Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трансцендентальное означаемое и эстетические феномены. Монография
.pdf
191
Эстетическую сущность аромата составляет композиция ингредиентов
и ее раскрытие, а также тот эмоциональный образ, который создается с помощью
аромата. Композиция ингредиентов фиксируется в химической формуле. Состав
духов создается парфюмером или «носом», который умеет различать, помнить
множество запахов и создавать гармоничные сочетания. На первый взгляд создание композиций является результатом индивидуального мастерства, поскольку духи делаются эмпирически «на вкус» парфюмера, quantum satis
379
. Однако
композиция подчиняется правилам гармонии: хорошие духи отличает дискретность и сочетаемость, единство и противоречивость, акценты и доминанты,
пропорции и созвучия. Эту гармонию сложно описать из-за эфемерности одоранта. Аромат выражает трудно вербализуемые эмоции, поэтому характеристику
духов лучше передают зрительные образы и музыкальные метафоры. Согласно
мнению парфюмеров Эдмонда Рудницка и Стефана Еллинека, можно сказать,
что особенностями хороших духов по сравнению с запахами окружающей среды
являются: изысканность и уникальность аромата; привкус неестественности,
компонент, не встречающийся в природе; телесная аура, животный компонент;
выразительность или уравновешенность, созвучие композиции и комплимента;
сложный аккорд с отдельными созвучными и контрастными составляющими;
дискретность; стойкость и сила распространения, шлейф
380
.
Что касается дискурса обоняния и ароматов, то аромат сложно описать
словами, что открывает свободу воображению и словоблудию. Антидискурсивность парфюмерии позволяет строить коннотации, разжигая воображение с помощью зрительных образов, легенд и рассказов. Вместо ольфакторной характеристики запаха говорится об «очаровании», «чувственности», «тайне». Рекламный нарратив, дизайн флакона и упаковки, культурные коннотации составляют
суть эфемерной эстетики ароматов, создающих ауру личности и «натуральный»
запах промышленных вещей. Эстетические коннотации образуются в результате
сплетения множества разнородных явлений: представлений о чистоте, свежести,
порядке, хаосе, простоте или сложности жизни, скорости, мужественности или
женственности; настроений оптимизма, спокойствия, уверенности, торжества,
праздника, радости, печали, мечтательности, чувственности, делового и рабочего
духа; состояния ума — гипнотизирующего, пьянящего, сосредоточенного; ося-
зания зноя, духоты, истомы, прохлады или влажности; вкуса — горького, сладкого, кислого, острого; визуального впечатления — цвета и света, лучезарности,
379
Миргородская С.А. Аромология. Quantum Satis. М.: Навеус, 2003. С. 58–59.
380
Еллинек Й.С. Планета духов в созвездии ароматов. Кн. 2 // Ароматы и запахи в культуре. М.: Новое
литературное обозрение, 2003. С. 367–387; Рудницка Э. Вселенная духов. Кн. 2 // Ароматы и запахи в культуре.
М.: Новое литературное обозрение, 2003. С. 554.
192
искристости; чувства стиля и ритма — элегантности, изысканности, изящества,
романтики, рафинированности. Разумеется, наиболее распространен дискурс сти-
ля жизни и моды — это способность одеваться в «духе времени» с использова-
нием современных аксессуаров и ароматов. Гармоничная композиция ингредиентов означивается культурными установками.
