Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трансцендентальное означаемое и эстетические феномены. Монография
.pdf
121
становятся способом оформления журналов и концертных постеров рок-музыки. Стиль журнала отличается деконструкцией, искажениями и наслоениями,
травматизмом визуальных элементов — влияние эмоциональной аффектации
рок-музыки
204
.
В ситуации постмодерна, когда информационная среда перегружена потоками информации, рекламой, кодированными текстами и массой банальностей,
стиль гранж обретает двойной смысл. Во-первых, это способ перенести внимание читателя с текста на графику в случае, когда эти тексты пусты и банальны.
Именно с таким положением дел читатель сталкивается в журналах о моде, музыке и культуре. Дэвид Карсон делает интересным журнал за счет графики
и «игры текста против смысла», в котором присутствуют банальные диалоги
музыкальных фанатов. Во-вторых, «грязная графика» позволяет использовать
человеческую слабость — рассматривать детали и разгадывать ребусы сложного и запутанного текста. На эту особенность восприятия обращает внимание
Эйприл Грейман, представив проект вкладыша к журналу Design Quarterly
и статью «Есть ли смысл?» (1986). По сути, гранж становится способом создания гибридной образности, технологией фьюжн (fusion), монтажом текста, картинок, диаграмм, рисунков с разной глубиной прочтения.
Итак, контркультура способствует формированию графического языка
протеста из «духа музыки», из разных направлений рока — психоделии, панкграфики и стиля гранж. Однако оформление постеров и конвертов для винила
весьма мало связано с направлениями рок-музыки. Образно-смысловым содержанием постеров, конвертов и рекламы становится бунтарский дух — коллаж
стилей и текстов, искусства и каракулей, порнографический эпатаж и ирония,
а также дресс-код фанатов того или иного направления рок-музыки. Страстная
жизнь молодежи не просто оказывается протестами, путешествиями, коммунарными практиками и раскованной сексуальностью, но проходит в ауре рок-музыки и волн графического дизайна.
204
Heller S., Ilic M. Icons of Graphic Design. L.: Thames & Hudson, 2008. P. 192–193.
122
ГЛАВА 3. КУЛЬТУРА И ПРАКТИЧЕСКАЯ ЭСТЕТИКА
Пока я говорю, все хорошо,
моя жизнь имеет какое-то
продолжение, я даже понимаю,
почему я на дороге.
Пока мы говорим, происходит
продолжение…
Диана ди Прима
3.1. ПОСТМОДЕРН: ТЕКСТ И СУБЪЕКТИВНОСТЬ ТЕЛА
Если некогда «душа окутывала тело»,
то сегодня кожа его окутывает, но не кожа
как нашествие наготы (и значит, желания): кожа
как престижная одежда и вторичная резиденция,
как знак и как отношение к моде.
Жан Бодрийяр
Контркультура явилась реальным движением масс, которое показало инфляцию трансцендентальной субъективности. Молодежные движения подорвали и структурализм, поскольку «структуры не выходят на улицы» (М. Фуко).
Внимание философов, культурологов и художников переключается с бестелесного субъекта на действующую, страстную личность — субъект желания. Происходит поворот от интеллектуализма модерна к телесности и текстуальности
постмодерна.
Развертывание масскульта, замещение «галактики Гутенберга» электронными средствами коммуникации, развитие информационного общества приводят
к пересмотру понятия «культура». Если модерн трактовал культуру как духовность личности с ее иррациональными глубинами, творческой мощью воображения, как источник смыслопорождения, письма и речевых актов, то в ситуации
постмодерна культура понимается как гипертекст, в который субъект погружен,
а смысл извлекается желанием из разрывов, сшивок и наслоений текстов. Мыслится не субъектом, а при помощи субъекта.
