Добавил:

ivanov666 Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.

Вуз:

Башкирский Государственный Аграрный Университет

Предмет:

[НЕСОРТИРОВАННОЕ]

Файл:

Языковые средства имплементации мотива аутопоэтический аспект (на материале творчества Джона Фаулза). Монография

.pdf

Скачиваний:

Добавлен:

08.09.2026

Размер:

2 Мб

Скачать

☆

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 67 / 207 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 > Следующая >>>

2.4. Архетипический мотив уединенного места

(см. раздел 1.2.2), можно усомниться в правомерности выделения именно мотива уединенного места и включить данный феномен в качестве пространственно-временных характеристик в семантическую структуру, например, мотива встречи или мотива уединения, которые уже признаны в качестве самостоятельных повествовательных единиц и достаточно хорошо описаны на русском материале [142, 182]. Ниже мы попробуем обосновать статус

мотива уединенного места, исходя из его структурно-семантической специфики и особенностей языковой имплементации.

Соотнося исследуемый мотив с выбранным определением, нетрудно заметить некоторые несоответствия: в частности, на первый взгляд, проблематичным является четкое выделение в семантической структуре мотива уединенного места актантов и особенно действия-предиката. Тем не менее в этом нет

ничего удивительного, поскольку системное определение было сформулировано прежде всего для сюжетных мотивов, эксплицитно ориентированных на порождение события. В нашем случае актанты и событийное действие-предикат также присутствуют в семантическом ядре мотива уединенного места: в уединенном месте (после непосредственного уединения актантов) с максимальной степенью вероятности происходит встреча

героя / героини-

неофита с наставником / наставницей (Богом, мудрым стариком,

женщиной – возлюбленной, женой, матерью и т. д.), за которой следуют испытание, переживание смерти, преображение (не всегда осуществленное, но всегда возможное), возвращение в мир, т. е. комплекс действий, характерный для «протосюжета» инициаций и «мирового археосюжета». Однако данные компоненты существуют в семантиче

ском ядре мотива имплицитно, ведущая же роль принадлежит пространственно-временным характеристикам, соотносимым с ми-

фопоэтической концепцией пространства-времени и имеющим самостоятельную эстетическую значимость.

Это сочетание в семантике мотива уединенного места «образа» и «действия» (ср. мифопоэтическое «слово-дело» в концепции В.Н. Топорова) при эксплицитно-доминирующей функции первой составляю

щей обусловлено его архетипической природой и укорененностью в иконически-пространственном языке мифа. Согласно гипотезе Ю.М. Лотмана о двух типах языка и текстов, «наиболее универсальной чертой структурного дуализма человеческих культур является сосуще-

Глава 2. АУТОПОЭТИЧЕСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ ТЕХНИКИ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ

ствование словесно-дискретных языков и иконических, различные знаки в системе которых не складываются в цепочки, а оказываются в отношениях гомеоморфизма, выступая как взаимоподобные символы»

(курсив наш. – А.Т.) [89, с. 136]. Развивая идею Ю.М. Лотмана, Э.А. Бальбуров отмечает, что мотив восходит к этому последнему, иконически-пространственному типу, что объясняет

свойственные ему семантический «эффект матрешки», сюжетогенность, тенденцию образовывать комплексы и распадаться на более мелкие мотивы [10, с. 11]. Сюжет же, по мнению ученого, воплощающий собой «сферу эксцесса», организованную не мифологической цикличностью, а линейновременной последовательностью, является «переводом мотива в линейно-дискретную повествовательную форму» [Там же, с. 12]. В данном контексте для нас

также важно мнение С.Ю. Неклюдова, считавшего, что тип действия-предиката в повествовании может определяться качеством того места, где оно совершается, а статические «элементы повествования» – даже вне связи с событиями – могут иметь свойства мотива и становиться «мотивами-образами»: «Как своеобразные “семантические сгущения” они обладают… способностью к разворачиванию

в мотив и далее – до размеров целого эпизода

(в пределах – до сюжета)» [109, с. 225, 226].

