Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Трансцендентальное означаемое и эстетические феномены. Монография
.pdf
141
всего лишь мгновенное воплощение, мимолетное и неполное, всего, что несет
в себе Море. У него есть сила, твердость, красота, жестокость и т.д. — все,
кроме универсальности. Каждый проходящий мимо меня матрос невольно соотносится с тем, что несет в себе Море. Все представшие передо мной одновременно матросы, и каждый из них в отдельности, не являются тем единственным
моряком, которого они представляют и который, существуя только в моем воображении, может до конца воплотиться лишь во мне и через меня. Это меня
утешает. Только я до конца обладаю тем, что несет в себе Море»
241
.
У такой страсти нет объекта, и этот пассаж Ж. Жене потрясающе соотносится с тем, что говорит о себе героиня Ж. Батая: «Не знаю, люблю ли я на самом деле женщин. Мне кажется, я любила только в лесах. Я не любила лесов,
просто я любила безмерно. Я всегда любила только тебя, но не думай, в тебе
я любила не тебя. Мне кажется, я люблю только любовь, мне кажется даже, что
в любви я люблю лишь любовную тоску, и я испытывала ее лишь в лесах или
в тот день, когда смерть…» Такой дискурс не только замкнут на себя, удваивая
себя. Он указывает на предельное, абсолютное, ничем не нарушаемое одиночество как источник желания ради его обнажения.
Транссексуальность и смерть. Выходя за пределы одиночества вслед за
мифическим героем дискурса любви, мы встретим извращенный объект любви,
такой, который означен на основе комплексов, составляющих желание. У страсти без объекта может быть любой объект. Следовательно, такая страсть транссексуальна. Пожалуй, гомосексуализм или лесбиянство являются ее частным,
вовсе не обязательным случаем. Случай может быть любой, все зависит от фантазма. Но обязательная привязанность к своей естественной противоположности
меньше всего передает необъятность, смятение, безграничность желания и главное — собственную единственность, подлинную опору желания. Ведь противоположный пол уводит дискурс в любовь, заставляет создавать иллюзии, поступки,
искушения и упорядоченную цепь отношений пола. Он нечто прячет, например,
цель желания. Желание же стремится к обнажению. «Двух мужчин объединяет
некий тайный сговор, предполагающий отсутствие женщины, отчего женщина
как бы невольно связывает их своим отсутствием. Именно поэтому они абсолютно не нуждаются в том, чтобы притворяться или казаться чем-то иным, чем
они являются на самом деле: два мужественных самца могут ревновать или
ненавидеть друг друга, но любить друг друга им совсем не обязательно»
242
.
Здесь нет чувства, нет соблазна. Чем заполнить пустоту?
241
Жене Ж. Кэрель // Четыре шага в бреду: Французская маргинальная проза ХХ в. СПб.: Гуманитарная
академия, 2000. С. 333.
242
Там же. С. 320.
142
Желание, отделяющее себя от объекта, пола и цензуры, — психоневротическое явление. Оно требует разрешения. Один из способов разрешения, при
котором вытеснение не имеет места, — сублимация асоциальных инстинктов.
В некоторых случаях сублимация проявляется в создании художественных произведений. Частный случай таких произведений — текст, дневник, знаки символического обмена. Но при этом происходит вытеснение, так как желание проговаривается. Следовательно, сублимация не является бессознательной. И, может
быть, именно поэтому дополнительным выходом для разрешения подобного
психоневроза является садомазохизм.
Алголагния — причинение боли, необходимой для получения полового
удовлетворения — соединяет прочно с «изнанкой» любви, даже заставляет приблизиться к ней. А к чему, как не к «изнанке», стремится обнаженный Эрос?
Непристойный дискурс, бросая вызов стыдливости и куртуазии, раскрывает объятия Танатосу. Смерть и страсть, преступление и красота, поцелуи и истязания —
они не только существуют нераздельно, проглядывая между строк и в строке.
Они являются средоточием дискурса, силой стиля, свидетельствующего о единой пульсации Эроса и Танатоса. Танатография Эроса — это интерпретация
мифа в рассказе «Взгляд Орфея» Мориса Бланшо. Почему Орфей сошел к Эвридике? Потому, что для него Эвридика — «предел, которого может достичь
искусство; сокрытая под прикрытием имени и покровом вуали, она — та бездонно-темная точка, к которой, похоже, тянется искусство, желание, смерть
и ночь»
243
. Его деяние — выведение ее назад к дневному свету, дабы облечь ее
в ясную форму. Но в порыве перехода Орфей забывает о произведении, поскольку желание, его порыв в том, чтобы ухватить ее суть в сердце ночи. Орфей обо-
рачивается и уничтожает произведение — Эвридика вновь обращается в тень.