В условиях утраты трансцендентального означаемого: в XIX в. умер Бог,
а в XX в. — Человек культура трактуется как многослойный текст, содержащий
в себе вековой исторический опыт, и как текстуальность (речь и письмо). Ситуация постмодерна характеризуется как «мир, перенасыщенный означающими,
но так и не получающий окончательного означаемого» (Р. Барт). Все события
123
теперь рассматриваются в контекстах, где и получают смысл. Тексты пишутся,
компилируются, цитируются, переформулируются, текстами наслаждаются, они
служат ориентирами в жизни и становятся самодовлеющими ценностями мира.
Все понимается через текст, его интерпретацию и коммуникацию. Текст очерчивает мировую рамку, горизонт действия и мышления, «нет ничего вне текста»
(Ж. Деррида) и «нет текста кроме интертекста» (Ш. Гривель).
Культура, понятая как текст, совершенно несводима к полю высказываний.
Текст толкуется предельно широко — как безбрежное поле знаков, сигналов,
жестов, образов, ярлыков вещей, высказываний и повествований, норм и законов, операторов деятельности, следов, кодов, фрагментов и швов, словом, многомерное пространство, сотканное из обрывков и цитат (Р. Барт). Все — текст.
В нем дезавуируется историческое время, наступает «конец истории» (Фукуяма)
и создается воображаемый континуум, в котором исторические реалии играют
роль декораций. Зачастую текст культуры предстает амальгамой философских,
религиозных и художественных сентенций, научных данных и предрассудков
народной фантазии. Тотальный текст эклектичен, в нем утрачивается иерархия
ценностей, стираются различия между аутентичной и репродуктивной реальностью, истиной и ложью, правдой и вымыслом.
Если в эпоху модерна текст структурируется трансцендентальным означающим, то в ситуации постмодерна наступает кризис легитимности, ставится
под сомнение все, что прежде обосновывало мир, — Природа, Телос, Мелос,
Космос, Бог, Разум, в результате чего воцаряется радикальный плюрализм.
Когда мир модерна и все его составляющие: антропоцентризм, логоцентризм, телеология истории, утопии — равно ошибочны, тогда культура предстает как сетевой лабиринт (У. Эко), анархия (И. Хасан), совокупность неразрешимостей (Ж. Деррида), сад расходящихся тропок (Х. Борхес), энтропия
(Т. Пинчон). По сути, в ситуации постмодерна текст организован в виде ризомы,
спутанного, пространственного и подвижного лабиринта. Собственно, текст
и лабиринт, как наглядно показывает Х. Борхес, одно и то же: «Однажды Цюй
Пэн сказал: “Я ухожу, чтобы построить лабиринт”, а в другой раз: “Я ухожу,
чтобы построить лабиринт”. Всем представлялись две разные вещи; никому не
пришло в голову, что книга и лабиринт — одно и то же». Мы живем в информационном лабиринте. В ризоматическом звене спрессованы самые разнообразные виды речевой, миметической, познавательной, театральной, перцептивной
деятельности, которые образуют состязание диалектов, специальных языков,
сленга, говоров и жаргонов. Этот клубень может развиваться спонтанно, разрастаться куда угодно без семантического и стержневого кода. Производство значений в изменчивом знаково-символическом универсуме осуществляется за счет
дискурса.
124
В отличие от языка дискурс есть речевая деятельность, письменная или
устная, которая выходит за пределы лингвистики и включает внеязыковые семиотические процессы. Дискурс есть речь, погруженная в жизнь, сообщение,
рассматриваемое в контексте культуры. Помимо лингвистических элементов
дискурс включает социально значимые нормы и правила, которые определяют
прагматику жизни — сексуальность, власть, смерть, безумие и пр. (М. Фуко)
205
.