Аромат реализует некую потребность, сублимирует желание и одновременно значит нечто в глазах людей. Означивание — это изначально культурноэстетическая характеристика запаха, поскольку оно конструируется в культуре,
затрагивая пристрастную связь человека с миром. С одной стороны, человек
выражает через аромат себя, а с другой — аромат обрастает культурными коннотациями. Всякий аромат обретает добавочные смыслы: «Когда аромат цветка
становится знаком, он превосходит одновременно и законы материи, и категории разума» (Р. Барт). Аромат является настолько эфемерной эстетикой, что
обретает множество коннотаций и узкий спектр ассоциаций: «Но что такое коннотация? Если попытаться дать ей определение, то она представляет собою
связь, соотнесенность, анафору, метку, способную отсылать к иным — предшествующим, последующим или вовсе ей внеположенным — контекстам, к другим
местам того же самого теста: это отношение можно назвать по-разному (например, функцией или индексом), но на него не следует накладывать никаких
ограничений; важно только не путать коннотацию с ассоциацией идей, отсылающей к системе представлений данного субъекта, тогда как коннотативные корреляции имманентны самому тексту, самим текстам; или, если угодно, можно
сказать так: коннотация — это способ ассоциирования, осуществляемый текстом-субъектом в границах своей собственной системы»
381
.
Механизм означивания заключается в том, что аромат становится намеком
на духовную жизнь человека. Так же как слово указывает на означаемое и не
является чем-то существующим само по себе, сквозь весь человеческий облик
просвечивает духовное и смысл представляет собой нечто иное, чем то, что обнаруживается в непосредственной действительности
382
. Запах розы показывает,
что это, безусловно, не цветок… аромат цветка содержит в себе всегда нечто
недостижимое
383
. Аромат цветка, конечно, указывает на денотат, отягощенный
культурными значениями, но прежде всего он становится знаком чего-то другого — желанного и недостижимого. Проблема, как замечает Р. Барт, заключается
в следующем: «Я беру букет роз и решаю, что он будет значить мои чувства.
Может быть, в этом случае мы имеем лишь означаемое, розы и мои любовные
381
Барт Р. S/Z. М.: Эдиториал УРСС, 2001. С. 35.
382
Гегель. Эстетика: в 4 т. Т.1. М.: «Искусство», 1968. С. 26.
383
Шопенгауэр А. Мир как воля и представление: в 2 т. Т. 1. М.: Просвещение, 1993. С. 45.
193
чувства? Нет, это не так; в действительности имеются только розы, “отягощенные чувством”. И розы, и чувства существовали по отдельности до того, как
объединиться и образовать третий объект, являющийся знаком?»
384
Аромат интересен тем, что требует уникальной тары, шикарной упаковки,
мифопоэтической идеи продвижения и дизайна рекламы. Со времен изобретения
первого синтетического запаха — “Jicky” Guerlain (1889) была создана целая
индустрия производства и продвижения парфюмерии. Однако просто создать
композицию ингредиентов, способную волновать, привлекать и очаровывать, недостаточно. Требуется уникальный флакон и упаковка, красивая легенда и фотореклама для соблазна покупателя. Все это должно создавать впечатление
уникального подарка, подносимого индивидуально и интимно воспринимаемого.
Следует сказать, что привлекательность аромата не достижима сугубо «химическим» путем и не только потому, что существуют ограничения на компоненты гормонов или феромонов. А потому, что идея сексуального или делового
аромата — вопрос символического потребления: создания мифологии, грезы
с помощью рекламы и дизайна, способной будоражить воображение. Аромат органически вовлечен в моду и может выполнять ряд функций от аромотерапии
или укрепления самооценки до обольщения или создания имиджа. Изначально
уникальные флаконы изготавливает Рене Лалик, благодаря которым аромат воспринимается как драгоценность. В моду аромат вовлекает Габриэль Шанель —
“Chanel № 5” (1921). Долгое время духи дарятся женщинам по большим праздникам как дорогой подарок. Революцию в парфюмерии совершает Эсти Лаудер,
которая вводит банную линию, масло для ванн “Youth-Dew” Estée Lauder (1953),
в результате чего парфюмерия входит в повседневный обиход. Выделяются духи
с красивыми легендами вроде “Mitsouko” Guerlain (1919), “Shalimar” Guerlain
(1925), “Samsara” Guerlain (1989), ароматы провокационные — “Opium” YSL
(1977), “Poison” Christian Dior (1985), “Black Afgano” Nasomatto (2009), мужские
и женские, унисекс и пр. Проблема проектирования уникального продукта
с личностным семантическим акцентом — задача не только парфюмера, но
и рекламного дизайна.
