быть и речи о быстром передвижении. Иной раз кони утопали по брюхо. Впереди отряда теперь ехал Щербатый, осторожно выбирая дорогу. Была опасность, что на отряд могут напасть не только татары, но и лихие люди, тем более что адыги были в своих национальных одеждах. Справедливости ради надо признать, что среди татарских войск были и адыги. Разрозненные отряды ополченцев, остатки разбитых дружин и просто станичники, промышлявшие разбоем, могли принять их за врагов и с чистой совестью атаковать. Но бог миловал.

После Тарусы Каншао понял, что его отряд не может предотвратить татарского нашествия, а его действия всего лишь комариный укус для бесчисленной орды. Теперь он старался избегать лишних встреч, которые могли задержать продвижение его отряда. И не потому, что боялся этих встреч. По здравому размышлению он пришел к выводу, что предыдущее предприятие было чистой воды авантюрой, которую Машуко, будь он рядом, ни за что не одобрил бы. У Каншао была своя задача, которую он еще не выполнил. Своими мыслями он ни с кем не делился, но твердо решил впредь ни во что не вмешиваться. В последующие дни это ему удавалось, но не долго.

Миновав разоренный Серпухов, и не найдя там русских дружин, отряд направился в сторону Москвы, не давая передышки ни себе, ни коням. День прошел без неожиданностей, но к вечеру из небольшой рощицы выскочила группа всадников. Адыги приостановились от удивления: к шеям лошадей были привязаны собачьи головы, но на размышление не оставалось времени. Намерения незнакомых всадников были яснее ясного. Выставив копья, они подковой охватывали отряд Каншао.

- Это наши, государевы люди! – вскричал Щербатый.

Адыги в смущении переглянулись. Все ждали, что решит Каншао.

- Останови их, если это не враги, - сказал Каншао и оголил шашку, остальные последовали его примеру.

Василий выехал вперед и, подняв руку, громко закричал:

- Остановитесь, православные! Со мною послы черкасские, - но опричники то ли не поняли, то ли не захотели поверить, а Василию пришлось отбить направленное ему в грудь копье.

Атака опричников была яростной, но и отпор был достойным. Адыги и крестьяне Акима по команде Каншао отбивались от нападавших, стараясь не проливать крови. Они орудовали шашками плашмя. Однако без крови не обошлось. Один из товарищей Акима погиб проткнутый пикой, а двое опричников получили незначительные увечья при падении с коней. Видя, что первый наскок не удался, опричники, наконец, услышали голос Щербатого.

Старший опричников долго препирался с Щербатым, недобро поглядывая на адыгов. По всему было видно, что будь он, уверен в исходе, то говорил бы он только языком оружия. Самоуверенность опричника поубавилась, когда Щербатый упомянул Григория Лукьяновича Скуратова. Но, сверкая злыми глазами, он так и не сказал, где можно найти воеводу Черкасского. Отряд Каншао убрал оружие только после того, как опричники, недовольно оглядываясь, скрылись в роще.

Чем ближе отряд продвигался к Москве, тем тревожнее становилось вокруг. Теперь поселения еще горели. Запах дыма и горелого мяса забивало дыхание. Часто встречались и неубранные трупы. Отряд шел без передышки, на ходу сменяя коней. В полутора десятках верст от Москвы на лесной опушке отряд неожиданно наскочил на татар. Противники, не раздумывая, схватились за оружие. Татар было не много. Это был то ли разъезд, то ли авангард большого отряда. Схватка была отчаянной и скоротечной. Татары, неожиданно столкнувшись с противником, не уступавшим в искусстве сабельного боя, дрогнули и были смяты. У адыгов тоже были потери – двое односельчан Акима, не искушенные в верховом бою, погибли. Один из дружинников Щербатого был тяжело ранен и, часом позже, скончался. Забрав погибших, отряд быстро ушел от опасного места. Вскоре они встретили полуразрушенную церковь на окраине горящего села.

- Может, батюшка жив и похоронит наших товарищей по христиански, - сказал Василий, и отряд завернул к церкви.

Церковь была заперта изнутри, но Василий сумел докричаться, и дверь открылась. Там оказалось несколько десятков жителей села, спрятавшихся, завидев вооруженных всадников.

Селяне рассказали, что Москва горит, захваченная басурманами. Государя там нет, а большая дружина прошла здесь несколькими часами раньше.

Велико было желание Каншао в один переход догнать русское войско, но повсюду рыскали татары большими и малыми отрядами. Цель свою они достигли, Москву взяли, теперь жгли, грабили, не гнушаясь ни людьми, ни барахлом, ни утварью, особенно церковной. В какой-то момент стало ясно, что дальнейшее продвижение невозможно, а с боем прорываться – смерти подобно. В планы Каншао это не входило. На счастье в это время небо затянуло тучами, и пошел мелкий моросящий дождь, что бывало в этих местах довольно часто. Как только стали разворачивать бурки, Дадыма осенило:

- Каншао, давай оденем наших друзей в бурки, а мы потерпим, - сказал он, - ведь среди татар есть и адыги. Они решат, что мы с ними, и мы сможем ехать дальше. Если вдруг остановят, я буду говорить с ними – язык я знаю.

Предложение Дадыма пришлось, как нельзя кстати. О том, что среди татар могут быть и адыги, они говорили и раньше, но встречать их не приходилось. Каншао не мог понять, как такое могло случиться. Но Черкесия большая и на северо-западе она граничит с Крымом. Возможно, у них там добрососедские отношения, хотя он в этом сомневался, памятуя о многочисленных набегах татар в союзе с турками. В очередной раз Каншао отбросил мысли о том, чего не мог понять. Спросить не у кого, а сам он слишком мало знал. Однако он был уверен, что тому была веская причина.

