Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Языковые средства имплементации мотива аутопоэтический аспект (на материале творчества Джона Фаулза). Монография
.pdf
3.1. Мотив уединенного места в творчестве Фаулза
в хаотичный мир Лондона и Лос-Анджелеса с тем, чтобы, завершая
путь, вернуться в свой уединенный «потерянный рай» и обрести утраченное единство с миром и самим собой. По крайней мере, такой финал задумывался Фаулзом первоначально, но в процесс его воплощения вмешался Случай, оставивший возвращение героя возможным, но
незавершенным
: «I had meant to end it at Thorncombe, but the final meeting with Jenny went badly; they walked on the Heath, she left him at Kenwood; I left him staring at Rembrandt and whole sight» (Journals II: 200).
Лишь в «Мэгготе» долгий путь, приводящий Бартоломью от лондонской «периферии» к уединенной лесной поляне в Девоншире, доводится Фаулзом до логического завершения: герой таинственно исчезает из
романа, окончательно сливаясь с трансцендентным и становясь свободным творцом собственной судьбы.
Функции центра, присущие уединенному месту, удостоверяются и
композиционным построением фаулзовских произведений
, при этом
мы допускаем, что особенности синтактики мотива в значительной
мере предопределены его аутопоэтической природой. Фрагменты или
целые главы, связанные с интересующим нас мотивом, чаще всего занимают сильные позиции текста – в частности, начало и конец, которым традиционно придается особое значение как при обыкновенном
чтении, так и в целенаправленном
процессе интерпретации [83, с. 119–
125; с. 90, с. 424; 91, с. 86–89]. Примером такой незавершенной кольцевой структуры является «Дэниел Мартин». Первая глава «Жатва»
(«The Harvest»), описывающая детские воспоминания Дэниела о сборе
урожая в Девоне, содержит все основные структурные элементы мотива уединенного места и эксплицитно выраженные связанные с ними
смыслы, с самого начала определяющие путь героя и
его цель: «He is
alone among the highest beeches, over the stooked and now empty field, the
marly combe… He sits with his back to a beech-trunk, staring down through
the foliage at the field. Without past or future, purged of tenses; collecting
this day, pregnant with being. Unharvested, yet one with this land… Inscru-
table innocent, already in exile» (курсив наш. – А.Т.) (DM: 16). Как уже
отмечалось выше, Фаулз планировал в последней главе вернуть героя в
Торнкум и замкнуть таким образом пройденный им путь, но в ходе
работы над финалом отказался от этого достаточно классического решения, которому, возможно, не хватало
тайны, случайности и внут-
реннего напряжения.
111
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
Чаще всего описания уединенного места обнаруживаются непосредственно в середине физического, визуально явленного читателю
пространства текста, хотя благодаря значительному объему романов,
это не всегда заметно с первого прочтения. Наиболее очевидно центральное положение острова Фраксос и происходящей на нем «игры в
бога» в «Волхве»: помимо разбивки на главы от 1 до 78, Фаулзом
дополнительно вводится деление на три части с предпосланными им эпиграфами, при этом ко второй части (главы с 10 по 68; соответственно
девять глав «до» и одиннадцать «после», образующих почти симметричную «рамку») относятся события на вилле Бурани вплоть до отъезда Николаса из Греции. В «Женщине французского лейтенанта» сцена
объяснения
Чарльза и Сары, происходящая в уединенном месте Андерклифа, занимает конец главы 31 (всего глав 61). В «Дэниеле Мартине» главы, посвященные уединенным местам и часто носящие их
имена («Sacred Combe», «Tsankawi», «Phillida», «Thorncombe», «The
Orchard of the Blessed») также тяготеют к центру текста и, кроме того,
друг к другу: между «Священной долиной» и «Тсанкави» разрыв две
главы, между «Тсанкави» и «Филлидой» –
одна, остальные следуют
друг за другом. Другие главы, связанные с изучаемым мотивом
(«Kitchener’s Island», «The End of the World», «The Bitch»), располагаются ближе к концу.