Эротика и культурный дискурс. Еще одна составляющая телесной жизни — сексуальность, ее эстетическое измерение — эротика и культурный дискурс.
Практика удовольствий:
– гетеросексуальные и гомосексуальные отношения;
– касания, ласки, поцелуи, любовные жесты, призывы;
– соблазнительная речь;
384
Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М.: Прогресс, 1989.
194
– стимуляция желания, перверсии;
– любовные ритуалы;
– визуальное наслаждение наготой и сексапильность одежды.
Культурный дискурс:
– моральные нормы и табу;
– мифологемы любви и культ сексуальности;
– нормы брака и условности любовных отношений;
– прелестное в искусстве и литературе, любовная лирика и песня;
– мода — соблазн, реклама sex sells, эротика и порнография.
Благодаря нормам и ограничениям морали сексуальное желание подавляется и окрашивается грехом. Из запрещенной сексуальности — чувств, частей
тела, способов существования, которых стыдятся в определенные времена, развивается эротизм, включающий в себя область, очерченную нарушением пра-
вил
385
. Одно табу, которое выводит животный инстинкт из природы, заставляя
влечение стать человеческим, — это запрет кровосмешения. Этот запрет имеет
ряд смыслов. Первое — запрещенный аспект сексуальности понимается как непристойный. Второе — в силу того что непристойное и постыдное вытесняется
культурой, оно обретает особую ценность, а проникновение в эту сферу дает
острое удовольствие. Третье — запрет на инцест не столько правило, запрещающее жениться на матери, дочери или сестре, сколько правило, обязывающее
отдать мать, сестру или дочь другому, это правило дара par excellence (К. ЛевиСтросс). Женщина становится предметом дара-обмена, предназначенным для вожделения
386
. Четвертое — критерием человеческого, культурного становится воз-
держание, которое противоположно животной ненасытности. Впоследствии изысканность воздержания или этикет становится одним из показателей в системе
стратификации общества
387
.
Другое табу — запрет убийства человека и ограничение контакта с трупами. Его смыслы иные, но также выводят к эротизму. Познание смерти открывается как тревога, отвращение, ощущение грязи. Соответственно, обратной
стороной тревоги становится лихорадочное и страстное отрицание природы, которое реализуется в виде бунта против умирания и ужаса — праздника, в котором природа преобразуется сакрально. Праздник выступает как трансгрессия
запретов. В противоречии нормативности аполлоновского и дионисийского начал
культуры усиливается жажда жизни, углубляющая смысл эротизма. Вследствие
страха из-за возможности преступления эротическое влечение, преодолевая со-
385
Батай Ж. История эротизма. М.: Логос; Европейские издания, 2007. С. 96–97.
386
Там же. С. 35.
387
Там же. С. 51.
195
противление, вырастает в страсть, которая наделяется все большим смыслом.
Так возникает комплекс Федры. В отличие от невинной любви, ее любовь растет вследствие данного страха: «Подобно тому, как ужасающее Федру преступление тайно питает и взращивает ее невольный пыл, смертельный аромат сексуальности крепит всю силу этого желания. Таков смысл тревоги, без которой
сексуальность была бы всего лишь животной активностью и не была бы эроти-
ческой»
388
. В итоге объектом чувственного желания становится другое желание —
желание чувств, объятия и забвения себя в них (А. Кожев); объектом внимания
становится животность существа, в объятиях рождается ужас
389
.
В античной культуре запретов нет, но есть мера удовлетворения желания.
Эротика как практика удовольствия понимается как aphrodisia — это акты, дви-
жения, касания, доставляющие удовольствие определенной формы. Здесь нет
кодификации того, что запрещено, а есть практика askesis, определенная диетика
удовольствий, неприятие невоздержанности и распущенности
390
. В послеантич-
ный период особую важность приобретают две практики: кодификация половых
актов, которая со временем будет становиться все более детальной, и развитие
определенной герменевтики желания вместе с процедурами расшифровывания себя
391
.