То ли дым стал стелиться ниже, то ли опустился туман, но в полдень видимость стала, как в сумерках. Неожиданно на отряд выскочило несколько всадников на взмыленных лошадях. К счастью обошлось без столкновения. Это были гонцы от русской дружины. Василий переговорил с ними, и они продолжили свой путь. Гонцы сообщили, что государь через село Бронницы ушел в Александрову слободу. Вернее всего, что и дружина Черкасского последует туда же.

Ситуация несколько прояснилась, и Василий повел отряд дальше. Озабоченные грабежами и уверенные, что в округе кроме них нет вооруженных всадников, встречные татары не обращали на адыгов внимания. Отряд продвигался намного быстрее. Здесь Каншао впервые увидел мосты через реки. Они были зыбкие, качающиеся и стонущие, но переправляться по ним было намного удобнее и быстрее. Адыги так и не увидели Москвы. Проезжая город окраинами, они видели только одну огромную дымовую шапку, сквозь которую иногда проблескивали золотым сиянием купола многочисленных церквей. Наконец, они выехали на дорогу, ведущую в Александрову слободу.

Дорога шла сквозь густой лес. Несмотря на это, до нашествия крымцев она была многолюдна. Лес изобиловал лихими людьми, ежедневно случались грабежи и разбои. Тем не менее, когда государь удалялся в слободу, что случалось довольно часто, торговые и служилые люди, скоморохи, мастеровые, опричники и всякого рода послы ездили по этой дороге из Москвы в слободу и обратно, если оставались живы. Теперь она была безлюдна и затаилась в тревожной тишине, готовая в любое мгновение взорваться грозными криками ватаги станичников.

Тучи сгустились, и мелкий моросящий дождь сплошной пеленой закрыл свинцово-серое небо. Без всякого перехода на землю опустилась ночь. Щербатый не раз ездил по этой дороге и, не без оснований считал, что ночная встреча с разбойниками гораздо опаснее открытой схватки с врагом. Осторожно продвигаясь вперед, он, наконец, решился предложить заночевать в укромном месте, как вдруг Дадым соскочил с коня и приложился ухом к земле. Отряд остановился.

- Каншао, - позвал он, - недалеко от нас идет много коней. Может быть, это те, кого мы хотим догнать?

- Кто бы это ни были, надо догонять. Стоя на месте, мы ничего не узнаем, - он посмотрел на Василия, - на слободу ведет только одна дорога?

- Проезжая только эта, - ответил Василий и выехал вперед, - на всякий случай, впереди поеду я с Чащифом, но не слишком отставайте. Здесь много станичников. Не ровен час, устроят налет. Они действуют скоро.

Поехали легкой рысью. Меньше чем через час стал отчетливо слышен топот копыт. Вскоре показались всадники, замыкавшие колонну. Понуро опустив головы, уставшие и промокшие насквозь дружинники, не обратили внимания на догонявший их отряд. Они шли по три в ряд, и еще оставалось место. Однако как только адыги попытались обойти колонну, на них обратили внимание. Они назвались, и над лесной дорогой поднялась перекличка. Скоро пришел и ответ: им надлежало выступить вперед к главному воеводе. Дружинники, передавая распоряжение старших, принимали вправо, и продвижению отряда Каншао ничего не мешало.

В середине колонны их встретил всадник, позади которого стояли стремянные с факелами. Один из стремянных отвел факел чуть в сторону и Каншао узнал Чащифа. Не было сомнений, что всадник встречающий их сам воевода Черкасский.

- Фохус апщий, - подняв правую руку, приветствовал он воеводу.

В свете факела сверкнул перстень. Михаил Черкасский узнал перстень старшего брата и ответил на приветствие. Развернувшись, он велел стать рядом. Каншао встал слева, чуть придерживая коня.

- Что ж ты отправился в чужую страну, не зная языка? – пытливо прищурившись, спросил воевода, ему радостно было говорить на родном языке. В навалившихся на него в последнее время неприятностях, прибытие земляков было единственно светлым событием. Он давно уже обрусел, был крещен и женат на боярской дочери. Он верой и правдой служил новой родине, не жалея ни сил, ни самой жизни. Государь любил его и часто осыпал милостями, но любовь бесноватого царя была переменчива. Бояре грызлись и подсиживали друг друга, чтобы оказаться ближе к трону. Зная подозрительность и не утихающую боязнь царя за свою жизнь, придворные неустанно интриговали. Любая ложь и донос падали на благодатную почву, и в государстве Московском кровь лилась рекой. И в первую очередь лилась кровь самых благородных и преданных государству и царю людей. Неугодных травили, вешали, рубили головы, сажали на кол, сжигали на костре, казнили сотнями на Красной площади. Прикрывая свою жестокость радением за православную веру и государство, царь ежедневно отмаливал грехи и нисколько не чувствовал угрызений совести. Видимо, совесть тоже боялась гнева царя. Самым доверенным и близким царю человеком был безродный Малюта Скуратов – палач и кровопийца.

Воевода чувствовал, что над ним сгущаются тучи. Татары жгут Москву. Царь, очередной раз, показав свою трусость, сбежал в Слободу. Сам он никогда не принимал участия в сражениях. Он любил принимать от своих воевод новые земли, щедро раздавал обещания и тут же забывал о заслугах преданных людей. Но как только появлялась опасность, он уезжал и укрывался подальше от Москвы.

Михаил Темрюкович не строил иллюзий относительно своей участи. Татары уйдут, минует опасность, и тогда Иван Васильевич воспрянет духом и начнет искать виноватых. До сих пор завистникам и недоброжелателям не удавалось свалить Черкасского. Военные удачи сопутствовали ему, а в прочих интригах он не участвовал. Теперь бояре, обиженные притеснениями царя и беспредельным беззаконием, творимым опричниками, не захотели его поддержать. Опричники, составлявшие ядро русского войска, не смогли оказать достойного сопротивления татарам, а главным воеводой был он, князь Черкасский, ему и ответ держать.

