Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Языковые средства имплементации мотива аутопоэтический аспект (на материале творчества Джона Фаулза). Монография
.pdf
3.2. Реэтимологизация как способ выявления аутопоэтической специфики имен
неспособному принять ценности «семьи» аристоев: «… she was like
Demeter, Ceres, a goddess on her throne; not simply a clever woman of
nearly fifty, in 1953 … but playing a role so deep-rooted in fidelity to concepts I did not understand, to people I could not forgive, that it had almost
ceased to be a role» (Mag: 598). Примечательно также, что последний
«урок» Николасу Эрфе (сам Фаулз объяснял этимологию фамилии
главного героя Urfe своим детским искаженным произношением слова
earth “земля”) звучит из уст женщины, олицетворяющей – через срав-
нение с Деметрой – плодотворящие силы земли в противовес отцунебу; госпожи (лат. domina), а не
господина (лат. dominus). Преимущество богини-матери над богом-отцом, женского начала над мужским ощущается в прозе Фаулза после «Волхва» все более отчетливо:
именно женщина обладает той тайной вечной жизни и любви и является той Музой, без которой невозможна трансформация «неофита»мужчины в подлинного Человека и Творца (ср.
Сара Вудраф в
«Женщине французского лейтенанта», Джейн в «Дэниеле Мартине»,
Ребекка в «Мэгготе»).
Этимологический анализ позволяет увидеть нам в номинации
уединенного места (domaine) и его хозяина (dominus) еще одну инте-
ресную деталь. Согласно гипотезе Я. Фриска, представляющей собой
попытку объединить две версии этимологии слова dominus (dominus
как “укротитель” – от лат.
domāre “укрощать” и dominus как “pater fa-
milias” – от лат. domus “дом”), в основе латинского глагола domāre
лежит значение “связывать” (Цит. по [128, с. 175]. Именно это значе-
ние исключительно важно для понимания эксперимента Кончиса, проходящего в его владениях. Играющий в бога «аристой»-учитель (domi-
nus), полновластный хозяин своего волшебного острова (domaine), не
раз метафорически и аллюзивно отождествляемый с шекспировским
Просперо, прихотливо режиссирует череду испытаний для молодого
«ученика». При этом первостепенную роль в процессе «обучения» играют рассказанные Кончисом притчи, т. е. тексты (от лат. textum “плетеная работа, ткань”), для создания которых изначально важно умение
связывать знаки (слова) в осмысленную последовательность. Творец
как божественный Ткач, сплетающий отдельные нити в ткань повествования и силой связных слов и собственного воображения способный
говорить о свободе и тайне и влиять на жизнь реальных людей, –
такова одна из ипостасей мага Кончиса, в котором исследователи
121
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
видят одно из многочисленных воплощений самого Фаулза-писателя.
Возможность познать и изменить к лучшему современный мир и самого себя через литературное творчество – эта проблема занимала Фаулза
на протяжении всей его жизни, хотя в более поздние годы он порою
был пессимистичен в своей оценке активно-преображающей силы искусства. Тем не
менее Воображение и способность «связывать», создавая новый словесный образ, отражающий целостность противоречивой
реальности, до конца остаются для писателя достоянием истинного
Творца и «аристоя» и даруют ему высшее блаженство – быть хозяином
и почти богом (dominus) своего уединенного владения (domaine), со-
тканного из слов магией Творчества: «Этот конфликт является древнейшим
в искусстве и коренится всегда в душе самого художника:
его можно назвать конфликтом между силой воображения и его использованием. Cui bono? Кто от этого выиграет? Для чего все это?
Что от этого меняется? Эти вопросы преследуют любого творца вымышленных миров, непохожих на его собственный. Истина же заключается в том, что
наибольшую выгоду и наибольшее количество
знаний – благодаря созданию лабиринта, путешествию, открытию
таинственного острова – получает сам строитель лабиринта, путешественник, открыватель островов… то есть сам художник-творец»
(Кротовые норы: 532).