Субъект постмодерна погружен в текст, он теперь не является «очагом смысла»
(М. Мерло-Понти), а потому манипуляция знаками и извлечение смысла осуществляются не субъектом, а при помощи субъекта. Соответственно, слова выступают как операторы деятельности, отсюда «дискурсивные практики». Дискурс
есть связный текст, рассматриваемый в событийном плане. Благодаря потокам
информации и способам ее хранения возникает гипертекст, который отличает
«беспрерывное мелькание», «круговорот», «бегание туда-сюда», «суета», «разрастание», «разветвление», «барахтанье»
206
. Гипертекст — «текст, устроенный
таким образом, что он превращается в систему, иерархию текстов, одновременно составляя единство и множество текстов»
207
. Дискурсивные практики в кон-
тексте культуры могут быть также представлены как «языковые игры»
208
. Сле-
дует различать дискурс и нарратив. Дело не просто в рассказе, повествовании,
но в концентрации ряда правил, образцов, сценариев, мифопоэтических и психолингвистических структур, через которые осуществляются дискурсивные практики в виде политики, искусства, морали и культуры в целом. В этом аспекте
нарративы являются и моделями личности, и образами мира. Именно поэтому
нарративы обосновывают и определяют реальность.
Когда сообщение рассматривается в контексте культуры, смысл возникает
в коммуникативном процессе не как семантика предложения, а как влияние интертекстуальности. Отдельный дискурс обретает свое значение не столько из того,
что структурирует его, сколько из интертекстуальных связей с текстами, кото-
205
Дискурс является частью взаимосвязей между властью и личностью (М. Фуко). Идеологически язык
поддерживает интересы правящего класса и социальных групп: «Идеи правящего класса в любую эпоху являются правящими идеями, то есть тот класс, который является материальной силой общества, одновременно выступает и его правящей интеллектуальной силой» (К. Маркс). Именно власть решает, что имеет смысл, что правильно, что нормально.
206
Гипертекст формирует гиперреальность, в которой такие категории, как реальный/ирреальный, при-
ватный/публичный, становятся размытыми (Ж. Бодрийяр).
207
Руднев В. Энциклопедия культуры ХХ века. М.: Аграф, 2009. С. 84–87.
208
Обращение к прагматике слушающего и реальной речевой ситуации. Дискурсивные практики в ин-
тертекстуальных связях и в живом общении составляют множество языковых игр, каждая из которых имеет
свои цели и правила. В числе таких игр Витгенштейн выделяет формулирование приказов и подчинение им;
описание внешнего вида объекта; изготовление предмета по его описанию (чертежу); информация о событии;
размышление о событии; сочинение историй и отгадывание загадок, выдвижение и проверка гипотез, игра
в театре, рассказывать забавные истории, решать задачи… просить, благодарить, проклинать, приветствовать, молить. «Языковые игры» указывают, что говорить на языке, — это компонент деятельности или форма жизни.
125
рые предшествуют (память) и окружают его (восприятие)
209
. То, какой смысл
производится в контексте с учетом опыта, ментальных моделей, желаний и ожиданий людей (реципиента), является прагматикой сообщения — отношение
между знаковой системой и воспринимающим: «Процесс коммуникации — это,
по сути, процесс формирования общности: совместное использование общих
значений, а следовательно, общих действий и целей; это производство, принятие
и сравнение новых значений и, как следствие, противоречия, напряжения, развития и изменения» (Р. Уильямс)
210
. Любое высказывание не является отдельной,
гомогенной структурой, оно включает в себя множество конкурирующих значений и структурировано идеологией. Поэтому дискурс, реализуя идеологию,
является структурой власти. Особый случай лексики, обладающей властью в распределении людей по социальным категориям, — навешивание ярлыков. Люди
интерпретируют поведение и слова друг друга в зависимости от собственных
ожиданий, предвзятости и втискивают масштабное содержание всего в несколько слов
211
. Кроме общего идеологического контекста есть медиаконтекст и раз-
ные жизненные ситуации.
В рамках расширительного понимания текста культуры пересматриваются
прежние представления о мире и человеке, об истории и событиях жизни человека, о творчестве и искусстве.
