Глава 6

Каншао возвращался на родину уже не таким восторженным , каким уезжал несколько месяцев назад. В голове роились тревожные мысли. Расставание с Василием, а затем и с его родными растревожили душу. Прожитая жизнь представлялась ему сотканной из потерь и расставаний. Все к кому он привыкал и любил, оставляли его. Погиб аталык, погиб глухонемой Мыца – первый наставник. Ушел Машуко, который стал ему вторым отцом и другом. Родной отец погиб, не успев по настоящему узнать своего сына. Погиб князь - воевода, которого он должен был оберегать. Теперь с ним расстался и Василий, который спас ему жизнь, и не только ему, а всему отряду.

Каншао тяжко вздохнул. Кого еще ему суждено потерять? Почему жизнь так устроена? Почему везде и всюду добрым людям мешает жить алчность и коварство? Адыги царю Ивану были верными союзниками, а он однажды уже обманул западных адыгов, предал их туркам и татарам. Теперь казнил своего шурина, князя Черкасского, который не щадя себя служил ему верой и правдой. Даже зная о своей участи, князь велел сохранять добрососедские отношения и союз с Московией. Наверное, не без ведома царя, послали ни в чем не повинного Дадыма с товарищами на верную смерть.

Как во всем этом разобраться и где искать справедливость? Говорить о своих сомнениях с Дадымом он не хотел. Тот сам до сих пор ничего не мог понять, а посоветоваться не с кем. Размышления Каншао прервал Чащиф. Он прекрасно ориентировался даже в незнакомых местах и запоминал дороги. Теперь, в отсутствии Щербатого, Чащиф указывал путь отряду.

- Каншао, мне кажется, ночью будет гроза, а впереди у нас река. Лучше миновать ее до дождя. Потом мы выйдем в степи, и особых препятствий у нас не будет.

- А река далеко? – спросил Каншао.

- Мы слишком медленно идем. Таким ходом мы доберемся только к полуночи. Если ты помнишь, берега этой реки болотистые. После дождя река поднимется, и будет опасно входить в нее, не зная переправы.

В памяти всплыла картина гибели всадников у селения Акима: кони и люди беспомощно барахтались в хлюпающей жиже, а бездонная глубина, будто живое чудище засасывало их. Жалобное ржание животных и сейчас стояло в ушах.

- Что ж, сменим коней и поскачем. Пора встряхнуться, - Каншао остановил отряд, - разомнитесь, впереди тяжелый путь.

В последние дни всадники и в самом деле ехали неспешным шагом, иногда рысцой, не было нужды скакать во весь опор. Теперь, другое дело. Искать переправу в болотистых местах, дело трудное и опасное. Девять всадников, в стелющемся галопе, вытянувшись стрелой, полетели на юг. В остановках нужды не было. На прощание Фрол щедро снабдил их провиантом. Переправу одолели поздним вечером под гром грозы и сверкание молний. Ливень застал всадников посреди реки, но все обошлось. Впереди был Тэн.

Из Кабарды выезжали отрядом в двенадцать человек. И теперь гибель товарищей в стычках с татарами, кровоточащей раной осталось на сердце Каншао. Он надеялся, что тяжелораненый Шолах выжил. О нем думал не только Каншао. С приближением донской переправы, где остался товарищ, каждый задавался этим вопросом. Наконец выехали в степи, еще два перехода и все станет ясно.

Нетерпение охватило Каншао, но, он все же сдержав себя, решил подъехать к переправе с утра, чтобы не беспокоить поселян ночным наездом. И был прав. Поселяне, наученные горьким опытом, теперь держали постоянный дозор, который весьма умело скрытый, задолго обнаруживал подъезжающих путников и учинял допрос, если они казались подозрительными.

Вооруженные всадники, не обремененные ни скотом, ни обозом вызвали не малое подозрение у поселенцев.

- Остановитесь! – раздался громовой голос, - вы в ловушке.

Каншао остановил отряд, несколько удивленный предусмотрительностью беспомощных крестьян, которых оставлял здесь весной.

- Что вам нужно? – продолжал зычный голос, - Уходите!

Каншао велел товарищам оставаться на месте, сам же выехал к дозорным. Вдруг верх небольшого бугра сдвинулся в сторону и из земли вырос рыжий детина. Это был тот самый человек, которому он оставлял Шолаха. Тот выскочил из ямы и, повернувшись в сторону переправы, крикнул:

- Эй, Шолах! Твой князь приехал, - и, улыбаясь во всю ширь своего округлого лица, направился к Каншао. Вокруг всадников обнаружилось еще несколько ям, из которых показались мужики, вооруженные луками. Из-за кручи от переправы выехал Шолах и с ним еще с десяток всадников.

Встреча друзей была радостной. Шолах рассказывал, как за ним ухаживали всем обществом. И тут же сам себя перебивая расспрашивал о приключениях товарищей, сетуя, что угораздило его в самый неподходящий момент получить нож в спину. Каншао сдержал обещание и наградил юного лекаря. Его старший брат, рыжебородый великан, теперь уже признанный атаман этого общества отказался от награды.

- Мы сами в долгу перед вами, - сказал он, - в прошлый раз вы спасли нас, и Шолах пострадал из-за нас. Пока вас не было, он нас многому научил. Потом еще коней нам пригнал. Теперь нас голыми руками не возьмешь. Мы сумеем постоять за себя и свою станицу.

