Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Языковые средства имплементации мотива аутопоэтический аспект (на материале творчества Джона Фаулза). Монография
.pdf
3.3. Реэтимологизация как способ выявления аутопоэтического потенциала
«морское» – символическое измерение к изгнанничеству Дэна и его
поиску «утраченного домена» (lost domain) не только как реального
уединенного места (ферма Торнкум), но и как уединенного пространства в творчестве (создание автобиографического романа), сближая
его с Одиссеем, путь которого Фаулз в эссе «Острова» (1978) метафорически соотносит с путем истинного художника: «Настоящий
Улисс…
это каждый художник, который отправляется в путешествие
по неведомому миру Бессознательного и знает, что ему придется
непременно “поднять перчатку”, брошенную ему прибрежными скалами, чудовищами, сиренами…» (Кротовые норы: 512). Более того,
морское «колено Даново» во многих библейских и апокрифических источниках описывается преимущественно как племя языческое (Книга Судей 18: 30), что находит отражение
в атеизме Дэна и не противоречит
его глубинной связи с древней кельтской традицией, также оставившей
след в его имени.
Связь имени Дан с водной стихией через этноним Denyen имеет
аналогии в кельтском ареале, что заслуживает нашего особого внимания. В данном случае речь идет об иконическом сближении антропонима Дэн /
Дан (Dan) и имени языческой кельтской богини речных вод
Дану (Danu) (ср. названия рек Дунай, Днестр, Днепр, Дон), которое
возводится к протоиндоевропейскому корню *dānu “текущая вода”
[285, с. 181; 286, с. 175] и совпадает с именем индуистской богини
первозданных вод Дану, олицетворявшей первоначало мира, чистую
потенциальность и принцип рождения / творения [251, с. 26, 57].
Важно отметить, что кельтская
Дану также ассоциировалась с плодородием Земли (возможно, она была аналогом греческой Деметры) и
считалась в ирландской мифологии матерью-прародительницей легендарных богов-героев, так называемого «племени богини Дану» (Tuatha
Dé Danann), четвертого мифического племени, правившего Ирландией, являющегося основным действующим лицом мифологического
цикла ирландских саг и известного своей красотой, знанием ремесел,
художественной одаренностью и магическими способностями. После
поражения, которое «туаты» потерпели от новых завоевателей Ирландии – Сыновей Миля, местом обитания «племени богини Дану» становится Сид (Sídhe), «оборотная сторона» Ирландии, Другой Мир, кото-
рый может локализоваться как «за морем», так и в пределах страны – в
волшебных холмах. Примечательно также, что в связи
с новым местом
131
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
обитания (Сид) в «туатах» начинают видеть силы Земли, ведающие
плодородием и водой, что максимально сближает их с «духами места»
(духи холмов, источников, священных рощ и т. д.) и духами предков в
друидической традиции.
Таким образом, антропоним Дэн (Dan), выбранный Фаулзом для
главного героя романа, через иконическую близость к имени кельтской
богини Дану связывает его с «утраченным доменом» – уединенной
фермой Торнкум – на глубинном уровне мифа. Торнкум, цель пути
Дэна, подобно Сиду, является нам прежде всего как живая природная
сущность, место, одухотворенное незримым, но ощутимым присутствием предков и таинственных сил Земли: «…it had some mysterious
warmth, some inner life, some grace that we lacked at the Vicarage […] …
and living close to animals, the earth, to the tangible…» (курсив наш. –
А.
Т.) (DM: 389). Как и в природном мире друидов, особое место в
Торнкуме принадлежит деревьям, которые метафорически отождествляются с патриархами рода и представляют собой обитель душ прежних хозяев фермы, неподвластную современному праву собственности: «… he despised the notion of the possession of the old trees. They were
far more a noble congregation of arboreal patriarchs, a little where the ancient upright soul of Old Mr Reed had gone. Half a dozen times during his
ownership of Thorncombe sharp-eyed tree-fellers had knocked on the door
and made an offer for the timber there, and Dan had evolved a reply. They
don’t belong to me, he’d say; they belong to themselves» (курсив наш. –
А.Т.) (DM: 455, 456).
Также по аналогии с богиней-матерью
Дану и ее потомками, населявшими Сид и представленными в основном женскими образами,
Торнкуму свойственны особая женственность и отчетливо выраженное материнское начало. С одной стороны, близость Дэна и уединенного места метафоризируется как брак, основанный на привязанности
к климату и ландшафту Девона: «Yet in a way this attachment to a cli-
mate, a landscape, was the only decent marriage he had ever made, and had
perhaps been the deepest reason he had returned here… – that is, the
knowledge he would never make a satisfactory marriage anywhere else»
(курсив наш. – А.Т.) (DM: 457).