Если говорить о периодизации сексуальности, то она связана с определенной степенью запретов, принятых в западном обществе. Христианство вводит
строгие запреты в области сладострастия, которые сохранялись в католичестве
и протестантизме. Запреты накладываются прежде всего на женскую сексуальность. В период с 1700 до 1960 г. меняются взаимоотношения между мужчинами
и женщинами, о плотской жизни много разглагольствуют, в результате чего секс
начинает восприниматься как главная тайна, «основа всего» (М. Фуко), вопрос
заключается в сочетании «индивидуального тела» и «социальной группы», где
сексуальность становится главной мишенью. В 1960-х гг. наступает раскрепощение сексуальности и утверждается новая модель наслаждения жизнью, противоречащая пуританским нормам поведения. Чувственность теперь мыслиться
как индивидуальное право на эротическое поведение
392
.
Подавление эротического желания, а, следовательно, и его стимуляция
и интенсификация начинаются с христианства. Если античный эротизм основан
388
Батай Ж. История эротизма. М., 2007. С. 80.
389
Там же. С. 94–95.
390
Фуко М. Использование удовольствий. История сексуальности. Т. 2. СПб.: Академический проект,
2004. С. 50.
391
Там же. С. 146.
392
Мюшембле Р. Оргазм, или Любовные утехи на Западе. История наслаждения с XVI века до наших
дней. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 36–40.
196
на эстетическом принципе, то христианская страсть — на моральном (С. Кьеркегор). В Библии вводится запрет изображения обнаженного тела, влечение понимается как порок, «блудное жжение похоти». Начинается кодификация поведения и строгое определение того, что дозволено, а что запрещено. Поляризация
духовного и материального, добра и зла, божественного и демонического обуславливает дуализм души и тела. Природа человека изначально испорчена, ибо
на всех лежит первородный грех. Это предполагает постоянный выбор между
страстями — либо горячая вера в Бога и спасение души, либо впадение в грех
животных влечений и вечное проклятие. Эротика низвергается в область профанного и осуждается как скверна. Любая внебрачная сексуальная связь осуждается как зло. Оборотной стороной сакрализации божественного является
звериное в человеке, которое пробуждается шабашах, обрядах черной мессы,
в демонической разнузданности страстей. Острое сладострастие извлекается из
сферы зла, становясь трансгрессией ужаса: «Ужасу правоверного соответствуют
непомерные наслаждения распутника»
393
. Никогда сексуальность не достигала
столь непосредственного природного смысла и не знала такого счастья выражения, как в христианском мире падших тел
394
. Особая вина возлагается на соци-
ально порабощенную женщину, красота которой соблазняет мужчину. Женщина
предстает как «предмет агрессивного желания мужчин»
395
. Идеал умеренности
и воздержания в католичестве и протестантизме предполагал, что женщина лишается права получать удовольствие даже в супружеских объятиях. Процессы
охоты на ведьм в 1580–1680 гг. способствовали тому, что женщины стали испытывать ужас от собственной чрезмерной чувственности
396
. Женское сладостра-
стие уподоблялось демонической страсти. В XIX в. в интересах мужчин буржуазная мораль проводит водораздел между послушной и целомудренной женой
и страстной подругой.
С XVI в. начинается умножение текстов о сексе, выведение эротизма
в дискурс. Литературный эротический дискурс сложился еще в античности: «Зо-
лотой осел» Апулея, «Пир» Платона, «Метаморфозы» Овидия. Эта традиция
продолжена куртуазными романами средневековья «Роман о розе» и «Тристан
и Изольда» Кретьена де Труа. Затем расцветают в эпоху Возрождения «Кентерберийские рассказы» Чосера, «Декамерон» Боккаччо, «Гептамерон» Маргариты
Наваррской. В эпоху Ренессанса эротизм «размещается» между реальным переживанием и символическим смыслом. Данте, например, влюблен в улыбку со-
393
Батай Ж. Проклятая часть. Сакральная социология. М.: Ладомир, 2006. С. 583.