Кроме domaine, для номинации уединенного места – дома Генри
Бресли в поместье Котминэ в «Башне из черного дерева» Фаулз использует еще одно
французское слово manoir “усадьба, дом в поместье”. В данном случае при описании дома художника-отшельника
французское manoir нарочито противопоставляется английскому ma-
nor-house (“замок” в переводе И. Бессмертной) и подчеркивает простоту, основательность и почти человеческую, «теплую» индивидуальность уединенного жилища, больше похожего на старую ферму, чем
претенциозный особняк: «The manoir, islanded and sundrenched in its
clearing among the sea of huge oaks and beeches, was not quite what he had
expected, perhaps because he spoke very little French – hardly knew the
country outside Paris – and had translated the word visually as well as verbally in terms of an English manor-house. In fact it had more the appearance
of a once substantial farm; nothing very aristocratic about the façade… But
the ensemble had charm; old and compact, a warm face of character, a good
solid feel. He had simply anticipated something grander» (ET: 10, 11).
122
3.2. Реэтимологизация как способ выявления аутопоэтической специфики имен
Бретонский manoir, расположенный в самом сердце леса Пемпон,
прототипа легендарного леса Броселианд, где происходит действие
сказаний артуровского цикла и романов Кретьена де Труа, уже одним
своим названием погружает Дэвида Уильямса в реальность, совершенно отличную от оставленной позади стереотипно-аристократичной
«английскости». Мanoir в «Башне черного дерева» становится аутопоэтическим средоточием
всех ключевых смыслов повести, тем зерномименем, из которого вырастают образы и идеи, реализующие заложенные в слове потенции. Этимологически восходящее к индоевропейскому корню *men- “думать”, manoir в контексте повести сополагается
с такими производными омонимичных корней, как лат. mēns “ум”,
англ. mind “ум, рассудок; мышление; память; мнение; намерение,
желание; дух, душа” и англ. mental “умственный, мысленный; психический, душевный”, рус. “мнить”, “мнение”; греч. μνήμη (mneme) “память”, а также Μνημοσυνη (Mnemosyne) “Мнемозина (в греческой
мифологии богиня памяти, дочь Геи и Урана, мать муз)”, греч. Μέντωρ
(Mentor) “наставник, советник (имя наставника Телемаха, сына Одиссея)”, лат. Minerva “Минерва (римский аналог Афины
, богини войны и
мудрости, покровительницы искусств и ремесел)”, лат. monere “напоминать, предупреждать”; греч. μόνος (monos) “один, единственный”.
В независимости от степени генетического родства дериватов они
создают особый семантический ореол французского manoir, который
материализуется в первую очередь в персонажах-обитателях поместья.
Генри Бресли, Творец и мудрый учитель-ментор, резко, почти
воинственно (подобно Афине-Минерве, вселявшейся когда-то в Ментора)
отстаивающий свое мнение в разговоре с Дэвидом, предупреждает молодого художника-абстракциониста об опасностях «башни из черного
дерева», умственно-рассудочного (mind) лабиринта современного ис-
кусства, предающего традицию (т. е. «память») подлинного творчества
(«High treason, that’s all. Mess of scientific pottage. […] Science hasn’t got
a soul. Can’t help itself. Rat in a maze. Ideas. Can’t care»), и одновремен-
но напоминает о
важности человеческой, реальной основы творчества –
любви («Don’t hate, can’t love. Can’t love, can’t paint»). Помощница
Бресли и «переводчица» его эллиптических афоризмов, Диана-Мышь
(Mouse) оказывается Музой (дочь Мнемозины) своего ментора, при
этом ее имя-прозвище подвергается визуальным трансформациям и
приобретает двойной смысл. Бресли видит в девушке источник творче-
123
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
ского вдохновения (MoUSE) и одновременно использует ее (USE) как
источник физического наслаждения, плотски-земного и в то же время
одухотворенного: «The old man hesitated, then reached and took a sheet of
note-paper… all he did was to print in pencil the letter M and then, after a
space, the letters U, S, E. In the space between the M and the U the wrinkled
hand drew, in five or six quick strokes, an O-shaped vulva. Then Breasley
glanced drily back up at David… Almost before David had grasped the
double meaning the piece of paper was crumbled up» (ET: 80). Телесность
и «аморальность» (с обывательской точки зрения) подлинного вдохновения, скрытого в Диане-Музе, приходится испытать и Дэвиду, который жаждет остаться в имении (фр. manoir от лат. manēre
“обитать,
оставаться”), чувствуя, что именно здесь он мог бы не только
постичь, но и прожить истину творчества и любви, обретя свою
настоящую человеческую сущность (фр. manoir иконически сближается
с англ. man “человек”, что ощущается еще в первом описании усадьбы
– «a warm face of character»). Но преодолев мучительное желание и
сохранив верность жене и прежней
жизни, он остается заурядным художником и здравомыслящим англичанином, вновь надевающим маску приличия: «The abominable and vindictive injustice was that art is fun-
damentally amoral… Coët had remorselessly demonstrated what he was
born, still was and always would be: a decent man and eternal also-ran»
(ET: 112).