С другой стороны, «утраченный до-
мен» через метафоризацию свойственных ему погодных явлений
(прежде всего дождя) сближается с образом материнской утробы,
матрицы, чистой потенциальности, которая виртуально – через вооб-
132
3.3. Реэтимологизация как способ выявления аутопоэтического потенциала
ражение героя – расширяет уединенное пространство Торнкума практически до бесконечности, соединяет в себе плодоносящие силы земли
и воды и позволяет Дэну после предсказуемости вечно солнечной Калифорнии и работы голливудского сценариста соприкоснуться со слу-
чайностью, чреватой зыбкой тайной и подлинным творчеством:
«… finally home from the stale paradise of California’s eternal smogfiltered sun to a much tenderer, if damper, matrix. Such weather… it somehow cocooned, enwombed, always set one dreaming of all the places…one
couldn’t go to; … even in earliest childhood one knew it was necessary –
necessary not only in the sense that it bred the miraculous early springs…,
but necessary also in a far profounder sense. Life was more enjoyable so,
with each day’s weather always a throw of the dice, a hazard…» (курсив
наш
. – А.Т.) (DM: 456). Также эта «дождливая матрица», пронизывающая Торнкум и всех, кто в нем находится, в рамках развернутой метафоры становится воплощением истинной сути английской условности
и традиционности в речи и поведении; в отличие от простоты и прямолинейности общения, свойственных американцам, «психологический
кокон из туч и дождя», разделяющий Дэна
и Джейн, одновременно порождает ощущение загадки, непредсказуемых возможностей развития
взаимоотношений, подобных появлению чудесной бабочки: «… so this
shrouding use of psychological cloud and rain, of conventionality of speech
and reaction and attitude, in denying the inner landscapes, suggested them,
invited their future exploration; instituted an unknown quantity, a mystery,
in even the simplest exchange. And just as he had dimly known as a small
boy that cocooning winter weather like this was necessary, so… was the
opacity in present behaviour; that too always required its victims to believe
in its intrinsic fertility, to gamble on an imago to come, clearer weather
ahead» (курсив наш. – А.Т.) (DM: 459–460).
Стремление героя вернуться к кельтским корням Девона и Торнкума аутопоэтически предопределено и частичным фонетическим совпадением антропонима Дэн (Dan) с
названием привилегированной социальной группы, существовавшей в средневековой Ирландии, – Aés
Dána («одаренные / искусные люди» от гал. dán “дар”), появление которой мифологическая традиция связывает с приходом в страну уже
упоминавшихся «племен богини Дану». Особое место в этой группе
ирландской «интеллигенции» наряду с судьями, врачами, арфистами и
искусными ремесленниками принадлежало профессиональным поэтам,
133
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
так называемым филидам, хранителям традиционных знаний о происхождении и истории рода и места, где он обитает, которые передавались из поколения в поколение в форме устных поэм [282, с. 6]. В филидах также видят последователей друидов, медиаторов, соединявших
свет и тьму мироздания, носителей сакрального Знания, с помощью
которого они могли проникать
в прошлое и будущее и постигать Истину [64, с. 26–28]. На наш взгляд, фонетическое сходство антропонима, выбранного Фаулзом для своего героя, с именем Aés Dána наделяет
образ Дэниела Мартина и его связь с мотивом уединенного места
специфическими смыслами, имеющими для автора первостепенное
значение. Творческая одаренность Дэна-писателя, сближающая его с
ирландскими потомками
мифической Дану (которые, в свою очередь,
были очень близки к «аристоям» в фаулзовском понимании),
становится залогом его преображения, постижения и принятия мудрости «целостного видения» (whole sight), доступного лишь магу«аристою» и соединяющего свет и тень бытия в вечной борьбе противоположностей. Эта духовная трансформация героя осуществляется в романе как
через любовь к женщине, являющей собой квинтэссенцию тайны, так и через стремление Дэна вернуться в Торнкум,
пространство, которое – через свое одухотворенное прошлое и единство с природой – помогает ему вновь обрести утерянную целостность своего «Я» и определить свое место в череде сменяющих друг
друга поколений. По сути дела, приняв решение написать автобиографический роман, Дэн, подобно филиду, хочет в уединении осмыслить, сохранить и передать потомкам через магически-действенное
слово историю своей родины, самого себя, своего поколения и безысходности его тривиально-механистического существования, лишенного корней и высшего сакрального смысла: «… a corollary and over-
whelming longing for the peace and solitude of Thorncombe. Retreat, to
lick wounds, to discover what had gone wrong, not only with Daniel Martin, but his generation, age, century; … the futility, the ubiquitious addic-
tion to wrong ends… All the thoughtless effort, attachment to trivia, which
was really a sloth… Perhaps this always attacked writers worst. Other men
could take refuge… in the organization they were part of; share the guilt
of the futility, the tedium of the treadmill…» (курсив наш. –
А.Т.)