394
Дьяков А.В. Мишель Фуко и его время. СПб.: Алетейя, 2010. С. 301.
395
Батай Ж. Проклятая часть. Сакральная социология. М.: Ладомир, 2006. С. 586.
396
Мюшембле Р. Оргазм, или Любовные утехи на Западе. История наслаждения с XVI века до наших
дней. М.: Новое литературное обозрение, 2021. С. 50.
197
вершенной женщины, которая имеет символический смысл. Однако постепенно
эротизм начинает смещаться в сферу дискурса, в котором глубинный смысл отсутствует.
Благодаря христианству рождается схоластический дискурс — перечни
смертных грехов, а с ним и дискурс визуальный. Возникают списки демонов,
диковин и вымышленных существ, которые требуют определенной наглядности
397
.
Живопись Ренессанса буквально упивается перечнем диковин и ангелов. Самым
наглядным примером сочетания эротического соблазна и инфернального ужаса
становится «Сад земных наслаждений» Иеронима Босха. В сферу индивидуального размышления влечение попадает с XVII в., когда католическая церковь
требует от прихожан открывать в исповеди любые инсинуации тела, извращенные желания и сладострастные фантазмы. Теперь в качестве греха предстает не
столько половой акт, сколько телесные влечения и фантазии, которые должны
быть тайно пересказаны. Предписание исповеди переводит желание в личностный дискурс (М. Фуко). Субъект проговаривает свое желание, а искусство живописует в образах сладострастия и отвращения. Возникает стремление создать
науку о сексуальности и дисциплине тела
398
. Складываются линия ars erotica,
стремящаяся из истины о сексуальности извлечь удовольствие, и scientia sexualis,
стремящаяся извлечь из этой истины пользу
399
.
Галантный век и эпоха Просвещения снимают моральные запреты и доводят чувственность до взвинченного состояния, постоянно подстегивая ее, чему служит практика флагелляции. Если платоническая страсть средневекового
рыцаря была поклонением Прекрасной даме, высшим идеалом которой выступала Дева Мария, то куртуазная любовь придворного Нового времени стала
изысканной чувственностью, сентиментальностью, притворством, интригой, «куртуазным обманом». Материализм эпохи Просвещения полагает, что основное
в человеке — природа, естественная чувственность, которую подавляет цивилизация. Отсюда стремление артикулировать эротизм и сделать его избыточным —
наслаждение связано с болью, а удовольствие — с жестокостью (М. де Сад).
В XIX в. начинается переоценка ценностей и нормы христианской морали ставятся под сомнение этикой утилитаризма. Бурное развитие капитализма означает, что основными отношениями между людьми становятся отношения куплипродажи, что сказывается на сфере сексуальности — проституция перестает
быть маргинальным явлением и выводится в отдельные места, публичные дома.
Происходит переход от нагого тела, ориентирующегося на гармонию и наслаждение красотой, к голому, в котором отдается приоритет естественности и фи-
397
Эко У. Vertigo. Круговорот образов, понятий и предметов. М.: Слово, 2009. С. 62, 153–163.
398
Фуко М. Воля к знанию. История сексуальности. Т. 1. М.: Касталь, 2004. С. 106–120.
399
Дьяков А.В. Мишель Фуко и его время. СПб.: Алетейя, 2010. С. 305.
198
зическому удовольствию
400
. Однако пуританство и ханжеская мораль остаются
доминирующим репрессивным механизмом до середины ХХ в. Благодаря массовой культуре сексуальность, которая уже была переведена в дискурс, эротика
втягиваются в отношения купли-продажи в качестве фетиша отдыха и развлечения.
Особенность современной культуры в том, что сексуальность замещена
дискурсом. Анализ функционального эротизма в масскульте, моде и рекламе
раскрывает суть превращенной формы сексуальности, обретающей меновую стоимость и призванной стимулировать продажи. Соблазн предполагает разрушение добродетели, нравственных норм, интимности и личностной идентичности.