Каншао посмотрел на Шолаха.

- Это табун, который мы угнали той ночью, - объяснил Шолах, - я привел сюда и того старика с дубинкой, и его женщин. Позже вернулись и мужики, уцелевшие от татар. Пришли и другие беженцы, некоторые из-под самой Москвы. Теперь здесь большое селение и мужчин достаточно, - он вдруг покраснел и замолчал.

Позже Каншао понял причину его смущения. Шолах, выздоровев, сошелся с молодой вдовой, которая в нем души не чаяла.

Два дня отряд отдыхал у благодарных жителей селения. На второй день к Каншао пришла делегация селян во главе с рыжебородым.

- Князь, просьба у нас к тебе, - рыжий переминался с ноги на ногу и мял в руке , и без того обветшалую шапку, не зная, как приступить к делу. – Тут такое дело, князь. Всем обществом тебя просим. Оставь нам Шолаха. Он воин и наш атаман, а мы простые крестьяне. Воинского дела не знаем, а с ним нам никто не страшен, мы уже вместе бывали в деле против лихих людей. А без него мы пропадем.

- Каншава, ты уже однажды помог нам и за то спаси тебя Бог, - вперед выступил старик в одиночку защищавший женщин и детей, - мы все из разных мест, кто из Рязани, кто из Московии, есть даже ростовские. Здесь такие просторы и земля не плохая. Ее хватит всем, но все мы чужие друг другу, да и лихие люди лютуют. То татары набегут, то другие степные кочевники, бывает и наши православные татьбой промышляют. У Шолаха крепкая рука и голова светлая. Он знает, как объединить нас. Всем миром просим, оставь его нам.

Каншао не ожидал такого поворота. Он был в смятении чувств, и гордость за товарища, и нежелание расставаться с ним, всколыхнулись в душе, но виду не подал.

- Мне надо подумать, - сказал он и спросил, - а что говорит сам Шолах?

Ходоки переглянулись.

- Мы с ним еще не говорили, - растерянно сказал рыжебородый, - хотели у тебя спросить. Ведь он твой человек.

- Так-то оно так, - раздумчиво сказал Каншао, ему все же не хотелось расставаться с Шолахом, - но он свободен и волен сам принимать решения. Если он захочет остаться с вами, то я не могу препятствовать ему, но и неволить не буду.

С тем и ушли селяне. Каншао ничего не сказал Шолаху, но заметил, что мужики по одному и группами приходили к нему и подолгу беседовали. Каншао его не беспокоил, видел, что товарищ сильно озабочен и хотел, чтобы тот сам принял решение.

Вечером, когда адыги собрались у костра, Шолах при всех рассказал Каншао, с какой просьбой селяне обратились к нему. Ожидая, что скажет предводитель, кто-то тихо бросил шутливую реплику, за ней последовала другая, но Каншао заявил, что просьба эта не шуточная, от этого зависит судьба этих людей. Завязался серьезный разговор. Каншао, не прерывая, давал возможность высказаться каждому. Молчал только Шолах. Наконец слово взял Дадым:

- Мы адыги, а адыги никогда не отказывали в помощи просящему. Я был бы счастлив, если б просили меня, но я горжусь тем, что моего друга просит целое селение. Я бы не отказался от такой участи, - он помолчал, - думаю, Каншао, Шолаху надо принять предложение этих людей. В конце концов, они наши союзники. Наши князья помогают царю Ивану, так почему Шолах не может помочь простым людям?

Слова Дадыма развеяли сомнения Каншао.

- Что скажешь, Шолах? – спросил он, - мы можем многое сказать в пользу того, чтобы ты остался, и наоборот, но это твоя судьба и решать нужно тебе самому.

- Скажу правду, - Шолах был еще в раздумьях, - для меня предложение селян такая же новость, как и для вас, но эти люди мне нравятся. У них разные судьбы, они из разных мест, но все они пришли сюда в поисках лучшей доли. Пока я был с ними, я много размышлял об их будущем. И все же я не думал о том, чтобы остаться здесь.

- Хорошо, - подвел итог Каншао, - не будем спешить, подумай до утра. Мы примем любое твое решение, а сейчас, давайте готовиться к отъезду и отдыхать.

Утром Шолах подошел к Каншао. Видно было, что решение далось ему не легко – лоб покрыли глубокие морщины, а под глазами залегли темные круги.

- Каншао, - сказал он тихо, - Тха свидетель, я верой и правдой служил твоему отцу, надеялся послужить и тебе. Был я счастлив и другой доли не искал. На родине, ты знаешь, остался мой младший брат. Я знаю, он будет верен тебе, как и я. Не держи на меня сердца. Я останусь с этими людьми, может, здесь моя судьба.

Слова были излишни, и Каншао крепко обнял верного бейколя и пожелал удачи. Вслед за Шолахом подошел и Аким. Он снял шапку и до земли поклонился, готовым к отъезду всадникам.

- Князь, и вы, мои добрые друзья, - прерывистым голосом заговорил он, - спаси вас Бог, что сделали меня своим товарищем. Наверное, с вами я прожил свои лучшие дни. Простите меня. Если вы позволите, я останусь здесь. С православными мне будет легче, да и язык не нужно учить.

- Оставайся Аким, - согласился Каншао, - ты был хорошим товарищем и стал настоящим воином. Держись Шолаха, и пусть удача сопутствует вам.