Еще одна сильная позиция, часто занимаемая описаниями уединенного места, – это так называемый «текст в тексте», обладающий
свойствами цельности и связности и имеющий своим референтом обрамляющий его текст. Такими примерами может служить
рассказпритча Кончиса о далекой ферме Сейдварре на севере Норвегии, где
он впервые приблизился к тайне реальности, неподвластной рацио,
встретившись с полуслепым неистовым Хенриком Нюгором; или сказка-притча «Принц и волшебник», в которой присутствуют волшебные
острова, обнаруженная Николасом после окончания «игры в бога» и
символически суммирующая смысл произошедшего на
Фраксосе.
Данные «тексты в тексте» характеризуются максимальной степенью
семиотичности и исключительно важны для понимания смысла всего
текста романа. Кроме того, они способствуют некоему структурному
«самоуглублению» мотива уединенного места по «принципу китайской шкатулки» – вложенных друг в друга пространств: остров
Фраксос → вилла Бурани → (1) ферма Сейдварре (текст в тексте);
112
3.1. Мотив уединенного места в творчестве Фаулза
(2) волшебные острова (текст в тексте). Такой же эффект можно
отметить и в других романах вне связи с проблемой «текст в тексте»:
сад → дом → подвал («Коллекционер»); Андерклиф → уединенная
поляна в скалах («Женщина французского лейтенанта»); Девоншир →
поляна в лесу → пещера («Мэггот»).
Подобное членение также может быть соотнесено
с принципом
ступенчатой сакральности, действующим в горизонтальной плоскости
мифопоэтического пространства по схеме: своя страна → город → его
центр → храм → алтарь → жертва, из частей которых возникает новый
Космос [176, с. 74]. В нашем случае выделение «подпространств» в
рамках мотива уединенного места в конкретном произведении подчиняется принципу «более уединенное / изолированное
– более близкое к
центру / сакральное», что подтверждается на материале упомянутых
романов. Именно подвал является катализатором духовной метаморфозы Миранды: «I think and think down here. I understand things I ha-
ven’t really thought about before»; «I’m growing up so quickly down here.
Like a mushroom…» (курсив наш. – А.Т.) (C: 142, 156). Он же становит-
ся своего рода «алтарем», на котором девушка приносится в жертву
слепому инстинкту обладания и умирает. Именно на уединенной поляне в скалах Чарльз узнает историю Сары и, потрясенный, ощущает
близость той пропасти, ради которой он пожертвует своим нынешним
существованием и положением: «… he felt unbearably touched;
disturbed; beset by a maze of cross-currents and swept away from his safe
anchorage of judicial, and judicious, sympathy. … his heart beating, as if he
had just stepped from the brink of the bluff» (FLW: 172). Примечательно,
что в момент рассказа он сидит на камне, напоминающем алтарь («a
great flat-topped block of flint against the tree’s stem, making a rustic
throne that commanded a magnificent view of the tree tops below…») и
находящемся рядом с терновником, что символически предвосхищает
те испытания, которые ему предстоят: «She offered the flint seat beneath
the little thorn tree. ‘I am sure that is your chair’» (FLW: 163).
Таким образом, архетипический мотив уединенного места является
одним из ключевых элементов, обеспечивающих целостность творчества Фаулза. Образ уединенного природного пространства представлен
своими вариантами во всех значительных произведениях писателя и
тесно связан с мотивом поиска, концепцией «целостного видения»
(whole sight), основанной на философских взглядах Гераклита Эфес-
113
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
ского, и мифопоэтической спациальной семантикой, в контексте которой уединенное место наделяется функциями сакрального центра. Теперь, переходя непосредственно к рассмотрению специфики аутопоэтических языковых техник имплементации мотива, попытаемся
показать, как реэтимологизация имени помогает аутопоэтическому
«самопроявлению» мифопоэтической концепции пространства в произведениях Фаулза.