Однако осознав пустоту интеллектуального искусства, Дэвид все
же обретает в manoir знание, но знание особого рода, отличное от привычного ему умственно-рассудочного логизирования, – инстинктивное
ощущение близости тайны и подлинное желание истины, неразрывно
слитое
с желанием физической близости, заключенное в самом месте:
«One was stunned, perhaps; that knowledge could come so quickly… as if it
was in the place, not oneself. How impatient it was of barriers and obstacles,
how it melted truth and desire of all their conventional coats; one desired
truth, one truthed desire, one read minds, jumped bridges, wanted so sharply,
both physically and psychologically» (курсив наш. – А.Т.) (ET: 96).
Это тайное знание, вновь рождающееся в слиянии противоположностей, физического и метафизического, открывается герою лишь в
уединении и одиночестве (ср. греч. mo´vos “один”) manoir и его обита-
телей, изолированность которых дополнительно подчеркивается Фаулзом
в названии поместья – Coëtminais “монастырский лес”: «Coët-
124
3.3. Реэтимологизация как способ выявления аутопоэтического потенциала
meant wood, or forest: -minais, of the monks. The surrounding forest had
once been abbatial land. Among themselves they dropped that part, one
spoke simply of Coët» (ET: 43). Словно отрицая свое одиночество и ста-
раясь избавиться от его христианской патины, сохранившейся в имени
усадьбы, герои опускают последнюю часть названия, предпочитая
жить просто в «лесу» (Coët), наполненном языческой простотой, наготой, свободой и максимальной близостью к природе: «He [Breasley. –
A.T.] didn’t really live at the manoir; but in the forest outside. All his life he
must have had this craving for a place to hide…» (ET: 81). Однако остав-
ленные за скобками умолчания практически монашеское уединение
усадьбы и «монашеское» духовное одиночество, заложенные в имени
места, не перестают существовать и становятся той неизбежной ценой,
которую художник платит за возможность свободно творить ради
творчества, а не ради мнения критиков.
Итак, анализ семантики и этимологического кода имен уединенного места еще раз подтверждает «центральность» и «срединность» его
положения, в
и углубленность «низа», свет и тьма. Более того, этимологический код
этих имен свидетельствует об изначальном наличии у них аутопоэтических потенций, широкого спектра возможных смыслов, которые в
полной мере «самопроявляются» в рамках мотива уединенного места в
прозе Фаулза, определяя в том числе характерные черты главных героев и их экзистенциальную сущность. В данном случае не менее интересные результаты дает рассмотрение имен собственных, которыми
Фаулз наделяет своих персонажей.
котором связываются воедино устремленность к «верху»
3.3. РЕЭТИМОЛОГИЗАЦИЯ КАК СПОСОБ ВЫЯВЛЕНИЯ
АУТОПОЭТИЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА АНТРОПОНИМОВ
В РАМКАХ МОТИВА УЕДИНЕННОГО МЕСТА
Антропоним часто трактуется исследователями как знак, изначально «пустой» в своем значении и получающий семантическое наполнение лишь в рамках текста (см., например [91, с. 30, 31]). С этим
утверждением трудно согласиться, учитывая тот факт, что имена собственные – слова, называющие отдельного человека и рассматриваемые также как индивидуализирующие знаки, – тесно связаны с катего
-
125
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
рией «экзистенции», определяемой М. Хайдеггером как «бытие того
сущего, которое открыто для откровения бытия» (Цит. по [300, с. 534].