В темноте Каншао не видел выражения лица воеводы и, ему показалось, что тон был недовольным. Жаль было начинать службу у князя с недовольства, но Каншао, не торопясь, почтительно ответил:

- Я знаю язык урысов, но мне подумалось, что не правильно приветствовать адыга на чужом языке. Ведь то, что я чувствую можно выразить только на родном языке.

- Хорошо сказал, - удовлетворенно произнес Черкасский, немного помолчал и назидательно добавил, - здесь чужая для тебя страна и здесь не любят, когда говорят не по-русски. Впредь говори на языке, который понимают все присутствующие, чтобы никто не решил, что вершится тайное. А теперь расскажи все, что произошло с вами, начиная от стояния под Тарусой, о том, что передает мне брат, расскажешь потом.

Каншао, не слишком вдаваясь в подробности о том, как складывалось их путешествие, похвалил Хвороста и Щербатого, который присутствовал при разговоре. Заканчивая рассказ, с горечью упомянул о стычке с опричниками, на что воевода недвусмысленно сплюнул и обидно ругнулся, но, не желая показать своего негодования, тут же взял себя в руки. Выслушав Каншао, Михаил Темрюкович позвал одного из своих воевод.

- Веди дружины назад, - сказал он, - охраняйте эту дорогу, чтобы ни одна мышь не проскочила. Я поеду в Слободу к государю с послами. Если татары полезут, стойте насмерть.

В Слободу прибыли глубокой ночью. От Годунова Черкасский узнал, что царь уже отдыхает, и отправился в свои покои. Каншао он взял с собой, а остальных разместили по чину.

Умывшись, князь пригласил Каншао за наскоро собранную трапезу. Ничего хорошего не ожидая от грядущего дня, он хотел узнать новости от брата, предаться воспоминаниям и без помех поразмыслить.

Разговор князя с молодым вестником длился до самого утра. При свете дюжины свечей князь внимательно рассмотрел Каншао. Он ему понравился. Таким же молодым, немного наивным, но полным сил и желания послужить отцу и родине, он приехал в Москву пятнадцать лет назад. Много воды утекло с тех пор. Отец, как и другие адыгские князья, хотел союза с Москвой, благо и враги у них были общие – турецкий султан и крымский хан. Тогда еще великий князь, Иван Васильевич принял их с радостью, заключил союз, обещал всяческую помощь. Даже отправил дружину в помощь отцу. Царь также обошелся и с другими черкесскими князями. Верные договору адыги выставили конный полк в помощь царю, который стал передовым в войне против Ливонии. Но скоро выяснилось, что царь тайно уступил Крыму и Порте право воевать западных адыгов. Узнав о предательстве, жанеевский князь Шибоко отвернулся от царя, его сыновья Александр и Василий, служившие у царя, ушли в Польшу вместе с князем-воеводой Вишневецким. Вот почему в татарской коннице есть и адыгские отряды.

Об этих событиях князь узнал много позже, а тогда, покоренный приветливостью и доверием молодого царя, который позднее стал ему зятем, в меру своих сил помогал ему во всех начинаниях. С годами наивность князя прошла. Он стал понимать, что царь злобный эгоист, думающий только о самом себе. Даже собственный народ для него ничего не значил. Он упивался властью, верша судьбы подданных в угоду своей сумасбродной прихоти.

Князя бесконечно удивляло долготерпение русских людей. Бояре, безвинно попавшие в опалу, пройдя через нечеловеческие пытки и страдания, и восходя на эшафот, не отворачивались от царя, наоборот, восхваляли его и просили за него бога. Более того, обиженные им и сосланные на окраины люди, осваивали и завоевывали новые земли и подносили ему во владение. Ничего святого для царя не было кроме власти и величия. Даже верил он в бога и молился только для того, чтобы чувствовать себя свободным от угрызений совести за совершенную несправедливость. Когда он наряжал своих приближенных иноками, а себя игуменом, его религиозность походила на шутовство. В притворстве и хитрости ему не было равных. Иногда приговоренный до самой смерти не догадывался об опале и своей участи.

В международных делах более ненадежного партнера найти было трудно. Он с легкостью заключал договора и с такой же легкостью изменял им, как только появлялось, как ему казалось, более выгодное для него предложение. Он был трусоват. Так два года назад объединенные крымско-турецкие войска выступили против Московского государства на Астрахань. Русские войска завязли в нескончаемой войне с Ливонским орденом. Противопоставить нашествию с юга некого. Боясь снова попасть под татарское иго, царь готов был отдать им и Астраханское и Казанское ханства.

Тогда адыгские племена, верные союзному договору, объединились и дали такое сражение захватчикам, что дальнейший поход на Московское государство стало невозможным. В том сражении смертельную рану получил и отец самого князя, а два брата пропали без вести.

Позднее князь узнал, что русская дружина, находившаяся в Кабарде в распоряжении отца, отказалась участвовать в сражении, сославшись на отсутствие царского указа. В присутствии Михаила Темрюковича царь жестко отчитал воеводу, но наказывать не стал. Воевода сохранил дружину, адыги турков остановили – опасности больше нет, а значит, и забот больше нет. Недавно стало известно, что братья князя - Мамстрюк и Булгайрук, томятся в плену у крымского хана. Иван Грозный развил бурную деятельность. При всей своей хитрости и равнодушию к союзникам, к черкесам он относился благосклонно, уважал их мужество и ценил воинское мастерство. Он понимал, что лучшего заслона для южных рубежей, чем Черкесия ему не найти. Тем более что союз этот ему ничего не стоил. Отдав Турции и Крыму на хищничество Западную Черкесию, восточную же посулами и обещаниями держал при себе. С далеко идущими планами, он послал в Кабарду дружину на постоянное жительство, якобы для помощи, и основал крепость Терки с согласия адыгов.