3.2. РЕЭТИМОЛОГИЗАЦИЯ КАК СПОСОБ ВЫЯВЛЕНИЯ
АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ СПЕЦИФИКИ ИМЕН,
НАЗЫВАЮЩИХ УЕДИНЕННОЕ МЕСТО
Сакральная «центральность» уединенного места может быть выявлена через анализ особенностей его номинации. Особенности выбора
существующих лексем, а также топонимов, созданных Фаулзом, и взаимосвязи, возникающие между ними, подтверждают гипотезу об аутопоэтической природе мотива уединенного места. «Именование выступает как первый творческий импульс “внутреннего человека” [191,
с. 132] и является неотъемлемой частью
В случае с Фаулзом, перефразируя слова С.Н. Булгакова «Имя есть
идея человека», мы можем утверждать, что имя есть идея места.
“внутреннего языка” писателя.
Сейдварре (Seidvarre) и Фраксос (Phraxos) («Волхв»)
В предыдущей главе мы отмечали тот факт, что в вертикальной
развертке пространство уединенного места достаточно часто тяготеет к
«верху». Многие фаулзовские описания
лишь некоторые примеры, ряд которых можно продолжить: «Immedi-
ately to the west of the bay with the cottages the ground rose steeply into a
little cliff that ran inland some hundreds of yards… as if it was some fortifi-
cation for the solitary villa that lay on the headland beyond» (курсив наш. –
А.Т.) (Mag: 67); «She led him on… to her ‘real secret place’, which was out
of the wood and through a patch of high bracken and gorse at the top of the
farm combe… though it was too steep for the plough, useless land» (курсив
наш. – А.Т.) (DM: 407); «Jenny and I arrived at Tsankawi… […] We
walked hand-in-hand up the first slope to where a huge rock platform, a
kind of natural apron stage, jutted out from the first low cliff. […] We went
114
следуют этой традиции. Вот
3.2. Реэтимологизация как способ выявления аутопоэтической специфики имен
on up a slope to the second brick-coloured tier of cliffs…» (курсив наш. –
А.Т.) (DM: 365, 366).
Эта непосредственно-пространственная близость к «верху» иногда
дублируется в имени места, что дополнительно усиливает его связь с
сакральным. В качестве примера можно привести название норвежской фермы Сейдварре из притчи Кончиса («Волхв»); изложение его
этимологии предваряет историю о безумном полуслепом отшельникеянсенисте Хенрике Нюгоре, который
живет в полном уединении на
высоком мысе (promontory) в ожидании встречи со своим карающим
Богом, являющимся в виде огненного столпа: «And he then explained
that the farm took its name from the point of land. That Seidevarre was a
Lapp name, and meant “hill of the holy stone”, the dolmen. The spit had
once been a holy place for the Polmak Lapps… But even they had only superseded far earlier cultures» (Mag: 300). Экспликация смысла названия
с особым акцентом на древнем, дохристианском характере святилища
в виде дольмена позволяет Фаулзу создать исходную точку для дальнейшего сюжетного развертывания притчи и мотивировать основные
характеристики отшельника и его поведения: слепота Хенрика в сочетании с его «сакральной одержимостью» вплоть до ярости берсерка
(в одном из эпизодов он бросается с топором на Кончиса, пытавшегося
осмотреть его невидящие глаза, – «a berserk about to enter battle») отчетливо напоминают об обрядах перехода, а также посвящения воинов,
всегда связывавшихся с состоянием временной слепоты и «обжигающего» безумия на пути к духовному прозрению [215, с. 53, 222]. Именно около дольмена, на самом краю мыса Сейдварре, Хенрик, охваченный магически-религиозным «жаром», встречается с только ему
видимым Богом в образе огненного столпа (a pillar of fire) и становится
для Кончиса воплощением тайны живой реальности, не объяснимой
ни современной наукой ХХ века, ни
современной религией: «In a flash,
as of lightning, all our classifications and derivations, our aetiologies, suddenly appeared to me like a thin net. […] The net was nothing, reality burst
through it. Perhaps something telepathic passed between Henrik and myself.
I do not know. That simple phrase, I do not know, was my own pillar of fire.
For me, too, it revealed a world beyond that in which I lived… For me too
a profound mystery. For me too a sense of the vanity of so many things our
age considers important» (Mag: 309).