С нашей точки зрения, архетипический мотив уединенного места представляет собой именно такой «мотив-образ», «семантическое сгущение» эстетически отмеченных иконических пространственновременных характеристик, которое одновременно сюжетогенно и способно имплицировать целый актантно-предикатный комплекс, разворачивающийся в сюжете конкретного

произведения. При номинации мотива мы также старались (насколько это возможно) отразить его синкретичную «образно-действенную» природу: «уединенное» подразумевает не только отграниченность от мира, но и «уединение», т. е. действие, соответствующее первой фазе сценария инициаций и литературного «археосюжета». Анализируемый мотив обнаруживает самые тесные семантические диффузные связи с мотивами уединения,

встре-

чи, преображения и т. д. и образует вместе с ними архетипический мотивный комплекс инициации, сохраняя при этом свою иконически-

образную специфику и самостоятельность. Эта самостоятельность во многом подобна «операциональной замкнутости» аутопоэтического единства клетки, которое, входя в состав «метаклеточного единства»,

2.4. Архетипический мотив уединенного места

структурно сопряжено сетью повторяющихся взаимодействий через проницаемую «границу»-мембрану со всем организмом и в то же время создается этой «границей» как особая сущность.

Статус мотива уединенного места как единицы повествовательной традиции может быть отчасти подтвержден и в рамках концепции хронотопа М.М. Бахтина [12]. Под хронотопом ученый понимал «существенную

взаимосвязь временных и пространственных отношений, художественно освоенную в литературе», формально-содержательную категорию, в значительной мере определяющую жанровые особенности произведения и «образ человека в литературе» [Там же, с. 235]. Анализируя романное «время-пространство» в своей работе «Формы времени и хронотопа в романе», М.М. Бахтин дополнительно вводит такой термин, как «хронотопический

мотив» (в частности, он использует его при рассмотрении мотива встречи, а также относит его к мотивам разлуки, потери-нахождения, узнания-неузнания и др.) [Там же, с. 280]. В данном случае речь идет об устойчивой зависимости характера действия от вполне определенного целостного сочетания временных и пространственных параметров, что и

позволило исследователю утверждать «хронотопичность» некоторых мотивов авантюрного повествования. В принципе, мотив уединенного места – с некоторыми оговорками – тоже возможно назвать «хронотопическим», а точнее «топохроническим», поскольку в единстве пространственно-временных характеристик мы все-таки признаем ведущую роль за пространством [107, с. 55; 177, с. 15, 16].

Наконец, пожалуй, важнейшим аргументом в пользу мотивного

статуса

уединенного места стали особенности его языкового воплощения в текстах англосаксонской литературной традиции. Для языковой имплементации архетипического мотива характерны специфическая аутопоэтическая «формульность» и воспроизводимость в диахронии, которые сохраняют мифопоэтическую цельность образа природного уединенного пространства, его ключевые признаки (сакральная центральность) и связанные с ним ценностные смыслы, а также наделяют

эстетической значимостью. Аутопоэтическим языковым техникам

их имплементации мотива уединенного места и посвящен следующий раздел.

Глава 2. АУТОПОЭТИЧЕСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ ТЕХНИКИ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ

2.5. АУТОПОЭТИЧЕСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ ТЕХНИКИ КАК СПОСОБ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ

АРХЕТИПИЧЕСКОГО МОТИВА

В ХУДОЖЕСТВЕННОМ ТЕКСТЕ

2.5.1. АУТОПОЭТИЧЕСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ ТЕХНИКИ: ПРОЦЕСС ВЫЯВЛЕНИЯ, ОПРЕДЕЛЕНИЕ,

ОБОСНОВАНИЕ ВЫБОРА ТЕРМИНА

Прежде чем перейти к практическому анализу на основе конкретных текстов, нам необходимо объяснить, как мы пришли к формулировке и утверждению аутопоэтической природы мотива уединенного места на базе языкового материала.

Зная о той особой роли, которую играли уединение и близость к природе в жизни и творчестве Джона Фаулза (об этом обратили внимание на описания уединенных природных мест в произведениях писателя. Данные описания, вне зависимости от реализованного варианта (остров, поляна в лесу, уединенная долина, сад и т. п.), обнаружили заметную идентичность в языковом плане. Прежде всего это были повторяющиеся лексемы, позволившие нам выявить как основные

характеристики уединенного места (структура пространства в вертикальной и горизонтальной развертках, «центральность» положения уединенного места и специфика его заполнения), так и значимые признаки происходящих там с героями событий. Сопоставив полученные данные с пространственными параметрами мифопоэтической модели мира в ее германском и англосаксонском вариантах, мы отметили их значимое соответствие, а

также некоторые индивидуальные фаулзовские особенности бинарного структурирования пространства, которые мы рассмотрели в ходе анализа семантических мотивировок соответствующих лексем.