Царь стал писать крымскому хану Давлет-гирею и через послов просить, чтобы тот освободил братьев, обещая за это выполнить любую просьбу хана. Но успеха пока не добился; видимо, хан не очень доверяет обещаниям царя. Князь понимает, что одной перепиской освобождения братьев не добиться. Они слишком ценные заложники. Удерживая их, Давлет-гирей может оказывать давление на Кабарду, чтобы она не оказывала помощи западным черкесам. Чтобы освободить их нужно предпринять более действенные меры, а русские сейчас не готовы к этому. Татары жгут Москву. Какие могут быть уступки?!

Князь выговорился, и ему стало немного легче. Терзавшие его горькие мысли показались не такими удручающими. Теперь он готов был и к грядущим невзгодам. О себе он не думал. Ему хотелось предостеречь молодого посланца от повторения собственной судьбы. Не было сомнения, что государь, умеющий понравиться, когда это ему нужно, постарается приблизить к себе Каншао. Разве можно упустить человека сумевшего в несколько дней сплотить вокруг себя ратников, крестьян, станичников и разгромить в несколько раз превосходящих ненавистных татар. Конечно, он захочет взять его на службу. Этого допустить нельзя.

Беседа земляков продолжалась до самого утра. Вспыхнув напоследок ярким пламенем и, оживив причудливые тени, гасли свечи. За слюдяными окнами забрезжил рассвет. Князь потянулся, расправил затекшие члены.

- Прости, что говорил по-русски. Ты все понял? – спросил он. Разговор он начал на родном языке, но постепенно перешел на русский. Непонятные слова и обороты он пояснял на родном, - я привык уже и говорить и думать на этом языке.

- Я все понял, князь, не беспокойся, - ответил Каншао, - твой брат послал меня служить тебе, охранять тебя. Ты остался у него один, и он беспокоится за твою безопасность. Насколько я понял, он не очень доверяет царю.

- Мою судьбу, Каншао, уже не изменить. И если царь решит избавиться от меня, никто не сможет помешать ему, - князь горестно вздохнул, - я приехал сюда по воле своего отца, послужить на благо родной земли. Но я был молод и глуп. Я был заворожен и покорен царем, его планами, его сладкими речами и верно служил ему. Не жалел ни сил, ни крови для России. Я хотел стать лучшим и первым после царя ради Черкесии. Мне это удалось, но все, что я сделал для царя и России скоро забудется, как только я стану не угоден. Не хочу, чтобы ты повторил мою судьбу. Говорят, где родился – там и пригодился. Это правда. Думаю, что царь захочет тебя увидеть. Уверен, что ему уже донесли о тебе, но что именно – я не знаю. У него везде глаза и уши. Так вот, если он станет звать тебя на службу, не соглашайся, но и не отказывайся – обещай подумать. И не верь его доброму взгляду и улыбке, - князь снова задумался, пригубил чашу с хмельным медом.

- Не знаю, удастся ли нам еще поговорить с глазу на глаз, но что бы со мной ни случилось, - продолжал он, - ни во что не вмешивайся. Сразу уезжай. Брату передай то же самое. Несмотря ни на что, Россия набирает силу. Мы соседи и иногда лучше проглотить обиду, чтобы сохранить мир. Благополучие Черкесии дороже моей собственной судьбы. Еще у меня к тебе одна просьба. Мои братья томятся в ханских подземельях в Бахчисарае. Несколько храбрецов могут сделать больше, чем любой князь или даже царь через своих послов. Послы могут только говорить, просить, угрожать, если их хозяева сильны. И пока будут продолжаться взаимные посулы, отговорки и обещания, никому не известные воины могут, не привлекая внимания, помочь пленникам.

Каншао, мгновенно ухватил мысль князя. Его острый ум стал строить планы освобождения узников, но он никогда не был в Бахчисарае и не имел представления об узилищах, в которых томятся братья.

- Я тебя понял, князь, - сказал он, - если есть хоть малейшая возможность, то мы освободим их. До сих пор, мы не знали, живы ли они. Приказывай, и я немедленно займусь этим.

- Не горячись, брат мой. Еще не время. Ты будешь со мной, пока это необходимо. Ты сам узнаешь, когда нужно ехать. Об этой затее никому не говори. Ты знаешь нашу родину – вести разносятся очень быстро. Скажешь только тем, кто будет принимать участие, иначе о твоих планах хан узнает раньше, чем ты встанешь с постели. Я постараюсь выяснить все возможное о том, где и как содержат моих братьев. Сейчас отдыхай, челядь уже поднялась, а я займусь делами. За людей своих не беспокойся, они устроены хорошо, им ни в чем не будет отказа.

В эту ночь бодрствовал не только Каншао. Царский любимец Скуратов, возвратившись из тюрьмы, узнал о том, что прибыл воевода Черкасский, а с ним и десятка два всадников. Говорят, что пришли послы из Черкесии. Порасспросив, услышал имя Щербатого и немедленно послал за ним.

Василий ожидал этого вызова и поднялся неохотно. Вынужденный при каждом возвращении на родину, общаться с заплечных дел мастером, Василий не любил Скуратова. Маленькие, глубоко посаженные глазки Малюты, будто сверлили собеседника, заранее обвиняя его в измене.

Палач встретил Щербатого, напустив на себя добродушный, как ему казалось, вид. Однако в глазах осталась все та же подозрительность. Он, как всегда, потребовал доложить обо всем, чему стал свидетелем Щербатый за время своего отсутствия. Рассказ был долгий.