Двойственное чувство выполненного долга и потери не оставляли Каншао весь путь до самого дома. С грустью он думал о том, что простые люди, не обремененные жаждой власти, легко и быстро находят общий язык. И, наоборот, когда сталкиваются интересы власть имущих, дело кончается кровью. А кровь порождает еще кровь и так бесконечно.

Поездка в Московию прибавила ему знаний и опыта. Он стал понимать причину бесконечных воин, которые вел московский царь, собирая все земли, на которых проживали русские племена, но не оправдывал безоглядной жестокости, с которой это делалось. Конечно, у большой страны, больше силы и государство должно быть сплоченным. Может быть, эта жестокость оправдана? Возможно. В силу своей молодости Каншао не мог понять всего этого.

То же самое пытались сделать и князья Идаровы, но той бесчеловечности присущей русскому царю у них не было. Они не могли пойти на это в силу приверженности к адыгскому этикету и адыгства. Народ не принял бы этого, и вместо объединения могла случиться жестокая междоусобица, которая привела бы к полному взаимному уничтожению и в первую очередь самих князей, ратующих за единство. Объединение необходимо, иначе невозможно будет противостоять соседним государствам, сила которых поддерживается новыми завоеваниями. Как же тогда быть, если ни один князь не желает склониться перед другим?

Каншао, запутавшись в своих рассуждениях, решил прекратить бессмысленные искания. В конце концов, не ему решать судьбу адыгов – есть люди выше его положением, старше и мудрее. Но как он ни отмахивался, мысли о будущем, не прошеными гостями роились в голове.

Князь Доманук был расстроен новостями, которые привез Каншао, но ничем не выразил душевной боли. Выслушав рассказ Каншао о судьбе Султана, князь отпустил его, сославшись на неотложные дела.

Весть о том, что брат князя погиб, в тот же день стал известен в округе. Односельчане – мужчины и женщины, друзья и соратники князя, и даже недруги потянулись к усадьбе князя с соболезнованиями. Несколько дней не прекращались визиты. Князь Доманук сделал все полагающееся в подобных случаях и, когда поутихла душевная боль, позвал к себе Каншао.

Молодому посланнику казалось, что по возвращении, князь принял его слишком холодно и, будучи недоволен им, не интересовался подробностями. Оставаясь в одиночестве, Каншао снова и снова осмысливал свое путешествие и не мог найти своих ошибок. Наверное, можно было сделать все гораздо лучше и без потерь, если посмотреть со стороны, но он был в гуще событий, и иногда не было времени и возможности, чтобы обстоятельно обдумать свои действия.

После взаимных приветствий князь увел Каншао в свои покои и велел ни в коем случае не беспокоить его.

- Не обижайся, что не выразил радости твоему возвращению, мой младший брат, - сказал князь, - я был слишком огорчен твоим сообщением. Не хочу, чтобы ты винил себя в произошедшем. Вы ничем не могли бы помочь моему брату. Вы следовали точно его пожеланиям. Кое-что я уже слышал о ваших приключениях, но хочу знать все подробно о путешествии, о каждом вашем шаге, о каждом слове, который вы слышали.

Беседа с князем продолжался не один час. Князь внимательно слушал молодого человека, лишь изредка уточняя детали. Он безошибочно определял, когда Каншао недоговаривает из скромности, вызывал на откровенность и с интересом выслушивал его мнение по тому или иному вопросу. При этом он не всегда был согласен с ним. Однако не перебивал и не оспаривал, считая что, обдумав на досуге, он сделает собственные выводы. Радея за судьбу своего народа, он хотел взять на вооружение все полезное, что могло пригодиться. Он и сам не раз наезжал в Московию, но был уверен, что свежий взгляд молодого уорка подметил немало нового.

- А скажи мне, - спросил он, - что такого ты увидел у урысов, чего нам не хватает, что было бы полезно нам?

Каншао ненадолго задумался. Он не хотел, чтобы князь решил, будто он поучает его.

- Князь, ты сам бывал у царя Ивана и, наверное, видел их крепости. За их высокими и крепкими стенами может укрыться множество людей. Захватчикам не легко брать такие крепости. Я слышал, что и у турок они тоже есть. А у нас таких крепостей нет. Врагов у нас не меньше и даже больше, чем у урысов, но как только приближается враг, мы стараемся укрыть свои семьи в горах и лесах, а сами, малыми силами обороняемся, чаще всего в чистом поле. Несем большие потери и не всегда успеваем укрыть семьи. Зачастую враг сжигает наши селения, и приходиться заново отстраивать их. Кроме того, адыги привержены к верховому бою и мы больше используем конницу. Мы любим коней и не придаем значения пешим воинам. Между тем они наносят врагу не меньше урона, а иногда и несравненно больше. Я видел это не только в Московии, но и здесь на родине, когда десяток унаутов стояли, и весьма успешно, против полусотни всадников.

Еще я видел в Тарусской крепости орудия огневого боя. Я видел их в действии. При умелом использовании они многократно увеличивают силу обороняющихся, уничтожая противника на расстоянии. Это очень действенное оружие. Я не понимаю, почему у нас нет до сих пор таких орудий. Я видел там и пищали. Из нее можно точнее, чем из лука попасть в цель, но с луком управляться быстрее и легче. Однако для обороны лук с пищалью не сравнить.