Суть эстетики влечения, эроса и соблазна составляет прелестное (искушающее),
лежащее по ту сторону нравственности, интимной тайны и идентичности. Наиболее ярко прелестное выражено в виде соблазна идеального тела модели. Такое
тело как объект любования переключает эрос в сферу вымышленного дискурса
ради символического удовлетворения желания. Происходит абстрагирование
плотской страсти в сферу визуального восприятия и «тела текста». Функциональный эротизм предстает как дискурс желания
401
.
Сексуальная революция в современной культуре сняла барьеры и возвела
сексуальность в культ. Массовая культура, реклама и мода оказываются тем дискурсом, где влечение и соблазн обретают символическую жизнь и функциональное назначение. Функциональный эротизм присущ эротическому телу как опоре меновых знаков желания, а не телу как месту фантазма и обиталищу желания
(Ж. Бодрийяр). Массмедиа, реклама и мода компенсируют реальное удовольствие в символической форме, втягивая эротическое в систему продаж. Во второй половине ХХ в. складывается общество потребления, в котором секс престает быть тайной, прикрытой табу, но повсюду навязывается разговор о сексе.
В культуре запускается целое производство нарративов об эротике и сексуальности (М. Фуко). Режим обращения удовольствия в обществе переводится в режим циркуляции знаков в массовой культуре (Ж. Бодрийяр). «Когда запрет
прекращает действовать, когда мы больше не верим в запреты, то трансгрессия
невозможна, но сохраняется чувство трансгрессии, пусть даже иллюзорное»
402
.
Это иллюзорное чувство поддерживается символическим обменом, «ничто не
действует по принципу репрессии, все действует по принципу производства —
ничто не действует по модели подавления, все действует по модели освобождения»
403
.
400
Кон И. Мужское тело в истории культуры. М.: Слово, 2003. С. 230–257.
401
Мирская Л.А. Постмодерн: дискурс избыточной чувственности // Гуманитарий юга России. 2013. № 2.
С. 46–58.
402
Батай Ж. Проклятая часть. Сакральная социология. М.: Ладомир, 2006. С. 593.
403
Бодрийяр Ж. Забыть Фуко. СПб.: Владимир Даль, 2000. С. 54.
199
В обществе потребления желание — не стремление к наслаждению, это
механизм означивания и фетишизации, производимый рыночным механизмом
обмена знаков. Фетиш — имитация посредством знаков, искусственное тело.
В фетишизме говорит не страсть к предмету, а страсть кода, который подчиняет
себе предметы и субъекты. Нарциссизм — фетишистская зрелищная логика
конституирования тела как более гладкого, более совершенного, более функционального объекта, чтобы извлечь из него видимые знаки счастья, здоровья,
красоты, животности, торжествующие на рынке моды
404
. Образцовым телом
нарциссизма и фетишизма оказывается манекен, а эротизм становится функциональным.
Прелестное тело становится объектом потребления (Ж. Бодрийяр). В отличие от традиционной этики, требующей, чтобы тело служило, буржуазная
этика предписывает каждому индивиду служить своему собственному телу
405
.
Все обязаны заботиться о себе, ибо тело должно быть красивым и конкурентоспособным. Тело и предметы составляют сеть гомогенных знаков, эротика утопает в изобилии предметов, гаджетов, аксессуаров под знаком всеобщей фальсификации. Сексуальная свобода, ассимилированная массовой культурой, превращается в рационально манипулируемый спрос на предметы-знаки: «Гигиена
и макияж, загар, спорт и многочисленные “либерализации” моды встроены в новое открытие тела, которое осуществляется прежде всего через предметы. Кажется, что единственный по-настоящему освобожденный импульс — это им-
пульс покупки»
406
. В наши дни удовольствие состоит в удовлетворении от по-
требления товаров, зрительных впечатлений, поглощения пищи, напитков, сигарет,
людей, лекций, книг, кинофильмов, словом, все — и духовное, и материальное —
становится предметом обмена и потребления
407
.