Что-то происходит. В жизни все неопределенно, неясно и неустойчиво
до тех пор, пока не будет рассказано (устно или письменно)
212
. Нет ни истории,
ни чего-то значимого в нашей жизни, пока не создан «рассказ о…». Только
дискурс превращает жизненную неопределенность в событие. Иначе говоря, будучи рассказанным, феномен бытия показывает себя, становится эстетическим,
ибо «язык — дом бытия» (М. Хайдеггер). Событие — результат рассказанной
истории. Такой рассказ излагается по определенным правилам и потому выступает как нарратив, который фундирует реальность. Разумеется, что рассказ выражает желание субъекта, а потому не является категорией «истины». Нарратив
не просто повествование, но концентрация ряда правил, образов, схем, инструкций, мифопоэтических и лингвистических структур, через которые осуществляется выражение желания, дискурсивные практики в виде политики, искусства,
морали, истории. В этом отношении нарратив является и моделью планов, чаяний,
надежд, вожделений и опыта личности, а также обоснованием картины мира.
Событие в мире, где что-то происходит, образуется «вдруг», как фиксация феномена в настоящем, Эон, от которого линия времени расходится в прошлое
209
Матисон Д. Медиа-дискурс. Анализ медиа-текстов. Харьков: Гуманитарный центр, 2013. С. 25.
210
Kress G., Leeuwen T. Reading Images: The Language of Visual Design. L.: Routlege, 1996. P. 55.
211
Маклюэн М. Галактика Гутенберга. Киев: Ника-центр, 2003. С. 44.
212
Софронов В. Что-то происходит // Художественный журнал. 1997. № 14.
126
и будущее. Напротив, бытию речи присущи длительность, Хронос
213
. Социаль-
но-историческое развитие уподобляется серии рассказов, связанных или разрозненных фиксаций событий. Словом, история, history, замещается рассказом, story,
что может быть удостоверено архивом документов, археологией знания. Рассказанная история рассматривается не как репрезентация, а как производство
или конструирование события.
Чем провоцируется рассказ? Желанием, которое преодолевает запреты
культуры: «Желание атакует предстоящий ему запрет. Естественно, что запрет
на желание (на присвоение объекта) приводит к замещению объекта образом
желаемого — к Вымыслу. Запрет в данном случае играет роль закона, который
нельзя нарушать… но он нарушается, чтобы тут же быть восстановленным. Это
не значит, что какое-то желание удовлетворяется, это значит, напротив, что ему
предлагает фиктивное удовлетворение в качестве fictio»
214
. Речь идет о поддел-
ке в смысле чего-то сделанного, смоделированного, а не фальши, условности,
as if мышления. Этот вымысел должен поддерживаться новыми рассказами, ведомый возобновляющимся желанием присвоения и страхом омертвения: «Никакая история не может быть рассказана, если в ее основе не лежит страх наказания за преступное желание обладать Объектом, которым обладать не может
никто. Избежать угрозы (наказания) можно лишь ее отсрочив. Прекрасный пример: “Сказки тысячи и одной ночи”. Под угрозой казни строится эта длинная
вереница сказок: нельзя прерываться, нельзя молчать, нужно рассказывать и рассказывать, в противном случае реальность возьмет свое. Фактически рассказ
отсрочивает исполнение приговора, саму смерть, но тем самым останавливает
время, переводя его в состояние длительности (не замечать часов). Это не значит, что время остановлено, это значит, что оно теперь стало временем повествования, Рассказом»
215
.
Событие может иметь или не иметь смысл. Если нарратив остается «общим местом», банальностью, сотканной из известных сюжетов или сценариев,
то он имеет стертое значение. Понятно, что банальное клише, имея общепринятое значение, тем не менее не имеет смысла. Смысл — то, что образуется на
грани высказывания, в случае подрыва «общего места». Смысл может быть только
маргинальным, дарование смысла происходит в области, предшествующей всякому общезначимому и здравому смыслам
216
. Тексты культуры постмодерна тре-
буют не больших нарративов, а частных комментариев.