Василий, задолго до встречи со Скуратовым обдумал, что и как говорить. В этот раз Малюта особенно нуждался в новостях. С нашествием крымцев Иван Грозный был в подавленном настроении: ни пытки, ни казни, ни медвежья охота не привлекали его. Каждый день, каждый час он боялся, что татары вот-вот захватят слободу. Надо было взбодрить его. Хорошо бы раскрыть заговор, ставший причиной неудач царя. Но Щербатый ничего интересного не рассказал. Даже о целях посольства он ничего не знал. Сказал, что будто это вовсе и не посольство, а молодые воины приехали на Москву служить государю. Малюта в это не поверил, а когда услышал, что молодой князь, собрав по лесам ополченцев, разгромил многотысячный отряд татар, и вовсе расстроился. Оживился он лишь, когда Василий рассказывал о встрече с опричниками, но и в этом было мало интересного. Малюта услышал в тоне Щербатого недовольство этой встречей и, чтобы вызвать доверие к себе недовольно проворчал:

- Что ж они, псы шелудивые, русского языка не понимают? Дай срок, я узнаю, кто это был и накажу примерно.

- Вот, - подхватил Василий. Он искренне надеялся, что Малюта говорит правду, - и князь-воевода так же сказал.

- Подожди, - встрепенулся Малюта и засыпал дружинника вопросами, - какой князь-воевода? Михаил Темрюкович, что ли? А откуда он узнал? Расскажи подробнее, - потребовал он.

Щербатый, не понимая, что же такого он сказал, подробно стал рассказывать о докладе Каншао князю-воеводе во время первой встречи.

- Так-таки и плюнул воевода? – уточнял он, - на опричников плюнул, ай да князь. Силен - на царевых людей плевать. Лучше бы на татар плевал, а то вишь на опричников вздумал. Загордился басурман проклятый, но ничего и на него управа найдется. Погоди, пусть поуспокоится все. Ай, да молодец, Василий. Перед государем похлопочу о награде. Небось, заслужил. А ты и дальше не спускай глаз с басурман.

У Щербатого стало муторно на душе. Он понял, что ненароком навлек на князя-воеводу неприятности, возможно непоправимые. То, что Малюта переиначил его слова, ничего уже не значили. Похвала же, прозвучавшая из ненавистных уст, тяжелым грузом легла на плечи. Однако переживал он недолго. Хорошо, что сам жив остался, а до грызни бояр, ему дела нет.

Под звон колоколов князь-воевода явился к заутрене. Благовестил сам царь. Моление продолжалось почти три часа. Но и после князю Черкасскому не сразу удалось встретиться с Иваном Грозным. Тот надолго уединился с Малютой, после чего сделал вид, что заждался князя.

- Что же ты, Михайло Темрюкович, брат мой, заставляешь меня так долго ждать? Ты же знаешь, что я всегда рад тебя видеть, а сегодня тем паче. Дай, обниму тебя, - царь был само добродушие. Князь понял, что он уже составил мнение. Визит Малюты не прошел даром, догадаться, что думает на самом деле царь, теперь невозможно. Иван Васильевич уже вошел в роль, и будет исполнять ее безошибочно и до конца.

- Знаю, знаю, - продолжал Грозный, провожая князя к скамье, - ведаю, что псы бояре, мои завистники, бросили тебя и святую Русь на съедение татарам и разбежались. Но я рад, что ты жив остался. Бог даст, еще побьем басурманов. Как же так, не удержали столицу? Что там, сейчас?

- Горит столица, великий государь, - князь понял, что его подозрения оправдались. Теперь, что бы он ни сказал, царь пропустит мимо ушей и останется при своем мнении. Ведь они расстались всего несколько дней назад. Царь, сам с основной частью русских войск покружил вокруг Москвы и, оставив его в стороне, сбежал в Слободу. Князь все же решился и начал говорить о трусости и бесчинствах опричников, что в отказе бояр поддержать царские полки, виноваты они. Царь некоторое время, морщась, слушал, затем нетерпеливо перебил:

- Надоело мне слушать о них. Расскажи лучше о своих гостях. Что за молодцы приехали к нам? Говорят, по дороге к нам показали татарам, где раки зимуют.

Князь рассказал все, что было ему известно, не упуская никаких подробностей. В череде поражений, за последнее время это была единственная победа, и царь с удовольствием выслушал князя и сказал:

- Хочу увидеть этого молодца. Такие воины нам нужны. Сегодня, пусть отдыхает с дороги, а завтра приведи его. Надо наградить и его, и всех, кто с ним был. Я распоряжусь. Ты, Михайло Темрюкович, пока не уезжай никуда, побудь со мной. А вечером приходи, разделим трапезу с тобой. Давно мы не сиживали вдвоем.

Князь вышел от царя с двояким чувством. Он был уверен, что царь со своей страстью находить в любом деле крамолу, возложит всю ответственность за исход нашествия на него. С другой стороны, казалось, что он все так же любит и доверяет ему. По здравому размышлению Черкасский решил, что пока не схлынет орда, от царя ему ничего не грозит – у него нет другого воеводы, кому он мог бы доверить войска. А что дальше будет – тому бог судья. Сейчас он беспокоился за свою семью и Каншао. Надо обезопасить их, пока он жив.

При всей своей жестокости и самодурстве Иван Грозный не упускал из виду ни малейшее дело творившееся при его дворе. Он уже распорядился, и баня была затоплена, а слуги носились, прислуживая посольству. Никого не смущало, что в этом посольстве не только адыги.

Щербатый никому не сказал о том, где он провел ночь. Его никто и не спрашивал. Почувствовав себя в безопасности, путешественники беспробудно проспали до позднего утра. Совесть Василия не беспокоила, но ночной разговор, что-то изменил в нем. Он почувствовал себя дома. Как всегда он угрюмо наблюдал за своими соратниками и понимал, что они чужие на этом дворе. Адыги впервые оказались во дворце. Им было интересно все: и постройки, и утварь, и одежда. Они зачарованно охали, цокали языками, с восторгом показывали друг другу наиболее удивительное. Чем больше наблюдал Василий, тем больше росла в нем неприязнь. Дикари – они и есть дикари. У них даже домов рубленных нет, не то, что теремов с резными украшениями в два-три жилья. Между тем, адыги не подозревая о терзаниях Василия, спрашивали его обо всем непонятном с наивной непосредственностью, радуясь, что среди них есть человек, который может ответить на все вопросы.