115
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
Сакральная «центральность» уединенного места в романе «Волхв»
кодируется и в имени греческого острова, где происходит «игра в бога», – Фраксос (Phraxos). По версии самого Фаулза, которую он изла-
гает в кратком предисловии к греческим стихотворениям из своего
первого изданного поэтического сборника, название Phraxos этимологизируется как «огороженный (забором)» остров (от греч
. φράζω “закрывать”): «Эти стихи были написаны, когда я жил на острове Спетсаи, который стал островом «Фраксос» («огороженным» (fenced)
островом) в «Волхве» (Poems: 2) (перевод наш. – А.Т.). Уже этот вариант этимологии вызывает прямые ассоциации с индоевропейской мо-
(h)
(h) –
erd
делью мира как огороженного пространства (и.-е. g
“огорожен-
ное пространство”) и ее англосаксонской версией (ср. др.-англ. geard
букв. “ограда”, использовавшееся впоследствии для обозначения мира
в целом) и усиливает уединенную замкнутость островного мира, подчеркивая важность границы, отделяющей профанную периферию от
сакрального центра и создающей пространство, где становится возможным посвящение в тайны бытия. «Центральный» характер этого
огороженного
пространства выявляется и через значение греч. φράζος
англ. “ash”; рус. “ясень; зола, пепел”, соотносящего имя острова со
священным деревом скандинавской мифологии – ясенем Иггдрасиль,
центром и моделью мира как в вертикальной, так и в горизонтальной
проекциях, и одновременно древом познания, на котором происходит
инициация бога Одина, обретающего мудрость и руны через самораспятие. Такая идентификация острова – через имя – с мировым древом,
открывающим посвященному языческое тайное знание (руны), по существу аутопоэтически моделирует мучительную «инициацию» Николаса (добровольную, как и распятие Одина), приближающегося к постижению тайны любви и свободы через рассказанные и разыгранные
в форме «масок» притчи. Последние можно рассматривать как некие
руны», символические знаки, сплетаемые магом Кончисом в не напи-
«
санный, а «проговоренный», разыгранный и прожитый «роман», глубинно близкий устной друидической традиции, в которой слову принадлежала ключевая роль в процессе сохранения и передачи знания,
мудрости.
116
3.2. Реэтимологизация как способ выявления аутопоэтической специфики имен
Группа ‘dell’, ‘combe’, ‘ravine’ («Женщина французского
лейтенанта», «Туча», «Дэниел Мартин», «Мэггот»)
Однако несмотря на «срединность» и устремленность уединенного
места к небу и солнцу, очень часто лексемы, используемые для его номинации, связаны с семантикой «низа», в частности, мы имеем в виду
такие примеры как dell («Женщина французского лейтенанта», «Туча»), combe («Дэниел Мартин») с
вариацией cwm («Мэггот») и ravine
(«Мэггот»). Все упомянутые лексемы предполагают достаточно значительное понижение рельефа: ср. combe – “deep hollow, valley” [287];
“глубокая впадина, лощина” [294, т. 1, с. 455]; dell – “a small retired val-
ley; a ravine” (Webster’s Revised Unabridged Dictionary); “1) лощина;
2) уст. глубокая впадина, выемка” [294, т. 1, с. 539]; ravine – “a deep and
narrow hollow, usually worn by a stream or torrent of water; a gorge; a
mountain cleft” (Webster’s Revised Unabridged Dictionary); “ущелье;
овраг; лощина” [294, т. 3, с. 24] (курсив наш. – А.Т.).
Подобное «углубление
» уединенного места, обусловленное семантикой называющих его слов, вызывает аналогии с концепцией космоса
в западноевропейском ареале, находившей, в частности, свое воплощение в древнем ритуале возрождения мира (лат. mundus) и начала
нового космологического цикла, проводившемся во время римского
праздника ларенталий, а также во время «Столетних игр», на алтареяме (лат.
mundus), располагавшемся в центре римского космоса (см.
подробнее [128, с. 79]). Согласно Э. Эванджелисти, слово mundus в архаической латыни означало «и тот мир (mundus), который над нами, и
тот мир (тоже mundus), который под нами», т. е. весь универсум (Цит.