Являясь языковым выражением «сущего» (т. е. человека), антропонимы обладают бытийным компонентом значения, который наиболее
полно проявляется в художественно-поэтическом дискурсе [48, с. 4].
Данный тезис возвращает нас к отечественной традиции философии
имени начала ХХ века
(П.А. Флоренский, А.Ф. Лосев, С.Н. Булгаков),
в которой имя предстает как глубинная оболочка бытия личности, являющаяся воплощением творческой формирующей энергии: «Имя есть
сила, семя, энергия. Оно формует, изнутри определяет своего носителя: не он носит имя, но в известном смысле оно его носит, как внутренняя
целепричина, энтелехия, по силе которой желудь развивается
дубом, а зерно – пшеничным колосом, хотя судьбы разных дубов и
разных колосьев могут быть различны» [24, с. 242, 243].
Такая трактовка удивительно точно соответствует сути бытия имен
собственных личных в романах Фаулза. Имена героев, семантически
связанные с уединенным местом, наиболее полно реализуют заложенный в них бытийный
компонент, разворачивающийся до целого образа
(ср. образ как «имя в развернутом виде» у П.А. Флоренского), и всегда
являются изначально этимологически мотивированными знаками в
системе мотива, потенциал которых актуализируется в том числе и на
уровне событий художественного повествования. Именно реэтимологизация антропонимов позволяет нам сделать интересные наблюдения
в плане анализа
аутопоэтической прагматики мотива уединенного
места.
Хенрик Нюгор (Henrik Nygaard) («Волхв»)
Этимологический код антропонимов в текстах Фаулза достаточно
часто связывает героя с уединенным местом на глубинном уровне
имени. Так, фамилия Хенрика Нюгора (Nygaard) из притчи Кончиса
(«Волхв»), представляющая собой весьма распространенный скандинавский антропоним и этимологизирующаяся как “новая ферма” (ny
“новый”, gaard “
ферма”), заключает в себе идею индоевропейской модели мира как «огороженного пространства» (в норвежском gaard
также означает “сад”; ср. англ. garden, др.-англ. geard “ограда, мир”,
(h)
и.-е. g
126
(h)
erd
“огороженное пространство”). Компонент имени gaard
3.3. Реэтимологизация как способ выявления аутопоэтического потенциала
предопределяет экзистенциальное одиночество своего обладателя, отгороженного от семьи и всего мира на уединенном мысе и иррационально-языческого вплоть до безумия в своей вере в огненного карающего Бога.
Сара Вудраф (Sarah Woodruff)
(«Женщина французского лейтенанта»)
Интересный пример связи антропонима с уединенным местом
представляет собой фамилия главной героини «Женщины французского
лейтенанта» Сары Вудраф. В данном случае ярко проявляется аутопоэтическая природа имени собственного, знака, мотивированного не
только этимологически, но и своей звуковой формой, и способного
автономно генерировать новые смыслы и порождать новые читательские интерпретации.