Из княжеских покоев вышел Каншао, поздоровался, порасспросил, как их устроили. Всем остался доволен и отвел Василия в сторону.

- Василий, ты выполнил свою задачу, и очень хорошо выполнил. Спасибо тебе, - Каншао был искренен, - без тебя мы вряд ли добрались бы сюда. Завтра я предстану перед царем и обязательно расскажу ему о тебе. А сейчас ты и твои люди вольны, поступать по своему разумению. Может быть, вам надо отчитаться перед своим начальством, может вам нужно проведать свои семьи. Я вас не неволю, но мне вас будет не хватать.

Василию вдруг стало стыдно, он покраснел. Наваждение отпустило его. Он вспомнил, как Чащиф с Зауром, рискуя собой, вырвали его, раненого, спеленатого арканом, из лап орды. С юношеских лет он не покидал седла, но более надежных товарищей у него еще не было. В порыве благодарности он, с несвойственной ему нежностью посмотрел на Каншао и сказал:

- Есть у меня и начальство, есть и семья, но я буду с вами, пока не приедет мой воевода. А там, как бог даст – посмотрим. Пойдем, князь. Нам баню истопили. Ты, наверное, никогда в ней не был. Тебе понравится.

Действительно, баня понравилась. Она топилась по черному, и поначалу, Каншао не хватало воздуха. Василий плюхнул ковш в каменку. Дыхнуло жаром. Каншао от неожиданности присел, прикрыв голову руками. Подумалось, что Василий решил, сварить его. Такого коварства он не ожидал, но, присмотревшись сквозь пальцы, увидел раскрасневшегося товарища, ожесточенно растирающего тело дубовым веником у самой каменки. Должно быть там самое пекло. Сам Василий, истосковавшись по настоящей бане, не обращал внимания на своего товарища.

Каншао постепенно привыкал к жару и нашел, что это даже приятно. Сперва он поднял голову, потом стал выпрямляться. Под низким потолком жара казалась невыносимой, но тело привыкло, и пот покатился градом. Каншао впервые испытывал такие ощущения, и ему нравилось. Но это было не все. Василий заставил его подняться на полок, устроенный рядом с каменкой, и лечь. И снова неожиданность - Василий стал нещадно хлестать его веником. Каншао извивался от нестерпимого жара, а тело исходило истомой. Когда Василий неожиданно окатил его холодной водой, Каншао стремительно выскочил в предбанник. Вслед ему весело хохотал Василий.

Каншао расслабленно сел на лавку, затем лег. Когда Василий, удовлетворенно кряхтя, вышел в предбанник, Каншао дремал. Василий впервые видел его раздетым. На теле парня розовели шрамы от ран. «Надо же, - подумал Василий, с непонятной для самого нежностью, - в сущности, он еще мальчишка, а, сколько ран, и какая сила в нем. Никогда бы не поверил, если бы сам не видел». Каншао поднял голову.

- Что, сморило? – спросил Василий, - это хорошо. Ну, как понравилась русская баня?

Каншао сел на лавку чувствуя в теле необыкновенную легкость.

- Да. Была какая-то тяжесть в голове, сейчас прошла. А нельзя еще раз сходить туда, - спросил Каншао.

- Можно, - ухмыльнулся Василий, - на выпей квасу, отдохни, потом еще попаримся.

Из бани Каншао вышел обновленным. Этот день адыги провели в хозяйственных заботах, привели в порядок конское снаряжение и собственную одежду. Акима и его товарищей по указанию царя одели во все новое.

- Раз они с ними в товарищах, чтобы не хуже черкасов были одеты, - распорядился царь.

К вечеру Каншао осмотрел всю команду, чтобы не опростоволоситься, если вдруг их увидит сам Иван Грозный, и остался доволен.

Ночью Каншао вновь приснилась горная поляна….

Небо, затянутое свинцовыми тучами нависало над долиной. Снежные вершины потускнели, лес волновался, тревожно перешептываясь трепетными листьями, лань с детенышем испуганно встрепенулась и исчезла в лесной чаще, любимый жеребец, грозно всхрапывая, становился на дыбы. Весь мир волновался в ожидании опасности. Каншао огляделся, взобрался на сосну, но и оттуда ничего не увидел. Все было спокойно, не ощущалось даже дуновения ветерка, а лес волновался. Каншао в растерянности спустился на землю, не зная, к чему отнести эту не ясную тревогу, окутавшую землю. И вдруг сердце зашлось в бешеном галопе, не чем было дышать, не хватало воздуха, и он проснулся.

Каншао лежал, пытаясь осмыслить привидевшийся сон. По прошлому опыту он знал, что этот сон - предупреждение. Где-то, в скором времени ему угрожает опасность. До сих пор ему удавалось избежать ее или смягчить, но раньше поляна ему снилась или в пути, или перед боем и опасность нетрудно было предвидеть. Смущало и то, что он впервые вместо умиротворенности почувствовал на поляне тревогу.

Он прислушался. Вокруг тишина глубокой ночи, не слышно даже шороха. Он был в тереме князя-воеводы, защищенный стенами из толстых бревен. Опасаться здесь нечего и, тем не менее, он не сомневался, что опасность где-то рядом и в скором времени проявит себя, а значит, нужно держать ухо востро. Он не слишком озаботился этим предупреждением – вокруг идет война и он не сторонний наблюдатель. Всякое может случиться, и все же надо быть начеку.