- Ты конечно прав, - с грустью поддержал князь, - эти орудия конечно же, хороши. Их придумали давно, и многие страны широко пользуются ими. Возможно, ты слышал, что в Мысире*²⁴ наши соплеменники, которые, в свое время, успешно противостояли Тимуру, потерпели поражение от турок, только потому, что не придавали значения этим орудиям, считая их оружием слабых. Это не просто заблуждение, а большая ошибка и, она дорого обошлась мамлюкам. Боюсь, что и нас постигнет такая же участь. Но у нас иное положение. Мысир была сильной и богатой империей, мы же – небольшая страна из разрозненных племен. Прежде всего, нам надо объединиться. В одиночку ни один князь, какой бы силой он ни обладал, ни одно селение, каким бы большим оно ни было, не сможет построить крепость. Мы просто не осилим такую работу. Кроме того, наши недруги знают о нашей разрозненности и, пользуясь этим, не упускают случая напасть на нас. Ты видел, что в Московии большие дружины, это постоянные войска. Они стоят в крепостях, они вооружены и могут пользоваться орудиями. Но дружины надо содержать, кормить, одевать и вооружать. Для этого нужно немало средств. Да и на постройку крепостей тоже. А их может предоставить только сплоченное государство. Царь Иван это хорошо понимает и, несмотря ни на что, собирает всех урысов в одно государство.

Каншао непроизвольно покачал головой, вспомнив все, что он передумал в пути. Князь заметил это и спросил:

- Ты думаешь, царь Иван не прав?

- Нет, я подумал не об этом. Я многого не знаю и, может быть, я ошибаюсь, но я понимаю, что объединение нам необходимо. Ради этой цели в Московии проливаются реки крови, хотя мне думается, что там нет явных противников единого государства. Там народ совсем иной. Простой народ в полной зависимости от своих господ и не имеет никаких прав. У нас же совсем другое дело. Каждый мужчина сам себе голова. Он сам лучше всех и никогда не признает, что кто-то другой может быть умнее или мудрее его. Прости меня, князь, но объединить адыгов под властью одного человека, на-

верное, невозможно. Во всяком случае, силой этого не сделать. Убедить всех и каждого в необходимости единого государства нетрудно, но как заставить их признать единовластие?

- Да, это великая задача. Во многом ты прав, Каншао – сказал князь, - царю урысов и турецкому султану в этом деле сильно помогает религия. Беда наша и в том, что богов у нас множество. Ну да, ладно. Оставим эту тему. Ты говорил, что царь Иван, предлагал тебе остаться у него на службе. Ведь ты мог стать там крупным воеводой или получить другую должность. Что скажешь на это?

- Конечно, князь, это было лестное предложение. Я даже как-то решил, что могу спросить твоего позволения, но, подумав, отбросил эту мысль. Ведь все кто служит у царя, должны принимать их веру. Я этого не хочу. В пути я много беседовал с урысами и понял, что их религия хороша и очень удобна, как и мусульманство. Можно согрешить и попросить отпущения грехов и обязательно получишь прощение. Мы же, адыги, должны держать ответ не только перед богом, но в первую очередь перед людьми, и сполна. Христиане же за проступок, какой бы тяжелый он ни был, могут получить прошение через молитву. Я думаю это не справедливо. Это развращает, дает право на преступления. Я не хочу изменять обычаям предков.

Князю не по душе были последние слова Каншао. Он надеялся, что через религию сумеет достичь своей цели, и уже многие его подданные исповедовали христианство. В то же время и мусульмане не сидели сложа руки и действовали весьма успешно. Теперь часто в одном селении можно было встретить и шоуджена, и муллу, и приверженцев старых верований. К счастью до столкновений на этой почве еще не доходило, но молодой уорк прямодушно высказал свои мысли, которые разделяли очень многие адыги. Князь с этим сталкивался ежедневно.

- Вопрос религии, не простой вопрос, - сказал он, - его с наскока не решить. Не будем сейчас углубляться в него. Я и сам во многом сомневаюсь, но часто приходится жертвовать своими убеждениями, ради блага своего народа. Что ж, вернемся к нашим делам.

Еще некоторое время они обсуждали положение плененных татарами, братьев князя. Он рад был, что Мамстрюк и Булгайрук живы, хотя и находятся в неволе.

- Не думаю, - сказал он, - что хан Давлет-гирей пойдет навстречу царю Ивану, тем более - сейчас, когда он, взяв Москву, показал ему свою силу.

- А не может ли это быть очередной хитростью царя, – спросил Каншао, - который просто распускает слухи, что будто бы беспокоится о наших братьях? Мы много слышали о его коварстве и даже ощутили это на себе.

- Нет, Каншао, - покачал головой князь, - царь действительно любил Мамстрюка – я это знаю точно. Подождем немного. Насколько я знаю Ивана, скоро он пришлет послов, чтобы сообщить о смерти моего брата. Посмотрим, что они скажут. Как бы там ни было, Султан был прав – мы не можем сейчас ссориться с Московией. Как только случится такое, на нас набросятся и татары, и турки, и персы. Мы у них как кость в горле. Наша ссора с урысами была бы подарком для них, - князь помолчал, - послы обязательно принесут вести о наших братьях. Тогда и подумаем, что предпринять.

- Князь, - Каншао встал, - я дал слово Султану, что не пожалею жизни, чтобы освободить твоих братьев и готов действовать немедленно.

Князю все больше нравилась преданность, но не горячность молодого джигита, и он по отечески остановил его.