Далее наше внимание привлекло сходство фонетической организации описаний. Мы обнаружили большое количество аллитераций, создающих особый «поэтизированный» ритм прозы, а также анаграммирование слова «одиночество» (solitude) и имени Кроме того, мы сочли значимым синтагматическое соположение фонетически близких слов, итогом которого стало установление между ними смысловых связей. Наконец, самое интересное явление, обозначен-

см. главу 3), мы

писателя в тексте.

2.5. Аутопоэтические языковые техники как способ имплементации

ное нами как криптотип, заключалось в иконическом (на уровне зву-

группы звуков) подобии повторяющихся лексем, ключевых для

ка воспроизводства основных характеристик уединенного места и связанных с ним событий.

Уже на этом этапе анализа – на материале текстов Джона Фаулза – нами была сформулирована гипотеза о существовании мотива уединенного места. Чтобы доказать ее, мы обратились к другим текстам англосаксонской традиции разной временной отнесенности

и методом случайной и целенаправленной выборки выделили ряд описаний уединенного места, которые подтвердили наши ожидания: их фонетические и лексические особенности практически полностью соответствовали перечисленным выше явлениям. В задачи нашей работы не входил анализ синтаксической формульности, но можно предположить, что дальнейшее исследование восполнит этот пробел. Кроме того, параллельно с

анализом языкового материала мы отметили вариативность воплощения мотива, рассмотрели мотив в системе сюжетов произведений и выявили его устойчивую связь с определенными типами актантов и комплексом действий-предикатов, которые были соотнесены нами с «протосюжетом» инициаций.

Таким образом, феномен уединенного места приобрел явственные черты архетипического мотива. Нам оставалось обосновать его вос производимость (в том числе специфически языковую) в текстах англосаксонской традиции, которая, на наш взгляд, не могла быть объяснена в рамках теории интертекста. Так мы пришли к глубинносемиотическому пониманию архетипического мотива как аутопоэтической системы, способной к активному языковому самовоспроизвод-

ству и самодостраиванию помимо сознательных усилий писателя (кстати

, именно поэтому мы говорим не о языковой репрезентации, а о

языковом воплощении (имплементации) – это слово гораздо лучше передает внутреннюю творческую энергийность мотива).

На основе изложенных выше наблюдений над «формульными» особенностями фонетической и лексической организации описаний уединенного места мы решили ввести для их обозначения понятие

аутопоэтической языковой техники – устойчивого

способа воплощения мотива на различных уровнях языковой системы, обеспечивающего его формальное и содержательно-смысловое самовоспроизводство в диахронии.

Глава 2. АУТОПОЭТИЧЕСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ ТЕХНИКИ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ

При выборе термина «языковая техника» мы опирались на трактовку языка как идеологии и техники, предложенную в работах В.И. Абаева «Понятие идеосемантики» и «Язык как идеология и язык как техника» [1]. По мнению исследователя, наряду с идеологической, языку свойственна техническая функция, суть которой вскрывается через динамику взаимодействия идеологической семантики («большой семантики», «семантики как суммы тех сопутствующих познавательных и эмоциональных представлений, в которых отражается сложная внутренняя жизнь слова в его прошлом и настоящем») и технической семантики («малой семантики», «семантики изолированных технических значений», которая образует устойчивое «ядро» элементов речи и способствует их стабильному функционированию в коммуникативной практике) [Там же, с. 28, 30, 59]. Описывая

трансформацию «семантического комплекса» в практике общения, В.И. Абаев отмечает, что семантика неизменно стремится к сужению идеологических функций, смещению центра тяжести в область «ядра», соотносимого прежде всего с объективной реальностью, специализации и закреплению в какойлибо функции [Там же, с. 31–33]. Именно этот «постоянный процесс технизации», по мнению

ученого, несет в себе унифицирующую тенденцию и придает языку системообразный характер, приводя к формированию фонетических законов, грамматических категорий и т. д.

[Там же, с. 33–39]. Кроме того, технизация обеспечивает преемственность языка и возможность его использования коллективом в качестве стабильного средства общения на протяжении долгого периода вре-

мени [Там

же, с. 35].