по [128, с. 80]). Примечательно, что аналогия римской концепции космоса существовала и в кельтском ареале
(кельт. *dubno исходная форма в значении “дно”, “мир”). Таким образом, номинация уединенного
места посредством лексем, связанных с семантикой «низа», аутопоэтически сообщает ему свойства целого мира, рождающегося вновь на
стыке старого и нового временных циклов и соединяющего «низ», «середину» и «верх» в едином образе, что в целом соответствует
сути
преображения героя, находящегося в уединенном месте. Важно также
отметить, что слово combe, широко представленное в «Дэниеле Мартине» и как компонент топонимов и антропонимов (Thorncombe,
Compton; Mr. Luscombe), и самостоятельно (особая роль принадлежит
117
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
ему в составе выражения «sacred combe» “священная долина”, которое
становится в романе символом внутреннего уединения творческой
личности), очень часто встречается в топонимах юго-запада Англии и
особенно графства Девон, где жил Фаулз (ср. Smallacombe, Stad-
discombe, Ilfracombe, Widdecombe, Combe Martin, Branscombe и т. д.).
Образованное от кельтского корня (ср. cwm в валлийском и сum в корнуолльском), combe
становится связующим звеном с древней культурой кельтов, воплощением идеи прародины, истоков, к которым пытается вернуться Дэниел Мартин, вновь обретая ферму Торнкум
(Thorncombe) – итог трудного и тернистого пути, предопределенного
уже самим именем этого места (Thorncombe; thorn “терновник”). От-
метим еще и тот факт, что название графства Девон (Devon), где рас
полагаются и вымышленный Торнкум, и его прототип, деревушка Ипплпен, этимологически восходит к этнониму жившего там когда-то
кельтского племени Dumnonii. Его первый элемент Dumno (от *dubno
“мир, глубина”) вновь возвращает нас к идее уединенного места как
глубинного мира – символа языческих истоков и одновременно внутреннего мира Дэниела Мартина, человека
и писателя, преображение
которого и составляет ядро романа.
Группа ‘cellar’, ‘crypt’, ‘cell’, ‘dungeon’, ‘black hole’
(«Коллекционер»)
Еще одна группа лексем, связанная с семантикой «низа», используется Фаулзом для обозначения одной из самых «углубленных» вариаций уединенного места – подвала в романе «Коллекционер». В этом
случае отдельные слова четко соотносятся с речью определенного персонажа и высвечивают не
только суть самого места, но и экзистенциальную суть коллекционера и его жертвы. Так, в речи Клегга подвал
определяется в основном как cellar (от лат. cellarium “кладовая, чулан”), т. е. непосредственно «подвал, погреб», предназначенный для
хранения провизии, а также для хранения «бабочки»-Миранды – место
как квинтэссенция бездушного «варварского» обладания,
о чем позже
в своем дневнике пишет Миранда: «Everything free and decent in life is
being locked away in filthy little cellars by beastly people who don’t care»
(курсив наш. – А.Т.) (C: 134).
В дневнике Миранды, напротив, подвал представлен целым ком-
плексом имен: «It makes this cell more livable in»; «This crypt-room is so
-
118
3.2. Реэтимологизация как способ выявления аутопоэтической специфики имен
stuffy…»; «This foul little crypt, it’s beginning to grow on me…»; «Like
being in a gale of light after this black hole»; «Nobody who has not lived in
a dungeon could understand…» (C: 130, 117, 125, 247, 163). Для всех
лексем характерна тесная семантическая связь с «низом», несвободой
и смертью: crypt – “склеп; подземная часовня” [294, т. 1, с. 492]; dun-
geon – “подземная темница, тюрьма” [Там же, т. 1, с. 632]; cell – “тюремная камера”; “поэт. могила” [Там же, т. 1, с. 339]; black hole –
“черная дыра”. Однако помимо этой очевидной связи, «овеществлен
-
ной» в ситуации Миранды (подземная камера, становящаяся в итоге
могилой), слова crypt, cell и hole этимологически восходят к общему
индоевропейскому корню *k’el- “прятать, скрывать” [280, с. 28]. Это
еще раз возвращает нас к идее уединения, тайны и сокрытости от мира
как необходимого условия духовного преображения неофита через
символическую смерть, которая часто инсценировалась
в пещере (ср.