В последующие дни ощущение опасности не оставляло его, но ничего не происходило. После ночной беседы он не встречался с князем, но на третий день, как только Каншао проснулся, его провели к нему.

Князь был отстраненно задумчив и сосредоточен. Он придирчиво осмотрел юношу. Парадной одежды, как принято при дворе, у него не было, но одет он был опрятно. Следы схваток были аккуратно заштопаны, вооружен, как подобает адыгу. Князь остался доволен, но еще некоторое время размышлял, не приодеть ли земляка, но решил, что в этом нет необходимости.

Царь принял их, восседая на высоком кресле. Рядом, слегка наклонившись, что-то говорил ему черноглазый боярин лет тридцати. Когда вошел князь-воевода, он чуть отступил, но остался стоять рядом. Это был Борис Годунов. Князь немного успокоился. Он не замечал, чтобы Борис участвовал в каких-либо кознях. Можно не опасаться, что этот визит принесет молодому послу неприятности.

Князь-воевода приветствовал царя, как принято при дворе. Каншао поклонился просто, но почтительно. Он мельком отметил богатое убранство палаты, приветливую улыбку молодого боярина и, не отводя взора, открыто посмотрел на царя.

Пронзительный взгляд на худощавом с орлиным носом и злыми глазами лице Ивана Грозного не располагал к себе, а наоборот излучал опасность, заранее уличая в каких-то неведомых грехах. Растопыренные усы и торчащая, будто козлиная, борода, не добавляли добродушия царю.

- Вот, государь, - сказал князь-воевода, - представляю тебе вестника от моего брата Доманука – владетельного дворянина первой степени, Каншао.

Каншао еще раз поклонился. Царь кивнул, позволяя говорить.

- Великий государь, - чуть волнуясь, начал Каншао, - мой сюзерен, великий князь Кабарды, Доманук Темрюкович шлет тебе привет и желает тебе долго и счастливо царствовать на радость и благо твоих друзей и подданных. Мы сочувствуем беде, постигшей твою страну и готовы помочь в меру своих сил.

- Как себя чувствует мой шурин? Все ли благополучно на его земле? – спросил Иван Васильевич, - как он решился отправить такое малое посольство в столь неспокойное время? Что озаботило его?

- В Черкесии сейчас, слава Богу, все спокойно, - отвечал Каншао, - и князь мой чувствует себя хорошо. Когда мы отправились в путь, мы не знали о нашествии на вас крымского хана. Мы обнаружили их у волока между Индилем и Тэном. Хотели опередить их, но, к сожалению, нам это не удалось. Князя моего заботит судьба его братьев Мамстрюка и Булгайрука, которых ты хорошо знаешь, и просит сообщить, если тебе что-либо известно.

Неподдельная печаль отразилась на лице Ивана Грозного – он искренне любил Мамстрюка, его силу, его достоинство и надежность и горевал о том, что он томится в татарском плену. Царь подробно рассказал о предпринимаемых им мерах и выразил надежду, что, как только отхлынет нашествие, удастся добиться освобождения братьев. Каншао не сомневался в правдивости царя. Ответив на главный вопрос, царь помолчал, вспомнил что-то свое и улыбнулся:

- Ты очень похож на Мамстрюка. Расскажи-ка, как ты громил татар под Тарусой, - спросил он.

- Великий государь, много ли я мог сделать один? Татар громили русские люди, я всего лишь помогал им в меру своих сил, - ответил Каншао. Он стал рассказывать о воеводах, крестьянах и станичниках, которые насмерть стояли против захватчиков. Особо выделил Хвороста и Щербатого.

Рассказ Каншао царю понравился, и он, прищурившись, спросил:

- А не хочешь ли ты, послужить мне? Мне такие войны нужны. Со временем станешь таким же воеводой, как Михайло Темрюкович. Я преданных людей не забываю, а ты мне нравишься. Не каждый воевода может сделать то, что успел ты сделать для святой Руси.

Каншао ожидал этого вопроса, но ответил спокойно и твердо, не слишком торопясь, но и не долго думая:

- Великий государь, почитаю за честь служить тебе, но у меня есть мой князь, который прислал меня с поручением, и я должен выполнить его. Если будет на то его воля, я приеду служить тебе.

Царь похвалил Каншао за верность своему господину и отпустил, задержав князя-воеводу.

- Хорош удалец, нам бы таких воинов побольше, - сказал он и неожиданно добавил, - Михайло Темрюкович, я завтра уезжаю в Ярославль. Возьму с собой небольшую дружину. Тебе оставляю опричников и основную дружину. Оборони Слободу, а будет возможность гони татарву из Москвы. Обо всех новостях сообщай.

На следующий день Иван Грозный с приближенными и челядью покинул Слободу. Михаил Темрюкович вздохнул свободнее, хотя понимал, что гроза еще впереди. Сейчас он корил себя, что слишком мягко обходился с непокорными боярами, а больше всего жалел, что в свое время попустительствовал беспредельной распущенности своих опричников в угоду царю. Но что сделано, то сделано и теперь поздно жалеть об этом.

Князь-воевода собрал воевод дружин и велел им обследовать окрестности Москвы, стычек с татарами не избегать, собирать по селам, деревням и лесам всех, кто может держать оружие. Обо всех передвижениях татар доносить немедленно, особо охранять дорогу на Слободу.

Однако у татар не было намерений идти дальше Москвы. Взяв неожиданно легко Москву, они пожинали плоды. Брали все, что можно увести, остальное жгли. Горели постройки, дома, церкви. Тысячами горели, задыхались в дыму люди, спрятавшиеся от захватчиков в церквах, монастырских подземельях и погребах.