С нашей точки зрения, языковые техники имплементации мотива могут рассматриваться как проявление описанного выше языкового процесса, который в данном случае способствует системному формальному воспроизводству архетипического мотива, его устойчивости и преемственности в литературной традиции за счет своего рода языковой инерции, экономии сил. При этом «технизация» плана выраже-

неразрывно связана с сохранением семантики мотива и обеспечи-

ния вает прежде всего стабильность его содержательно-смыслового плана в диахронии. Важность такого диалектического взаимодействия технического и идеологического в языке особо подчеркивалась В.И. Абаевым: «… чтобы понять и принять учение о технизации, нужно

2.5. Аутопоэтические языковые техники как способ имплементации

предварительно понять и принять язык как идеологию. Первое без последнего не имеет никакого смысла» [Там же, с. 48].

На данный момент в ряд аутопоэтических языковых техник имплементации мотива уединенного места мы включаем:

 аллитерации;

 криптотипы;

 анаграммирование;

 реэтимологизацию имен;

 семиотическое признаковое структурирование пространства на

базе повторяющихся лексем

Безусловно, в ходе дальнейшего исследования список может быть значительно расширен. Так реэтимологизация имен была выявлена нами гораздо позже, чем остальные техники, при более внимательном изучении произведений Джона Фаулза. Отталкиваясь от идеи особого статуса имени в мифе (ср., например, «миф как развернутое магическое имя» у А.Ф. Лосева [88] и «внутреннем

языке» писателя [191, с. 130–135], мы проанализировали семантику и этимологический код имен уединенного места (лексем, использованных для его номинации) и антропонимов (имен героев) и пришли к выводу, что внутренняя форма имени, актуализируясь в рамках мотива, в значительной мере аутопоэтически подтверждает центральность положения уединенного места и амбивалентность его характеристик (соединение

«верха» и

«низа», «света» и «тьмы»), а также предопределяет харак-

терные черты героев, их экзистенциальную сущность и происходящие с ними события.

Чтобы создать контекст для дальнейшего практического анализа выделенных нами языковых техник имплементации мотива на материале текстов англосаксонской традиции, ниже нам хотелось бы подробней остановиться на их лингвистических особенностях и

аутопоэтиче-

ской специфике.

2.5.2. ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ И АУТОПОЭТИЧЕСКИЙ АСПЕКТЫ ИЗУЧЕНИЯ ТЕХНИК ИМПЛЕМЕНТАЦИИ МОТИВА

Поскольку явления, обозначенные нами как «языковые техники имплементации мотива», неоднократно становились объектом исследовательского внимания, в данном подразделе мы представим обзор их

Глава 2. АУТОПОЭТИЧЕСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ ТЕХНИКИ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ

трактовок, существующих в лингвистической литературе, уделяя особое внимание тем положениям, на которые мы опирались в ходе собственного исследования. Далее мы сделаем несколько обобщающих замечаний по поводу аутопоэтической природы языковых техник.

Аллитерации

На настоящий момент явление аллитерации подробно описано в качестве базового фонетического стилистического приема в поэзии и прозе, а

также в рамках общей теории стиха и теории аллитерационного стиха на древнегерманском материале, в том числе включая англосаксонские поэтические памятники [35, 36, 45, 51, 145–147, 224, 235, 247, 259, 264]. Именно последнее направление исследований представляет для нас особый интерес, так как в ходе анализа мы обращаемся, в частности, к древнеанглийской поэме «Феникс», в которой языковое воплощение архетипического

мотива уединенного места тесно связано

со спецификой аллитерационного стиха.

В общих чертах аллитерация определяется как повтор начального звука (преимущественно согласного) в ряду соположенных слов [35, с. 34; 147, с. 35]. Однако в контексте древнегерманской (и англосаксонской как ее варианта) поэтической традиции более точным представляется понимание аллитерации как «системы повторения начального звука

в корневых слогах слов, весомых по содержанию» (курсив наш. – А.Т.) [101]. Аллитерация являлась не только формальным характерным признаком, отличавшим поэзию от прозы, но и выполняла ряд других важных функций, среди которых стоит отметить экспрес- сивную и смысловую [45, с. 85; 146, с. 68, 71].