первоначальное значение слова crypt “грот, пещера”). Кроме значения
“тюремная камера”, для слова cell в контексте всего романа актуализируются значения “келья” и более позднее “клетка (как часть живого
организма)”, тесно связывающие духовное совершенствование в уединении, подобном монашескому, с неким «органическим» духовным
ростом Миранды, спонтанно развивающимся на
основе подвальной
«клетки» (cell), таящей в себе одновременно смерть прежнего «Я» героини и рождение нового бытия, открытого высшим истинам. Метафорическая номинация подвала как «черной дыры» (black hole) дополнительно подчеркивает необыкновенную энергетическую сгущенность
происходящих в героине изменений. В целом, имена уединенного места в речи Миранды вновь выявляют амбивалентность
его характеристик и неразрывное, подобное гераклитову, таинственное единство
«низа» и «верха», «тьмы» и «света» (ср. crypt, cell, hole, а также этимологически близкое к ним hell “нижний мир, мир мертвых, ад” и лат.
caelum “небо”, англ. celestial “небесный, неземной, божественный” и
нем. hell “светлый”).
Группа ‘domaine’, ‘manoir’, ‘villa’ («Волхв»,
«Башня из черного
дерева»)
Среди лексем, называющих уединенное место, особую роль играет
группа villa, фр. domaine – англ. domain, фр. manoir – англ. manor,
119
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
используемая для номинации поместья / имения / усадьбы, где молодой герой встречает мудрого старика-мага (вилла Бурани и Морис
Кончис в «Волхве» и поместье Котминэ и Генри Бресли в «Башне из
черного дерева»). В этом случае этимология имен уединенного места
всегда предполагает наличие дома и его хозяина / господина: domaine –
“владения, имение” (
от лат. dominus “господин, хозяин, владелец”)
[280, с. 11]; фр. manoir (и производное от него англ. manor) – “усадьба,
дом в поместье, принадлежащий феодалу (lord)” (от ст.-фр. maneir
“проживать, обитать”, от лат. manēre “обитать; оставаться”); villa –
“особняк; загородный дом, вилла” (от лат. vīlla “загородный дом” и
vicus “деревня, группа домов”) [
Там же, с. 75].
Характерно, что Фаулз предпочитает использовать именно французские слова и иногда синтагматически сближает их с латинскими
предшественниками, как в сцене из «Волхва», описывающей Кончиса
на фоне его виллы: «He raised both his arms in his peculiar hieratic way, a
way in which I know now that there was something deliberately, not fortuitously, symbolic. The dark figure on the raised white terrace; legate of the
sun; the most ancient royal power. He appeared, wished to appear, to survey, to bless, to command; dominus and domaine» (Mag: 136). Здесь Кон-
чис предстает перед Николасом как посланник солнца и божественное
воплощение светила на Земле (dominus
использовалось в латыни при
молитвенном обращении к Богу), благословляющий свое «Царство»
(одно из значений domain), подчиняющееся лишь его магической силе.
Одновременно использование латинского слова dominus, часто сопоставляющегося в этимологических штудиях с domus “дом”, подчеркивает особую роль Кончиса по отношению ко всем, кто с ним связан.
Учитывая тот факт,
что «… domus обозначает дом не как постройку,
сооружение, а как символ семьи» [179, с. 280], волхв уже с первых
встреч с Николасом видится нам главой особой «семьи», помогающей в
проведении трансформации-инициации главного героя, которая происходит на вилле (ср. villa и и.-е. weik- “клан”) [280, с. 75]. Именно об этом
сообществе людей, во многом
приближающихся к аристоям в фаулзовском понимании, рассказывает Николасу в одной из последних глав
Лилия де Сейтас, своего рода женская ипостась волхва, языческая Деметра / Церера, обладающая секретом вечного возрождения, истинной
любви и связанной с ней ответственности (Деметра считалась в Греции
покровительницей брака), которые так и остались чужды Николасу,
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]