Фамилия Вудраф (Woodruff) имеет древние англосаксонские корни
и связывается с названием растения woodruff “ясменник душистый”
от др.-англ. wudurofe при др.-англ. wudu “лес”) [289]. Возможно, Фа-
(
улз, обладавший обширными познаниями в ботанике, увидел в этой
связи имени героини с названием ароматного растения, с давних пор
использовавшегося как возбуждающее средство (бенедиктинские монахи непременно добавляли его в «напиток любви»), суть того таинственного и необъяснимого природного чувственного
наваждения, каким стала Сара для Чарльза Смитсона. Однако на наш взгляд, имя
Woodruff допускает еще один вариант этимологизации его компонентов, несколько вольный, но достаточно точно отражающий единство
героини с уединенным природным пространством, – «окружен-
ная / окольцованная лесом» (при wood “лес” и ruff
“ 1) ист. круглый
жесткий воротник; 2) кольцо перьев или шерсти вокруг шеи (у птиц
или животных); 3) круговой выступ на валу; гребень”) [294, т. 3,
с. 119]. Такое прочтение имени сосредоточивает в нем экзистенциальное ядро личности Сары во всех еe проявлениях: одиночество изгоя в
чуждом ей викторианском обществе и стремление укрыться в лесных
зарослях Андерклифа,
на уединенной поляне (dell, secluded place), где
она рассказывает Чарльзу свою историю; существование в единстве с
дикой природой, дающее внутреннюю свободу и инстинктивно соеди-
127
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
няющее с древней мудростью языческой религии, не имеющей ничего
общего с ханжеским христианством миссис Поултни, в доме которой
живет героиня; наконец, лес, являющийся – через имя – неотъемлемой
частью Сары, становится символом всеобщей неделимой целостности
бытия (universal parity of existence), неподвластной классификациям
викторианской науки, и сообщает такую же цельность героине, тайна
которой остается непознанной не только
Чарльзом, но и самим Фаулзом, о чем он пишет в своих дневниках. «Окруженная лесом» Сарапринцесса (Sarah от др.-евр. sara “англ. princess; рус. владычица, кня-
гиня; принцесса”) также продолжает линию таинственных героиньмуз, связанных с традицией сказаний артуровского цикла, ле Марии
Французской и куртуазных романов, действие которых часто происходит в лесах французской Бретани (ср. с Дианой в «Башне из черного
дерева», отношения которой с Дэвидом метафорически дублируются
образами принцессы и странствующего рыцаря, и Кэтрин в новелле
«Туча», рассказывающей на уединенной лесной поляне сказку о принцессе и принце, которая символически отражает ее судьбу). Кроме того, фонетическая близость
второго компонента фамилии -ruff к таким
словам, как существительное ruffle в значении “смятение, тревога”
[289, т. 3, с. 119] и прилагательное rough, среди значений которого
можно выделить “грубый, необработанный, неотшлифованный”; “бурный, бушующий (о море)”; “трудный, горький, тяжелый” [Там же, т. 3,
с. 119], расширяет семантику звучащего имени героини и предопределяет некоторые ключевые характеристики
ее личности, внешнего облика, совершаемых действий и судьбы в целом. И во внешности, и в
одежде, и в поведении мисс Вудраф чувствуется нетипичная для викторианской женщины природная «неотшлифованность», грубоватость
и вместе с тем независимость, придающие ее сущности нечто мужское
(ср. the rougher sex “сильный пол”): «Something about the coat’s high
collar… was masculine»; «There was something male about her there.
Charles felt himself an old woman…» (FLW: 163, 175). Именно эта неза-
висимость
делает героиню изгоем Лайм-Риджиса, но дает ей возможность проводить бо´льшую часть времени, несмотря на запреты миссис
Поултни, там, где она чувствует себя внутренне свободной, – на краю
набережной Кобб, на границе стихий между сушей и бушующим
128
3.3. Реэтимологизация как способ выявления аутопоэтического потенциала
(rough) морем или на прибрежной уединенной поляне в Андерклифе,
где лес и море максимально сближаются. Не удивительно, что встреча
с Сарой и возникающее к ней влечение приводят Смитсона в полное
смятение (ruffle) и впоследствии заставляют его отказаться от выгод-
ного брака и изведать ту же горечь экзистенциальной свободы, всегда
чреватой
социальным остракизмом и абсолютным одиночеством.
Дэниел Мартин (Daniel Martin) («Дэниел Мартин»)
С еще более сложным и внутренне аутопоэтически насыщенным
именем собственным мы сталкиваемся в «Дэниеле Мартине», единственном романе Фаулза, в заглавие которого вынесен антропоним.