Некоторые ученые считают, что архаические следы аллитерацион-

ного стиха могут

быть обнаружены еще в генеалогических перечнях германских вождей [224, 235]. Типичным примером такого каталога может служить фрагмент королевской родословной из «Англосаксонской хроники», в котором аллитерируют звуки [k], [e], [w], [f]:

Cynric Cerdicing, Cerdic Elesing, Elese Esling, Esla GiWising, GiWis Wiging, Wig Freawining, Freawine Frithugaring, Frithugar Bronding…

(Цит. по [45, с. 80]

2.5. Аутопоэтические языковые техники как способ имплементации

В своей классической форме древнегерманский аллитерационный тонический стих (нем. Stabreimvers, Stabreim – «посох-рифма», аллитерация) формируется к IX в. н. э. В его основе – двухсловные двухударные полустишия (краткие строки), связанные начально-корневой аллитерацией в долгие строки. Аллитерация охватывала два или три из четырех равноударных слогов, сочетаясь с определенными базовыми метрическими схемами, которые были

описаны Э. Зиверсом (Sievers 1893). При этом метрические и языковые ударения совпадали, а аллитерировали слова, несущие бо´льшую смысловую и эмоциональную нагрузку, соотносимые между собой тематически и представленные в основном именами существительными и прилагательными:

Ne maeg thaer ren ne snaw, ne frostes fnaest, ne fyres blaest, ne haegles hryre, ne hrimes dryre, ne sunnan haetu, ne sincaldu…

(The Phoenix: 14–17)

There harm is not in any way done by rain or snow, nor the breath of

frost nor the blast of fire, nor the heat of the sun, nor the lasting cold (пер. С.А. Дж. Брэдли).

C точки зрения О.А. Смирницкой, архаический характер аллитера-

ционного стиха предопределяет тесное слияние в его рамках поэтической формы и языкового содержания, изначальную мотивированность формального уподобления выделенных слов: «…начально-корневая аллитерация, будучи сращена с языковым ритмом, искони обладает

мотивирующей силой, представляя связь звучаний как

прямое выраже-

ние семантической сопринадлежности слов. Корневая аллитерация… выступает как исконный знак сродства слов и самих предметов действительности» [146, с. 68]. Исследовательница иллюстрирует данный тезис как на материале генеалогических перечней (ср. аллитерацию начального согласного в именах бургундских вождей: Gibica, Go-

domaris, Gislaharius, Gundaharius, Gundevechus, Gundobadus, Godegisilus, Gislahaudus), так и на примере

поэтических текстов –

в частности, эддического «Прорицания вельвы» (Vsp. 4. 5–8):

Глава 2. АУТОПОЭТИЧЕСКИЕ ЯЗЫКОВЫЕ ТЕХНИКИ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ

Sόl skein sunnan Солнце сияло á salar steina, с юга на скалы, þá var grund grόin зеленью земли groenam lauki. злаки покрыли.

(пер. В. Тихомирова)

О.А. Смирницкая обращает внимание на то, что поэт, подбирая созвучные слова, одновременно проникает в соединяющие их глубинные этимологические связи: так родственны слова grόa “расти” и groenn (*grōnjaz) “зеленый”, sόl “солнце” и sunnan “с юга”. Звуковое сходство слов sόl и salr “дом, палаты”, наоборот, случайно, однако

традиция приравнивает этот случай к предыдущим и связывает в космогоническом тексте «рост» и «зелень», «солнце» и «юг» как «дом, обиталище людей» [146, с. 69, 70]. Таким образом, аллитерация, объединяя важнейшие в строке слова, обеспечивает смысловую целостность создаваемого поэтического мира, устойчивость традиции и, соответственно, ее

«истинность» [145, с. 190; 146, с. 71]. Как будет показано

далее, алли-

терации в качестве языковой техники имплементации архетипического мотива выполняют сходные функции, сохраняя свою мотивирующую силу и в прозаических текстах.

Важно также отметить, что аллитерации в рамках архаичного стихосложения не осознавались как особая, внеположенная языку художественная форма: аллитерационный стих «вырастает из общего языка и трансформирует его в

особый поэтический язык» [Там же, с. 49, 53]. Как нам представляется, это характерно и для более поздних текстов англосаксонской традиции, в которых аллитерация является важным способом аутопоэтической организации языкового воплощения мотива уединенного места.

Криптотипы

Интерес к скрытым значениям и категориям в языке присущ лингвистике достаточно давно, еще со времен трудов В. фон Гум больдта. Идеи о существовании скрытых грамматических категорий в общих чертах высказывались А.А. Потебней [122, с. 61] и затем получили развитие в работах А.А. Шахматова, Л.В. Щербы, А.М. Пешковского [205, с. 427–429; 214, с. 64–66; 119, с. 76]. В американской

<<< < Предыдущая 1 2 3 4 5 67 / 207 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 > Следующая >>>

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]