(DM: 643).
134
3.4. Семиотическая структура мифопоэтического пространства
Таким образом, имя собственное личное, обладая бытийным компонентом значения и являясь важной частью «внутреннего языка»
писателя, выступает как изначально мотивированный знак, актуализирующий свой аутопоэтический потенциал в художественном тексте
за счет реэтимологизации. Включенность антропонима в процесс
языковой имплементации мотива уединенного места позволяет ему
наиболее полно реализовать свое образное и смысловое
тывание» и становится важным моментом в процессе формирования
эстетического целого героя, подтверждая наблюдения О.М. Фрейденберг: «Значимость, выраженная в имени персонажа и, следовательно, в его метафорической сущности, развертывается в действие,
составляющее мотив: герой делает только то, что семантически сам
означает» [197, с. 223].
«Самораскрытие» имен уединенного места и имен
героев в фаулзовской прозе, на наш взгляд, наиболее убедительно иллюстрирует гипотезу об аутопоэтической природе исследуемого мотива. Однако помимо рассмотрения имен интересные результаты дает
также анализ семиотических структурных признаков мифопоэтического пространства уединенного места в их индивидуальной, присущей
именно «внутреннему языку» Фаулза специфике.
«саморазвер-
связанных с ним
3.4. СЕМИОТИЧЕСКАЯ СТРУКТУРА
МИФОПОЭТИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА
УЕДИНЕННОГО МЕСТА В ПРОЗЕ И ПОЭЗИИ
ДЖ. ФАУЛЗА
3.4.1. ОППОЗИЦИЯ «КОСМОС – ХАОС»
Возникновение и упорядочивание мира в большинстве космогонических мифов связано прежде всего с введением основных бинарных
оппозиций: свет – тьма, небо – земля и т. п. [293, т. 2, с. 7]. Создание
художественного текста так же, как и творение мира, подразумевает
особое структурирование его художественного пространственновременного континуума, особенности которого могут быть описаны
путем выявления базовых
уединенного места в творчестве Джона Фаулза, который возрождает
древнее одухотворенное пространство-время и одновременно пред-
противопоставлений. В случае с мотивом
135
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
ставляет собой очень важную для писателя, глубоко личную интерпретацию этого архетипического образа, выявление бинарных оппозиций
позволит нам проанализировать индивидуальные признаки творимого
Фаулзом уединенного пространства. Ниже внимание будет уделено
следующим ключевым оппозициям: «космос – хаос», «свет – тьма».
Оппозиция «космос – хаос» является одной из основных в процессе
творения мира, рассматриваемого во многих мифологических
системах
как рождение целостной, организованной в соответствии с определенным законом вселенной из состояния бесформенности, бесконечности
во времени и пространстве, смешанности всех элементов [292, т.2, с. 9,
580, 581]. В наиболее детально разработанном виде это противопоставление обнаруживается в античной мифологической, затем философской традициях, где мир, он же космос (от греч. κόσμος “порядок
,
приведение в порядок, устроение” и “хорошо, красиво устроенное”),
мыслится как возникший из противостоящего ему хаоса (от греч. χάος,
от корня cha-, отсюда cháskō, chaínō “зиять, разверзать пасть”; соответственно хаос означает прежде всего “зев”, “зияние”, “пропасть, бездна”). При этом для мира-космоса характерны упорядоченность, подчиненность общему принципу,
членимость пространства и времени, на
основе которой выделяются элементы и вещи, а также эстетическая
отмеченность, «украшенность». Так, для Гераклита космос «един, гармоничен, пластичен, прекрасен и из разнообразия создается прекраснейшая гармония», а для Платона «космос – прекраснейшая из возникших вещей» (Цит. по [292, т. 2, с. 10]).