- Я верю, что ты сдержишь слово. Когда придет время и твоя очередь наступит – я скажу. А сейчас, я хотел бы, чтобы о том, какой смертью умер мой брат, никто не узнал. Народ у нас неспокойный, и наши враги могут воспользоваться этим. Каждый из наших князей спит и видит себя главным князем Кабарды и даже всей Черкесии, но большинство из них думает не о народе, а о собственном возвышении.

- Я понял, князь. Об этом знаем только я и Чащиф, абадзехский парень. На всякий случай, я предупредил своих товарищей, чтобы о смерти Султана вообще ничего не рассказывали.

- Вот и ладно, - князь немного помолчал и, на прощание, добавил, - я очень доволен тем, как ты выполнил мое поручение. Вы сделали больше, чем я ожидал. Вы показали царю Ивану, на что способны адыги, даже в малом числе. Теперь я хочу, чтобы ты отдохнул и не слишком появлялся на людях. Твой младший брат - хороший парень. Со временем будет достойным предводителем. Я присматривал за ним, пока тебя не было. Подозреваю, что, пользуясь его молодостью и твоим отсутствием, некоторые уорки хотели бы подмять его под себя. Особого повода для беспокойства нет, но ты обрати на это внимание. Сдается мне, что ты часто будешь в отъездах. Так что дел у тебя появится немало, занимайся ими, потом можешь куда-нибудь выехать. Наступает сезон выездов. Пусть люди думают, что хотят, главное, чтобы послы урысов не знали, что вы вернулись невредимыми. Я заметил, что тебе легко даются языки. Язык урысов ты освоил быстро. Займись татарским, я уверен, что от этого будет большая польза. А сейчас, иди. Когда ты нужен будешь – я позову.

Было начало осени. Люди готовились к зиме, убирали урожай, заготавливали дрова. В скором времени ожидали стада с горных пастбищ. Каншао, не вмешиваясь, наблюдал за действиями младшего брата. Тот ничего не упускал, но и не считал зазорным советоваться.

И еще Каншао заметил, что среди его уорков наметилось две партии. Открытого противостояния между ними не было, но какая-то возня наблюдалась. Со временем это могло вылиться в нечто большее, и, как водится, в самый неподходящий момент. Каншао считал, что лучше всего решить ее в самом зародыше, не откладывая в долгий ящик.

Князья готовились к осенним полевым выездам. Каншао тоже должен был принимать в них участие, более того самому же организовывать их. Его не очень прельщала перспектива участия в грабежах, но уклониться от этого мероприятия он не хотел, хотя и мог воспользоваться разрешением князя, куда-нибудь уехать. Со своими уорками он познакомился, но близких отношений ни с кем не завел, плохо знал их и не представлял, кто и чем дышит. А во время выезда, ему представиться возможность восполнить этот пробел. Приняв такое решение, Каншао распорядился готовиться к отъезду и предупредил, что поход будет не близким, и отправился в горы на отгонные пастбища своего селения. С ним уехали и, неотлучно находившиеся при нем, бейколи.

В дороге друзья не скучали. С некоторых пор они разговаривали только на татарском языке. Вернее татарский знал Дадым, а Каншао и Чащиф учились. Каншао еще не мог ухватить основу языка и заучивал слова на память, но Дадым хвалил, утверждая, что они прекрасные ученики и скоро будут говорить, как настоящие татары. В пути Дадым, прекрасно зная эти места, рассказывал молодым товарищам о селениях, которые они проезжали и разные истории, связанные с ними.

Недалеко от нужного урочища у подножья невысокой горы ютилось небольшое селение, а ниже в пойме реки желтели крестьянские наделы. Урожай был уже убран, но в дальнем конце поля всадники увидели арбу, груженную кукурузными стеблями. Они не обратили на это внимания, увлеченные беседой. Всадники стали спускаться в лощину. Поле скрылось из виду, а Чащиф все оглядывался. Наконец Каншао заметил беспокойство друга.

- Что ты там потерял, Чащиф, - спросил он, - на поле ведь никого не было?

- Это и удивило меня. Стоит груженая арба, а ни людей, ни быков нет. Не мог же хозяин, просто так бросить ее посреди поля. Тут что-то не так.

- Может, быки убежали, пока крестьянин грузил арбу. Ведь встречаются нерадивые люди. А он был последний на поле – лентяй, наверное, - поддержал своего сюзерена Дадым.

- Не знаю. Возможно, вы и правы, но я чувствую, что дело не в этом.

- Тогда, не мучайся. Скачи к арбе, - разрешил Каншао, - здесь недалеко. Ты нас быстро догонишь, зато успокоишь душу.

Чащиф развернул коня. Предчувствие не обмануло его. В тени под арбой, в кровавой луже, скорчившись, лежал мужчина, рядом с ним рука, отсеченная по локоть. Он был бледен, но дышал. Чащиф осторожно развернул его. Культя кое-как была перетянута тонкой веревкой, но кровь еще сочилась. Чащиф туже затянул повязку и остановил кровь. Раненый открыл глаза и в полубреду стал рассказывать, что с ним произошло. Тем временем, Чащиф положил его на коня и направился в селение под горой. Обеспокоенные долгим отсутствием товарища, всадники развернулись и увидели Чащифа, когда тот уже въезжал в селение. Найти мазанку раненого не представило труда. Первый встречный указал на нее.