Речь идет об имени главного героя – Дэниел Мартин (Daniel Martin) и
особенно его сокращенном варианте – Дэн (Dan), который более
частотен в повествовании и диалогах по сравнению со своей полной версией. Наверное, мы вряд ли ошибемся, если скажем, что это имя и
названный им роман имели для Джона Фаулза глубинное бытийное
значение: в герое и событиях его жизни очень много автобиографического, а в его размышлениях – сокровенные мысли
писателя о природе,
сути собственной непреодолимой «английскости» (englishness), творчестве и его смысле и соотношении Мира Реальности и Мира Воображения в жизни романиста. Это произведение – «квест-поиск» своего
истинного «Я» и «целостного видения» не только для Дэниела Мартина, но и для его создателя, вложившего так много сил и времени
(почти
семь лет) в сотворение огромной и поразительно сложной художественной вселенной, которая, как часто бывает в таких случаях, вызвала достаточно сдержанную, а порой и негативную реакцию критиков и
читателей. Именно особая – «человеческая, слишком человеческая» –
близость романа писателю, на наш взгляд, заставила его отказаться от
первоначальных вариантов названия («The Two Englishmen», «The
Englishman», «Futility») в
пользу имени – «Дэниел Мартин».
На первый взгляд, полное имя главного героя – Дэниел (в русском
варианте Даниил) не дает нам очевидного ключа к его связи с уединенным местом: этимология этого библейского антропонима, означающего в древнееврейском «Бог – мой Судья» или «Бог правит мной»
(от din “судить” (в значении править, управлять
) и El “Бог (сокр. от
Элохим)”, скорее больше говорит нам об отношениях между героем и
его создателем-романистом, во власти которого он неизбежно нахо-
129
Глава 3. ОСОБЕННОСТИ АУТОПОЭТИЧЕСКОЙ ИМПЛЕМЕНТАЦИИ
дится. Однако история библейских Даниилов устойчиво соотносит это
имя с мотивом изгнанничества и утраты родины: пророк Даниил был
одним из первых пленников, привезенных в Вавилон после падения
Иерусалима, за которым последовало изгнание иудеев из «вечного города»; второй же Даниил (возможно, названный так в честь пророка)
упоминается в числе возвращающихся в
Иерусалим из изгнания под
предводительством Ездры (Ездра 8:2). Таким образом, утрата Дэниелем уединенного места, воплощенного в ферме Торнкум, и стремление
вернуться на родину детства, к истокам и целостности своего «Я», оказываются в какой-то мере предопределенными историей имени и его
скрытым этническим кодом.
Наибольший интерес для нашего анализа представляет
краткая
форма имени Дэниел – Дэн (Dan), имеющая в романе особый статус: ее
первое появление в первой главе «Жатва» через антитезу с другим детским именем героя (Danny “Дэнни”, взятым в кавычки и не передаю-
щим самоощущение мальчика) определяет данный вариант как предпочтительный, каковым он и остается до самого конца романа
: «And
‘Danny’, whose preferred name is Dan, walks down the field…» (курсив
наш. – А.Т.) (DM: 15). Примечательно, что имя Dan (в русском варианте Дан) также имеет свою богатую библейскую основу и связано с сыном Иакова, главой одного из племен Израилевых – племени Дана, история которого вновь возвращает нас к поискам родины, своего
«удела», столь важных и для фаулзовского
Дэна (Дана): «… и в те дни
колено Даново искало себе удела, где бы поселиться, потому что дотоле не выпало ему полного удела между коленами Израилевыми» (Книга Судей 18: 1). В итоге племя Дана обосновывается на самом севере
земли Ханаанской; достаточно близко от этих мест, в Сирии, в пустынных окрестностях развалин
древней Пальмиры происходит действие последних глав фаулзовского романа и воссоединение Дэна со
своей Музой – Джейн.
Наряду с традиционной версией этимологии имени Дан – «судья»
(от др.-евр. dananni
“ он [Бог] судил мне”), представленной в Торе (Бы-
тие 30: 6), современные исследователи Библии видят в нем искаженный этноним группы народов-мореплавателей Denyen, что подтверждается текстом Песни Деборы, – одного из древнейших фрагментов
Библии, – описывающей племя Дана как живущее на кораблях (Книга
Судей 5: 17) [277]. Этот вариант этимологизации добавляет новое –
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]