Как отмечалось выше, уединенному месту в
текстах Фаулза присущи функции сакрального «центра», где становится возможным преображение героя. Уже сама определенность положения творимого
пространства в вертикальной и горизонтальной развертках, его отделенность границей от профанной периферии позволяют нам видеть в
нем образ именно космоса, гармонично сочетающего в себе все основные первоэлементы. Описания уединенного места
всегда содержат упоминания солнца (sun) [огонь], неба (sky) [воздух], моря, ручья (sea,
stream) [вода] и камней и почвы (stone, earth, ground) [земля], воспроизводя по преимуществу лексемы, объединенные криптотипом /s/ – /st/.
Напомним лишь один пример, уже проанализированный в разделе 2.6:
«On the far side a huge chasm plunged down two thousand feet of shadowy
air. The westering sun was still just above the horizon…We seemed to
136
3.4. Семиотическая структура мифопоэтического пространства
stand immeasurably high, where land and substance drew up to a narrow
zenith… Below, for a hundred miles…, there were other mountains, valleys,
plains, islands, seas… There were deep-blue eastern shadows and lilac
western slopes; …Tanagra-coloured earth; the distant sea dreaming, smoky,
milky, calm as old blue glass. With a splendid classical simplicity someone
had formed in small stones, just beyond the cairn, the letters ΦΩΣ – ‘light’»
(курсив наш. – А.Т.) (Mag: 258).
Космичность греческого пейзажа: Спетсаи и Фраксос.
Стихотворение «Аполлон»
Максимальная степень гармонии элементов была связана для Фаулза прежде всего с греческим пейзажем. Несколько лет, проведенных
на острове Спетсаи в начале 1950-х гг., не только оставили свой след в
дневниковых записях будущего романиста (многие из которых позже
послужили материалом для создания «Волхва») и в его поэтических
опытах, но и навсегда привязали писателя к этой стране, куда он много
раз возвращался вместе со своей женой Элизабет. Наполненная солнечным светом, чистой синевой моря и неба первозданная островная
Греция стала своего рода идеальным первообразом уединенного места,
которое Фаулз воссоздавал в
своих романах по образцу космоса греческой природы, совершенного в своей красоте и практически не поддающегося выражению словом. «Совершенный» (perfect), «безупречный»
(flawless), «прекрасный» (beautiful) – эпитеты, наиболее часто встречающиеся в описаниях реального острова Спетсаи («Дневники. Том 1») и
вымышленного острова Фраксос («Волхв»): «And this bright perfect
landscape… I a lizard in the sun» (Journals I: 168); «This perfect country
and climate… This flawless natural world is small… (Journals I: 172);
«Phraxos was beautiful. There was no other adjective; it was not just pretty,
picturesque, charming – it was simply and effortlessly beautiful» (курсив
наш. – А.Т.) (Mag: 50).
Ощущение эйфории и зачарованности, одинокого неподвижного
вневременного парения в чистой гармонии первоэлементов – самое
сильное впечатление писателя от природы Спетсаи: «Certainly I have
never seen so beautiful a landscape; a compound of gloriously blue sky,
brilliant sunlight, miles of rock and pine, and the sea. All the elements, at
such a pitch of purity that I was spellbound. […] I was suspended in bright
air, timeless, motionless, floating on a sublime synthesis of elements» (кур-
137
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
сив наш. – А.Т.) (Journals I: 152). Одна из первых попыток Фаулза –
помимо дневника – передать это необыкновенное мгновение в творчестве – стихотворение «Аполлон» («Apollo») (1951–1952), опубликованное в его первом и единственном поэтическом сборнике в 1973 г.
Ниже мы приводим текст стихотворения полностью.
the stones the pines
the shadow of pines
on the singing stones
gurgle of stones
turned in the sun
by the silent water
the water like glass
pale glass
the sun on the water
the stones in the water
the pines and the stones
the salt stones singing
and the sea singing
and the pines and the sun
singing
a yellow sea-poppy
sun and shingle
sea and silence
shrike screams
I come
Apollo
Образ уединенного острова в «Аполлоне» рождается как гармоничное слияние и взаимопроникновение всех стихий, «верха» (солнце
и тянущиеся к нему сосны) и «низа» (вода и камни): тень сосен падает
на камни («the shadow of pines / on… stones»), камни переворачиваются
морской волной, отражающей солнце и сосны («turned in the sun/by the
silent water»; «the sun on the water / the stones in the water / the pines and
the stones»), и весь воссозданный космос пронизан музыкой
природного хора («the salt stones singing / and the sea singing…») и одновременно
тишиной (sea and silence). Такое текучее «срастворение» элементов
подчеркивается полным отсутствием знаков препинания и формально
выделенных предложений, а также наличием лексических повторов,
синтаксического параллелизма («the salt stones singing / and the sea
138
3.4. Семиотическая структура мифопоэтического пространства
singing / and the sun and the pines singing») и обилием аллитераций,
вновь возникающих преимущественно на основе лексем, объединенных криптотипом /s/ – /st/ (singing stones; salt stones; sea singing; sun
singing; silent, silence).