Чащиф, войдя в комнату, был потрясен. На топчане, покрытом рваным войлоком, сидели трое детишек, а девочка лет семи, стоя рядом, кормила их. Она разжевывала черствую лепешку и кормила самого младшего - еще беззубого ребенка.

Чащиф растерянно остановился.

- А где же мать? – спросил, оторопевший Чащиф.

- У нас нет матери, - испуганно ответила девочка.

- Она умерла при родах, - раздался голос, - бедный Хатуна. И за что тебе столько напастей?

В помещение вошла женщина и, подвинув детей в сторону, освободила место раненому. Горестно вздохнув, она смахнула слезу и взяла на руки младшего.

- Идемте дети со мной. Поживете у меня, пока отец не выздоровеет, - но девочка сжала кулачки и, сдерживая слезы, твердо сказала:

- Берите маленьких, а я останусь. Я должна ухаживать за отцом.

В комнате уже собрались соседи, но никто не возразил девочке.

- Правильно, - одобрила пожилая женщина, - кто же, если не ты? Ну, а мы будем помогать тебе. А сейчас пойдем ко мне. Пусть взрослые полечат отца.

Чащиф, удрученно направился к выходу. Вдруг раненый пришел в себя и резко сел.

- Где дети? – порывисто спросил он.

Его стали успокаивать. От дверей послышался голос Дадыма:

- В селении есть лекарь?

Несколько человек одновременно стали отвечать ему:

- Нет, у нас нет. Надо ехать к соседям. Если он на месте, часа через три будет у нас.

- Отправьте кого-нибудь за ним, а пока, - Дадым посмотрел вокруг и стал распоряжаться – ты разожги огонь, вы приготовьте горячей воды и чистой материи.

Во дворе Чащиф увидел несколько мужчин. Каншао отделился и пошел ему навстречу.

- Что произошло?

- Он говорил не очень связно, потерял много крови и часто терял сознание или бредил. Я понял, что на него напал разбойник, когда он грузил арбу. Крестьянин попытался защититься вилами, а тот отрубил ему руку и угнал быков. Кто и откуда разбойник, он не знает, - Чащиф посмотрел на друга. В глазах у него застыла боль, - Каншао, у него четверо детей. Они совсем еще малы. Мать у них умерла – они сироты.

- Да, я знаю. Односельчане рассказали. Подожди меня здесь, - и Каншао направился в дом.

Через минуту он вернулся и, ни слова не говоря, вскочил на коня. Уже на скаку, он крикнул Чащифу:

- Начнем от арбы. Должны же остаться следы. Дадым говорит, что после ранения прошло не больше двух-трех часов.

Следы быков они нашли без труда – на поле они были четкие, но дальше они терялись. Однако это не беспокоило друзей. Главное – они узнали направление, а в горах не слишком много дорог. Через короткое время они снова обнаружили следы. Уверенности прибавилось. Иногда Чащиф вырывался вперед, забывая, что должен следовать за Каншао. Солнце клонилось к закату, и он боялся, что грабитель от них уйдет.

- Никуда он не денется, - будто читая его мысли, успокоил Каншао, - в темноте он вряд ли будет гнать быков по горному бездорожью. К тому же быки ходят не очень быстро, а в темноте, да по горам – тем более. Скорее всего, он на ночь остановиться в укромном месте, в каких-нибудь зарослях, а еще лучше в лесу, но леса я нигде не вижу.

И все же им удалось настигнуть разбойника засветло. Уже в сумерках Чащиф заметил движущиеся точки у самой кромки леса.

Преследователи остановились. Внимательно осмотрев окрестности, Каншао решил, что здесь не может быть дорог, но могли быть тропы. До реки было далеко, а люди селились в речных долинах.

- Я думаю, сегодня он дальше не пойдет, - сказал он, - возможно здесь у него логово. Если нет, то, на ночь глядя, он рисковать не будет. Здесь достаточно укромное место, а погони он почему-то не опасается.

- Тем лучше, - сказал Чащиф с такой откровенной ненавистью, что Каншао удивился. Он никогда не замечал за другом жестокости.

- С тобой все в порядке? – спросил он.

- Я в порядке. Но я готов голыми руками придушить этого изверга, даже не за то, что он угнал быков, а за то, что напал на безоружного и обрек детей на круглое сиротство. Эти дети до сих пор у меня перед глазами. Ведь не даром говорят: «дети и при живом отце, без матери – сироты».

- Да, ты прав. Хорошо, если он выживет, слишком много крови он потерял. Одна надежда на бога.

- Ты видел, как он бедствует. Во дворе не за что взглядом зацепиться. Ему, наверное, и раньше приходилось не сладко, а каково ему будет без руки справляться с хозяйством и поднимать детей. Каншао, позволь мне самому расправиться с этим негодяем.

- Я не против, но учти, он не так прост. Это или одиночка, который ни с кем не ладит или абрек-изгой; и те, и другие беспринципны и беспощадны. Для них не существует понятия о чести. Они чутки, как волки. Будь очень осторожен. Я буду рядом.

Поодаль от лесной опушки, где скрылся грабитель, Чащиф спешился. Ему не терпелось схватиться с противником, но Каншао придержал его за плечо.

- Не спеши, - сказал он, - умерь свою злость. Не бери на себя роль судьи. На поединок сейчас он не пойдет, да и не достоин он. Пусть судят его люди. Привезем его в селение – там он получит по заслугам.