213
Делез Ж. Логика смысла. М.: Академический проект, 1995. С. 80–88.
214
Подорога В. Культура и реальность. Заметки на полях // Массовая культура. Современные западные
исследования. М.: Фонд научных исследований «Прагматика культуры», 2005. С. 314.
215
Там же. С. 315–316.
216
Делез Ж. Логика смысла. М.: Раритет; Екатеринбург: Деловая книга, 1998. С. 103.
127
В классическом понимании, когда текст есть посредник между субъектом
и объектом или посредник межсубъектных отношений, смыл в текст вносит автор, т.е. тот, кто говорит. Однако ситуация постмодерна заключается в том, что
накопленный грандиозный культурно-исторический опыт не позволяет сказать
что-то новое, все уже сказано, традиции исчерпаны. Автор, погруженный в тотальность текстов и значений, не может ни наделить нарратив личностным
смыслом, ни выразить себя, ибо когда все сказано, уже не важно, «кто говорит»
(Ф. Соллерс). Субъект перестает быть центром смыслопорождения, а становится лишь функцией, при помощи которой осуществляется письмо, речь, жест,
производство значений. По сути, не «мы говорим», а «говорится» при помощи
субъекта. Смысл производится структурой текста при помощи субъекта.
Со-бытие и смысл. Рассказанная история или событие обретает смысл
как со-бытие, выражаемое глаголом (реализацией желания) на границе слов
и вещей. В этом плане проблема смысла ставится путем пересмотра теории репрезентации, которая упрекается в том, что отрывает знак от действительности.
Для постструктурализма значение слова или стереотипа определяется не его денотатом, а способом употребления, где основанием выступает не стандарт, а конвенция привычного употребления. Это смещение с интенционального «что» на
инструментальное «как» побуждает рассматривать текст культуры как своеобразный пасьянс.
Поскольку значения и смысл производятся структурой текста, знак не репрезентирует объект, а скорее свидетельствует о его отсутствии, представляя
собой лишь след объекта (Ж. Делез). Наряду с денотацией, манифестацией
и сигнификацией смысл является особым типом отношения, выраженным в рассказе, слове или предложении, в речи или письме. Это нечто текучее, подвижное, становящееся в отличие от фиксированного значения. Смысл процессуален,
ибо включен в систему отношений языка и вещей, а также взаимных различий
элементов самого языка и речи. В языке ничего нет кроме различий
217
.
С одной стороны, языковые знаки понимаются как конвенциональные
и произвольные, что позволяет свободно различать значимости и обменивать
означаемое и означающее в процессе речи, вследствие чего текстуальность (письмо) распадается на серии единичностей выражения (глаголы) и денотаты (существительные). Смысл образуется в игре текста, через взаимные различия элементов языка, значимостей, во взаимодействии сингулярностей (Ж. Делез),
в интертекстуальности (Ю. Кристева). С другой стороны, согласно доктрине стоиков, принимаемой Ж. Делезом, знак обладает двусторонней структурой, т.е. не-
217
Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1977. С. 152.
128
расторжимым единством непосредственно воспринимаемого (означаемого) и подразумеваемого (означающего), он сливается с действием или телесной страстью.
Смысл образуется в подтексте, на границе касания слов и вещей.