Отряд Каншао князь-воевода оставил при себе для особых поручений. К назначенному месту уже прибывали разрозненные группы ополченцев и дружинников, но их было недостаточно, чтобы предпринять активные действия против орды. Князя беспокоила судьба тарусского гарнизона. По словам Каншао, там оставалось около пяти тысяч человек, Часть из них намеревалась идти к Москве, но до сих пор о них не было никаких известий. Между тем, князь-воевода имел особые виды на этот гарнизон. Это была дружина, одержавшая победу над многочисленным отрядом противника, и она могла стать костяком, основой войск для изгнания захватчиков.

Князь воевода поручил Каншао выяснить судьбу этого гарнизона и по возможности привести к месту сбора. Прежде чем отправиться в путь Каншао с Щербатым досконально обсудили и наметили наиболее вероятные пути передвижения гарнизона. Полуденной порой отряд из двадцати всадников выехал из Слободы.

Почти неделю отряд рыскал по большим, проторенным и малым неизвестным дорогам, по которым могла идти дружина из Тарусы. Встречали селян, прятавшихся от орды, ратников, потерявших свои дружины, иногда группу опричников, но никто не встречал и не знал ничего о Тарусской дружине. Ни разу за эту неделю не встретились с неприятелем. Казалось, что всех их поглотила Москва. В поисках отряд приблизился к Тарусе. Все сходилось к тому, что дружина по какой-то причине не вышла или не смогла выйти из крепости.

Оставалось несколько часов хода до крепости, и Каншао решил, что поиски лучше начать оттуда. Щербатый вывел отряд на удобную лесную тропу, и всадники легкой рысью направились к крепости. Василий с Зауром и Чащифом ехали впереди. Ближе к Тарусе лес стал редеть. Плотно стоящие стройные сосны сменились ольховыми и березовыми рощами. Появились кустарники. В просветах зарослей стали видны башни крепости.

Каншао подумал, что он был прав, полагая, что днем будет жарко. В Подмосковье пришло настоящее лето. В небе сияло ласковое солнце, деревья окутались нежной зеленью. В воздухе клубился душистый запах отцветающей черемухи. Не слышно только пения птиц. Стоп! Птицы – от чего-то они исчезли. Кто-то распугал их.

Пронзительное чувство опасности охватило Каншао. Он поднял руку и отряд остановился. Внимательным взглядом окинул проплешину в кустах, но все было тихо и спокойно. Теперь тишина кажется зловещей и в любое мгновение может взорваться угрожающими криками. Каншао был уверен, что рядом таится опасность. Непростительная беспечность - расслабились от теплой погоды и лесной дремотной тишины. Даже многоопытный Василий потерял бдительность, долгое время не встречая неприятеля. Надо предупредить его. Каншао коротко, но пронзительно свистнул. Наверное, это стало сигналом засаде.

Он услышал характерное жужжание тетивы, и мгновение растянулось в бесконечность. Он увидел стрелу с вороньим оперением - остро заточенный наконечник нацелен был прямо в грудь. С сожалением он успел подумать, что из-за жары не надел кольчужную рубашку. Хорошо, что наконечник без крыльев – легче будет вытащить. Он стал отклоняться влево, но стрела опередила. Удар, укол и, раздирая мышцы, стрела вошла в тело. Вторую стрелу Каншао уже не видел, как и, мгновенно вспыхнувшую, жестокую схватку. Очертания окружающего мира сломались, их затянуло туманом, потом в глазах потемнело, и он стал падать в темную пропасть. Гнедой, верный друг и преданный товарищ, вынес его из сечи и, почувствовав, что тело хозяина безжизненно обмякло, осторожно перешел на шаг и остановился, фыркая и чутко прядая ушами.

Между тем бой разгорался не на шутку. Поначалу думали, что отряд напоролся на небольшую блуждающую группу, но оказалось, что это целое войско, осаждающее крепость. Стало ясно, что надо немедленно выходить из боя, или весь отряд будет истреблен. Василий поискал Дадыма глазами и, увидев, крикнул:

- Надо уходить, к ним идет подмога. Выведи отсюда Каншаву.

Отряд удвоил натиск, прикрывая Дадыма, и, обеспечив ему отход, стал отрываться от противника, разом рассыпавшись по зарослям кустарника. К счастью татары преследовали их недолго. В этой схватке многие получили ранения, а пятеро погибли, в том числе и двое адыгов. Каншао был тяжело ранен. Он не приходил в сознание, но дышал. Пока отряд собирался, Дадым вынул стрелу из предплечья Каншао и перевязал. Когда он протянул руку к стреле торчащей из груди, Василий остановил его - рана была очень опасной.

- Подожди, оставь пока, не вытаскивай. Он может истечь кровью. Осторожно обломи стрелу.

Дадым с сомнением посмотрел на Василия:

- Боюсь, что он все равно не выживет. Ему нужен покой, а я ума не приложу, что делать.

- Да, рана страшная, но сердце не задето. Он парень крепкий – может, справится? – Василий надолго задумался, - я вот что подумал. Я родом из этих мест. У моего отца мельница в стороне от дорог. К вечеру можно добраться. Отец и в травах разбирается, и лечить умеет. Только всем отрядом идти не с руки - слишком приметно. И если будет погоня, тоже опасно. Дай мне Чащифа с Зауром. Втроем легче будет тайными тропами пробраться к моему родителю. Сам отправляйся к князю-воеводе. Теперь ясно, что тарусская дружина осталась в крепости и выйти оттуда не может. А мы с твоим князем, когда он, даст бог, выздоровеет, найдем вас.

Дадым в нерешительности посмотрел на своих товарищей.

- Ты старше всех и опытнее, Дадым, не сомневайся, - сказал Заур, - веди отряд, а мы для Каншао сделаем все, что в наших силах. Василий дело предлагает, я ему верю. Надо ехать, нельзя терять время.

Товарищи помогли быстро соорудить носилки и укрепили их на двух гнедых Каншао, привыкших ходить рядом и, распрощавшись, всадники направились в разные стороны.