«Элементность» описываемого пространства особенно отчетливо
ощущается в противопоставленности первых пяти строф, не содержащих ни одного глагола (только причастия turned и singing), последней
строфе, в которой крик птицы сорокопута и приход Аполлона являются единственными активными действиями, совершаемыми на уединенном острове (shrike screams / I come). Присутствие имени в заглавии
(«Apollo») и появление бога
в последней строке стихотворения (силь-
ные позиции начала и конца, «окольцовывающие» описание острова)
позволяют видеть в фаулзовском Аполлоне блюстителя космической
гармонии и в то же время бога искусства и вдохновения, образ творца, –
с которым Фаулз, автор текста, себя практически отождествляет
(I come), – пытающегося в уединении острова создать новую художественную
гармонию (например, само стихотворение «Аполлон») на
основе гармонии природной, не теряя «космичности» / целостности
восприятия (этот принцип получит позже в «Дэниеле Мартине» название «whole sight» “целостное видение”, свойственное истинному ари-
стою). Такое прочтение тем не менее не исключает и других возможных трактовок. Помня о том, что согласно легенде Аполлон появился
на свет на плавучем острове Астерия, строку «I come» можно рассматривать именно как момент рождения бога искусства, воплощенного
творческого начала из космической гармонии элементов. Удивительная целостность природного мира уединенного острова порождает художественное совершенство, являясь его естественной первопричиной.
Похожие размышления Фаулза о феномене Древней Греции мы обнаруживаем в его
дневниковых записях. По мнению писателя, именно
греческая природа с ее простотой и божественным совершенством была источником античной философской мысли и классического искусства, исполненных мудрости, красоты и одновременно детской непосредственности: «Возможно, Древняя Греция – всего лишь результат
воздействия пейзажа и света на чувствительных людей. Это объяснило
бы свойственную им
мудрость, красоту и ребячливость; … красота в
природе повсюду, простодушие пейзажей, чистота, которая усиливает
139
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
подобную ей чистоту и простоту; что до ребячливости, то ведь такая
красота не человеческая, не практическая… и разум, взращенный в
таком раю, сам становится его копией…» (Дневники: 212, 213) (перевод В.И. Бернацкой).
Иконичность наполнения природного космоса
Мифопоэтическое пространство всегда создается заполняющими
его элементами. В рамках мотива уединенного места природный космос также возникает не только как гармоничное сочетание стихий, но
и как естественное вместилище растений, птиц и животных, без которых существование данного пространства для Фаулза немыслимо.
Описания островов, долин, лесных полян, садов, уединенных ферм и
горных вершин в романах и дневниках писателя всегда включают
длинные ряды имен растений, упоминания названий птиц и особенностей их голосов. Приведем здесь лишь некоторые примеры, перечень
которых может быть продолжен: «It was too steep, and the
undergrowth… was too dense to see through. Small pink heads of wild
gladioli flopped out of the shadows, and some warbler in the thickest of the
bushes reeled out a resonant, stuttering song. It must have been singing only
a few feet from me, with a sobbing intensity, like a nightingale, but much
more brokenly» (Mag: 70); «The ground about him was studded gold and
pale yellow with celandines and primroses and banked by the bridal white of
densely blossoming sloe; where jubilantly green-tipped elders shaded the
mossy banks of the little brook he had drunk from were clusters of moschatel
and woodsorrel, most delicate of English spring flowers. Higher up the slope
he saw the white heads of anemones, and beyond them deep green drifts of
bluebell leaves. A distant woodpecker drummed in the branches of some high
tree, and bullfinches whistled quietly over his head; newly arrived chiffchaffs
and willow-warblers sang in every bush and treetop» (FLW: 71, 72); «The
two ravens’ calls became more frequent and I saw them attacking a red-tailed
hawk…that had encroached on their territory. Though the Americans term the
bird a hawk, it is in fact a mere racial variant of the English buzzard, indeed
indistinguishable at a distance, just as the mobbing behavior was indistinguishable from similar scenes in any South Devon sky; which took me back
to Thorncombe, my past there and my present, and the impossibility of weaving Jenny into any lasting future» (DM: 370).
140
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]