Чащиф молча кивнул и, по-кошачьи мягко ступая, направился к опушке. Каншао поставил коней за скальным выступом и отправился вслед за другом. Разбойник, не полагаясь на отдаленность селений, укрылся на поляне в глубине леса. Каншао уже стал сомневаться, что они на правильном пути, но Чащиф уверенно шел вперед. У него было чутье на след, и он змеей скользил по еле заметной тропе, не издавая ни звука.

За несколько шагов до поляны, присутствие животных выдало сопение. Быки не люди. Они не опасались преследования, и смачно пережевывая жвачку, громко вздыхали. Чащиф замер, осторожно раздвинул ветки. Ему открылась просторная поляна. Привычные к ярму быки стояли рядом; напротив, расседланный конь пощипывал траву. Разбойника Чащиф обнаружил не сразу. Он был совсем рядом. Завернувшись в бурку, он, полулежа, привалился к стволу разлапистой пихты.

Чащиф еще раз удивил Каншао. Он будто видел в темноте. Не издав ни звука, он сделал несколько шагов в сторону и оказался за спиной разбойника. Некоторое время Каншао видел его. Он выдвинулся вперед, чтобы наблюдать, за тем что происходит, но опоздал. Чащиф уже вязал коренастого мужчину.

- Как ты его? – спросил Каншао.

- Рукояткой кинжала.

- Он, что спал?

- Не знаю. Я со спины подобрался. А что, я не правильно сделал?

- Нет, все в порядке, - успокоил его Каншао, - давай сюда седло. Надо выбираться отсюда. Надеюсь, ты запомнил дорогу, и мы не заблудимся.

- Конечно, запомнил. Если быки будут послушны, часа через три-четыре будем в селении.

Они перекинули разбойника через седло и накрепко привязали, не заботясь об удобствах. К полуночи они были в селении. Дадым и еще несколько мужчин сидели во дворе, беседуя о житейских делах. Двое парней приняли коней.

- Как наш пострадавший? – спросил Каншао.

- Должен выздороветь, - ответил Дадым, - мы сделали все, что можно. Он пришел в себя, но сейчас спит.

- Не могу понять, почему разбойник был уверен в безнаказанности, - обратился Каншао к поселянам, - ведь напал он совсем рядом с селением.

- Наш уорк в отъезде – может, он знал об этом. А большинство мужчин сегодня ездили за дровами. Наверное, он видел, как мы уезжали.

Судили разбойника всем селением. Казалось к своей участи, он совершенно равнодушен и не думал оправдываться. Он знал, что ему грозит, и давно был готов к нему. На увещевание женщин, грубо заявил:

- Я не делал ничего противоестественного. Все воруют, все грабят. А то, что дети сироты – на лбу быков не написано. Не мог же я возвращаться домой пустым. И нечего меня воспитывать. Выносите свой приговор, и дело с концом.

Разбойника сбросили со скалы.

На выпасах Каншао пробыл недолго. На обратном пути они пригнали к дому пострадавшего стельную корову и несколько овец. Дома Каншао ждали уорки, готовые к полевому выезду. На этот раз Каншао повел их к владениям кумыкского шамхала.

Послы из Московии прибыли глубокой осенью. Все произошло так, как и ожидал князь. В грамоте царь сообщал Домануку, что брат его Михаил Темрюкович погиб в сражении и скорбел о безвременной кончине возлюбленного шурина. Далее он писал, что он не оставляет усилий, чтобы вырвать из рук крымского хана Давлет-гирея Мамстрюка и Булгайрука.

Послы на словах подтвердили то, о чем писал царь, и рассказали о последних новостях из Крыма.

Переговоры с Давлет-гиреем об освобождении братьев шли очень тяжело. Сначала он даже не хотел говорить об этом, но сейчас, имея какие-то свои планы, он согласился освободить братьев, но назначил непомерную цену и непременно золотом. Доманук был ошарашен суммой, которую назвали послы.

- Боюсь, что это отговорка хана. Он прекрасно знает, что если даже мы будем собирать золото по всей Черкесии, мы такой суммы не наберем. Давлет-гирей издевается над нами. Он не собирается отпускать братьев. Даже если случиться чудо, и мы найдем золото, я уверен, он вновь поднимет цену.

- Ты прав, князь, - согласился посол, - такую сумму не сможет найти даже наш государь. Надо продолжать переговоры. Поторгуемся, но это немного погодя. Сейчас и то хорошо, что хан назначил хоть какую-то цену. Это отрадно, учитывая, что в этом году он совершил успешный набег на нашу страну.

Доманук не сомневался, что дипломатическая волокита, которую затеяли два противника, не принесет пользы ни его народу, ни его братьям. Каждый из них ищет свою выгоду. Жаль, что предметом торговли оказались его братья. Надо самим заняться этим нелегким делом.

- Кстати, каковы последствия нашествия Давлет-гирея? - спросил он, - В этот раз мы не смогли помешать им. У нас тоже было неспокойно.

Посол пространно и долго рассказывал о нашествии. Однако из его рассказа нельзя было понять, как именно развивались события. Доманук и не ждал от посла откровенности, но он знал, что царю посол даст подробный отчет об этом разговоре и, проявляя должное сочувствие, задавал вопросы.

- Весной я посылал на Москву несколько воинов в помощь нашему брату. У нас нет никаких известий о них. Доехали ли они до нашего зятя, а может в пути погибли. Похоже, они должны были прибыть в Москву в одно время с ордой Давлет-гирея?