Язык всегда расщеплен, ибо это звук как свойство тел и одновременно
знаки, отделенные от физических тел, образующие articull. Процесс образования
смысла — это не просто корреляции между означаемым и означающим, но акт
одновременного членения двух аморфных масс на идеи и звуки. Язык объединяет мысль и звук путем их одновременного расчленения. Слой означаемых
и плоть означающих взаимодействуют как соприкосновение воздушной и водной поверхностей; вызываемые ветром волны есть область артикуляций, членений, различий
218
. Когда размывается граница и язык погружается в глубь тел,
ряд означающего соскальзывает с ряда означаемого и возникает шизофренический язык, обладающий революционным потенциалом. Это маргинальный, отчасти неартикулируемый смысл — эффект слов-действий, слов-страстей — присущ творчеству А. Арто, Л. Кэррола, П. Клоссовски
219
. Смысл — это и то, что
выражено предложением, и атрибут положения вещей
220
. Смысл и есть событие,
но событие всегда осуществляется в пространственно-временном положении
вещей, а смысл бестелесен, идеален. Тем не менее смысл эксплуатирует онтологический статус события.
По сути, смысл образуется подспудно, в подтексте, где знак сливается
с действием и страстью тела, в области бессознательного касания поверхности
вещей. Источник — субъект, вовлеченный в мир, который понимается телесно,
страстно, активно.
Желание — вторая существенная проблема в ситуации постмодерна. Жизнь
понимается уже не как витальный поток, а как телесное существование, проявлением которого является желание. Человек, рассматриваемый как субъект, выступает уже не повелителем, а производным от желаний и дискурсов
221
. Харак-
теристиками телесности являются сексуальность, аффект, перверсии, кинетические
движения, жест, голод, боль, смерть и пр. Тело выступает как объект, мое тело,
с его модальностями присутствия-в-мире, способности-к-обладанию, внутренним переживанием, а также как аффект, выходящий во вне, экстатичность, жест,
процесс письма и чтения, артикуляция, действие, манипуляции
222
. Среди телес-
ных практик выделяются желание наслаждения или принцип удовольствия
218
Барт Р. Основы семиологии // Французская семиотика: от структурализма к постструктурализму.
М.: Прогресс, 2000. С. 277.
219
Делез Ж. Логика смысла. М.: Раритет; Екатеринбург: Деловая книга, 1998. С. 107–120.
220
Там же. С. 38, 219.
221
Харт К. Постмодернизм. М.: Гранд-Фаир, 2006. С. 32.
222
Подорога В. Выражение и смысл. М.: Ad Marginem, 1995. С. 182–189.
129
(З. Фрейд) и желание сказать (Ж. Деррида). В подтексте желание — страсть,
которая не выговариваема, сокрыта, как и экзистенция, которая несводима ни
к потребности, ни к страданию. Страсть покрыта тайной: «Не существует страсти без тайны, без именно этой тайны; но не существует тайны без именно этой
страсти»
223
. Если учесть постоянную стимуляцию знаками в условиях информа-
ционного общества, то желание «уже не что-то, что мы испытываем время от
времени, но среда, в которой мы живем, двигаемся и осознаем себя»
224
. Желание
есть разница между тем, что мы можем достичь, и тем, что неосуществимо никогда (Ж. Лакан). Желание есть отсутствие чего-либо, симптом Эдипова комплекса; все недостижимые желания сублимируются, превращаясь в события
и тексты (Ж. Делез).
Желание призывает событие. Не существует событий, которые можно
в достаточной степени предвидеть, ибо каждое событие содержит возможность
того, что оно не ответит нашим ожиданиям, превзойдет их или чем-то нас удивит. Поэтому ни одно событие не обладает непрерывным горизонтом ожиданий,
всегда остается возможность неожиданного развития ситуации (Ж. Деррида).
Телесность и текстуальность сопряжены между собой желанием. Игра ак-
тера, например, — это создание «языка тела», в котором изоморфны телесность
и текстуальность. Телесный субъект погружен в тексты, а вовсе не парит над
ними как субъект трансцендентальный. Артикуляция желания позволяет рассматривать телесность как текст и язык, поэтому употребляется понятие текстуального тела (Р. Барт, Ю. Кристева). Даже любовь — это история любви, феномен
рассказа, моя собственная легенда, моя маленькая «священная история», которую я сам для себя декламирую, любовный дискурс
225
. Аффективный дискурс
(любви, меланхолии, страдания) обретает характер феномена, события
226
. Иначе
говоря, человеческое тело, «через которое бесконечно протекает огромный поток» (Ф. Ницше), несет энергию желания, которое, в свою очередь, трансформирует, обыгрывает, сшивает и разрывает тексты.