Эстетика спорта, хореографии, пантомимы — это телесные практики движения, кинетики, доводящие развитие тела до совершенства. Дискурс, обуславливающий практику движения, — правила состязаний и игр, дисциплинарные
режимы тренировок и репетиций. Это язык жестов и условности танца, формирующие грацию. Дискурсивной стихией, в которой осуществляется танец, является музыка, имеющая телесные основания — слух. Если говорить о танце, то
в каждой культуре вырабатывается язык жестов, который имеет национальные
особенности. Так, в европейской культуре разрабатывается особый язык классического танца — стремление оторвать человека от земли, в то время как танец модерна разрабатывает язык с использованием элементов пластики на земле.
404
Бодрийяр Ж. Общество потребления. М.: Республика, Культурная революция, 2006. С. 170.
405
Там же. С. 182.
406
Там же. С. 175.
407
Фромм Э. Искусство любить. М.: АСТ, 2009. С. 145–146.
200
Поцелуй и ласка. Полнота наслаждения раскрывается в сексуальных отношениях. Однако если идет речь о сексуальных отношениях в прагматическом,
перформативном аспекте — coitus interruptus, то они постоянно ускользают от
высказывания. Представляя собой действие, rapport как касания, сексуальное
не пишется (Ж. Лакан). Слово rapport означает «отношения между…», а в слове
relation на первый план выдвигается динамическая, повествовательная составляющая, речь идет уже не о совокуплении, а о любовной интриге
408
. Люди не
могут совокупляться как животные, сексуальное возможно только будучи опосредованно языком (Ж. Лакан). В этом диалектика сексуальности и дискурса.
Сексуальные отношения заданы разделением полов, «пол выступает не
только как причина стремления, но и как его предмет» (Д. Юм). Желание влекомо нехваткой, но нехватка оборачивается в нем порывом, неустанным, напряженным вниманием; желающий субъект имеет дело не с предметом, а только
с субъектом, который, в свою очередь, испытывает желание
409
. Первоначально
сексуальное побуждается зрением или слухом (З. Фрейд). Известно выражение,
что мужчина любит глазами, а женщина — слухом. Понимание касания может
быть распространено даже на язык, ибо «язык — это кожа: я трусь своей речью
о другого. Слова у меня вместо пальцев — или слова заканчиваются пальцами.
Моя речь содрогается от желания, я оборачиваю своими словами другого, ласкаю,
задеваю его; я затрагиваю это соприкосновение и изо всех сил стараюсь продлить то комментирование, которому подвергаю наши взаимоотношения»
410
.
В отличие от дискурса, плотские касания невыразимы. Жесты касания образуют разрывы, бреши в привычных дискурсах о сексуальном: «Да, наслаждение не терпит слов… Язык становится слишком беден: все его уловки по метафоризации, изливающиеся через край, в прикосновении к средоточию невыразимого, почти бессильны»
411
. Сексуальные отношения сопротивляются любой
записи (Ж. Лакан). Но если они не записываются, то они выкрикиваются
(Ж.-Л. Нанси). И в этих выкриках усматривается продвижение языка к своему
пределу, к пределу своего значения. Пик экстаза тела как разрыв в полноте бытия — катастрофа желания, которое, однако, в половом акте не претерпевает
крушение, а превосходит себя, «успокаиваясь, желание одновременно гаснет
и из себя исступает» (Ж.-Л. Нанси).
Регистром ласки является поцелуй. Французское слово basier — поцелуй — является одновременно и глаголом, и существительным. Поцелуй в ка-
408
Нанси Ж.-Л. Сексуальные отношения? СПб.: Алетейя, 2017. С. 32–35.
409
Там же. С. 53.
410
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. М.: Ad Marginem, 1999. С. 293.
411
Юран А. «Ожог смыслом», или касание мыслью сексуального; Нанси Ж.-Л. Сексуальные отношения?
СПб.: Алетейя, 2017. С. 101.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]