- Я знаю, что они благополучно прибыли к государю, - ответил посол, - но о дальнейшей их судьбе ничего не знаю. Но со мной приехал дружинник, который был у них проводником. Если хочешь, велю позвать его.

- Хорошо, я поговорю с ним позже. А сейчас расскажи мне, с кем лучше иметь дело в Крыму? Кто может повлиять на судьбу моих братьев кроме Давлет-гирея и его сына?

Разговор с дипломатом продолжался не один день, но князь ничем не выдал своей осведомленности о кончине Султана-Михаила. Встретился он и с Щербатым. Князь знал об участии русского дружинника в судьбе Каншао и его товарищей. Василий подробно рассказал князю о том, как Каншао сплотил вокруг себя ополченцев под Тарусой и, что из этого вышло. Князь узнал многое, о чем из скромности промолчали сами адыги. Расставаясь с дружинником, князь подарил ему кинжал в знак признательности. Они прекрасно поняли друг друга. Щербатый был рад узнать, что друзья в добром здравии вернулись домой.

Послы, выполнив свою миссию, уехали поздней осенью. Князь Доманук развернул бурную деятельность по освобождению своих братьев. Он использовал для этого все, что мог. Он отправил посольство к Давлет-гирею. Крымский хан мог потешить свое самолюбие – несговорчивые кабардинские князя били ему челом. Началась бесконечная говорильня, взаимные посулы и обещания, но дело так и не сдвинулось с места.

Доманук обратился с просьбой о помощи даже к своим непримиримым противникам, князям Кайтукиным, но вразумительного ответа не получил. Он особенно и не рассчитывал на их помощь, но надеялся, что они не будут хотя бы мешать.

Из своих предприятий князь секрета не делал, лишь об одном никто не знал и не догадывался. В начале зимы, когда стало очевидным, что дипломатия не дает желаемых результатов, он тайно встретился с Каншао. Молодой дворянин был удивлен, когда поздним вечером к нему приехал сам князь. Разговор у них состоялся с глазу на глаз. На следующий день Каншао стал собираться в дорогу.

Мать Каншао, ничем не примечательная сухонькая женщина, позвала его на свою половину.

- Сынок, - сказала она, - ты снова собираешься в дорогу. Это мужские дела. Я не могу вмешиваться и оспаривать их, но чувствует мое сердце, что в этот раз ты берешься за опасное дело.

- Не беспокойся, нана, - попытался успокоить мать Каншао, - я хочу всего лишь проведать своего аталыка. Он так много сделал для меня, а по пути надо выполнить небольшое поручение князя. Правда, дорога дальняя, и я еще не знаю, где остановился Машуко, но я постараюсь скоро вернуться.

- Прошу лишь об одном, – мать не слишком поверила в объяснения Каншао, - будь осмотрительным. Сейчас так опасно путешествовать. На дорогах неспокойно, а ты не берешь с собой даже Дадыма. Ты молод, но твое тело уже изранено. Знай, что каждая царапина, полученная тобой, остается незаживающей раной на сердце матери. Ты мне ничего не рассказываешь, но в последнюю поездку я боялась, что не выживу, - мать сжала губы, сдерживая слезы, - боялась не за себя, я чувствовала, что ты попал в беду. Береги себя, сынок. Помни, что есть еще одна женщина, днем и ночью думающая о тебе. Найди возможность проведать свою приемную мать.

- Обязательно, нана, - для того и еду.

- Я приготовила ей подарки, возьми их с собой. О нас не беспокойся, - мать погладила Каншао по щеке, - я чувствую, что ты уезжаешь надолго, но знаю, что ты вернешься. В добрый путь, мой мальчик, пусть он будет легким и удачным.

Каншао, наклонившись, обнял мать. Волна нежности всколыхнулась внутри, но он усилием воли погасил ее. Они вместе вышли из дома. Во дворе уже ждали провожатые. Каншао еще раз легонько обнял мать и, вскочив на коня, не оборачиваясь, выехал со двора.

Четверо всадников проехали по селу, не торопясь, приветствуя встречных. Каким-то образом односельчане уже знали, что Каншао едет проведать своего аталыка. О том, что накануне его посетил князь, никто не догадывался, и вскоре отъезд Каншао уже никого не интересовал.

В полдень провожатые повернули назад. На прощание, Каншао обратился к Дадыму:

- Присматривай за Забитом, он еще молод. Ты ведь знаешь, какие у нас уорки. Не успеешь оглянуться, подомнут под себя. Помоги ему. Не обижайся, что еду без тебя – ты брату нужнее. За меня не переживай – со мной Чащиф, а ты его знаешь. А ты, братишка, - он повернулся к Забиту, - держись Дадыма. Не стесняйся спрашивать совета. От этого твоего достоинства не убудет. Даст бог, я не долго буду отсутствовать. Береги мать.

В глубине души Дадыма копошилась досада. Он понимал, что Каншао едет не просто в гости. Иначе он не отказался бы от спутников. Видимо дело у него важное, а потому опасное. Но разве мужчине пристало избегать опасности? Дадым одернул себя – Каншао зря не обидит. Наверное, это дело должен выполнить один человек. Иначе Каншао не делал бы из него тайны. Дадым подождал, пока всадники не скрылись из виду и, кивнув Забиту, тронул коня.