Желание существует до оппозиции между субъектом и объектом, до вся-
кой репрезентации и производства. Как производительная сила, энергия, оно
разрушает порядок, структурированность культурного бессознательного путем
разъединения, изменения, модификации устоявшегося и организации новых форм.
Понимание желания — отголосок понятий «либидо» и «интенциональность».
В нем есть пульсирующий ритм энергии Эроса, который порождает семиотиче-
223
Деррида Ж. Страсти // Деррида Ж. Эссе об имени. М.; СПб.: Алетейя, 1998. С. 49.
224
Харт К. Постмодернизм. М.: Гранд-Фаир, 2006. С. 94.
225
Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. М.: Ad Marginem, 1999. С. 161, 293, 412, 416, 419.
226
Кристева Ю. Дискурс любви // Танатография эроса. СПб.: Мифрил, 1994. С. 103.
130
ское (Ж. Лакан), является производителем дискурсивных и социальных практик,
создает аллеаторные, гетерогенные комбинации означающих и означаемых. Довербальная материальная энергия означивания образует хору
227
. Так же как ин-
тенциональность, желание есть первичное смыслообразующее намерение, но желание исходит не от субъекта и не является познающим, ибо само формирует
субъективность и является производящим. Оно не может стать знанием, так как
означающим выступает само тело. Желание экстатично, трансгрессивно, ибо
выходит за пределы знания, оспаривает данность бытия, драматизирует существование как «опыт-предел» (Ж. Батай). Желание производит отсрочку значения, пустот, что чревато смыслами. Смыслы образуются в разрывах структур,
деструкции схем и подрыве нарративов.
Желание и обмен знаками. Желание движимо отсутствием, ускользающим
предметом его удовлетворения, поскольку субъект по определению есть присвоение. Выхождение желания за пределы нужды, формирование потребности
стимулируется символическим обменом.
Символический обмен — человек осуществляет себя в магическом тре-
угольнике: меновая стоимость — меновая стоимость / знак — потребительская
стоимость; переход от одной вершины треугольника к другой, постоянно повышая процент извлекаемой прибыли человек, по сути, «не хочет ничего, кроме
того, чтобы трансцендировать самого себя, наделить самого себя положительным
значением стоимости»
228
.
Конечная стадия товара наступает тогда, когда он навязывается в качестве
кода, т.е. места циркуляции моделей: «Поэтому процесс стоимости равнозначен
фантасмагорической организации — месту осуществления желания и устранения недостатка, месту завершения и перфоманса желания, уничтожению различия и символического измерения»
229
. Желание осуществляет себя на в «свободе»,
а в непрозрачности кода стоимости, в радикальном неисполнении желания.
Знаковые системы имманентны символическому обмену, благодаря постоянно
возрастающей меновой стоимости потребление становится самоцелью. Animal
laborans никогда не тратит свое свободное время ни на что, кроме потребления,
и чем больше ему будет оставлено времени, тем ненасытнее и опаснее станет
его желание и аппетит
230
. Основной проблемой становится коммуникация с ве-
щами, которые непрестанно тестируют человека на факт его присутствия. Меркантильность обуславливает феномен мещанства. В чистом виде политэкономия
227
Деррида Ж. Хора // Деррида Ж. Эссе об имени. М.; СПб.: Алетейя, 1998. С. 135–185.
228
Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М.: Академический проект, 2003. С. 232.
229
Там же. С. 232–233.
230
Арендт Х. Vita active, или О деятельной жизни. СПб.: Алетейя, 2000. С. 12, 171.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]