Ему важно не оживить ее, но обладать ею в полноте смерти
244
. И ошибка Орфея
в желании, побуждающем видеть Эвридику, обладать ею, тогда как ему суждено
лишь ее воспеть: «Несомненно, она — не здесь, да и сам он отсутствует в этом
взгляде, не менее мертвый, нежели она, мертвый… иной смертью, каковая есть
смерть без конца, опыт отсутствия конца»
245
.
Все эти силы желания действуют вместе, направляя дискурс, — вкус смерти похож на любовное волнение, а разложение обожаемого тела представлено
как благородное явление. За гранью любви, смысла, цензуры, объекта, пола находится желание. Оно двойное: чтобы прикоснуться к Эросу, нужно вкусить смерть.
И самое главное при этом — сказать желание текстуально. Текст — письмо тому, кто не прекрасен, но и не безобразен, не богат, но и не беден, — Эроту, который выродился в порок.
243
Бланшо М. Ожидание забвения. СПб.: Амфора, 2000. С. 8.
244
Там же. С. 9.
245
Там же. С. 10.
143
3.3. АРТ-ПРАКТИКА:
ПРЕОБРАЗОВАНИЕ ОЗНАЧАЕМЫХ И ОЗНАЧАЮЩИХ
Пройдя путем означающих,
желание меняет свои акценты,
переворачивается с ног на голову,
приобретает глубочайшую двусмысленность.
Жак Лакан
Термин «арт-практика» вводится для характеристики нетрадиционных
направлений эстетической деятельности, возникших в ситуации постмодерна.
Традиционное понимание искусства, сложившееся в античности и просуществовавшее до середины ХХ в., предполагает понимание произведения как эстетической реальности, отделенной от социальной действительности. При всем разнообразии дефиниций искусства — мимесис, конструирование формы, игра
и видимость, предмет, вызывающий шок, и пр. — неизменным осталось признание того, что искусство есть не жизнь, а «как бы жизнь». Искусству свойственна
образность, условность и стиль, а для создания произведения требуется виртуозное мастерство.
Однако в ситуации постмодерна в сферу эстетической деятельности втягиваются феномены, никак не отвечающие традиционной модели, ибо представляют работу художника с самой действительностью. Эти феномены лишены
иллюзорного элемента «как бы». Более того, не только объекты самой действительности подвержены манипуляции, но некие акции и действия становятся
«художественными» событиями. Отсюда и возникает необходимость разведения
понятий «искусство» и «арт-практика». Под арт-практикой понимаются такие
феномены эстетической деятельности, как типовой ready-made, сюрреальный
objet trouvé, ассамбляж, конструкция, инсталляция, перфоманс, хэппенинг, але-
аторика, «конкретная музыка», сериализм, сонорика и др.
В отличие от субъективизма классического и модернистского искусства
художники или кураторы постмодерна стремятся к объективизму, манипулируют объектами и человеческой телесностью в природной или урбанистической
среде, размещают вещи и конструкции в несоответствующем контексте, стирают
грани между исполнителем и аудиторией, создавая тем самым эстетические события. Проблема заключается в том, что остается неясным, при каких социокультурных условиях и с помощью каких приемов можно создать событие артпрактики, поскольку ни мастерство, ни стиль, ни создание образа не гарантируют
возникновения произведения. Нечто может стать, а может и не стать произве-
144
дением или эстетическим событием. Какие приемы манипуляции с вещами, звуками и телами в самой действительности и культурных условиях способствуют
возникновению произведения в ситуации постмодерна? Каков эффект преобразования означаемых и означающих в дизайне?
Введение в художественную практику ready-made, объектов и конструкций
привело к пересмотру традиционной модели искусства. Прежняя теория искусства как эстетической реальности, отграниченной от действительности, сменилась институционной концепцией, согласно которой произведение получает свой
статус в контексте культуры. В исторической перспективе ready-made приоб-
ретает статус произведения благодаря манипуляции с объектами, артефактами,
конструкциями, коллажами и ассамбляжами
246
. Аналогичным образом исполь-
зуется человеческая телесность в качестве эстетического объекта в акциях, перфомансах, хэппенингах, фото- и видеоинсталляциях. Принцип ready-made становится не только источником инсталляций в художественной практике, но
и одним из способов конструирования в дизайне.
Метод. Важную роль для анализа объектов в художественной практике
играет институционная теория, которая сложилась благодаря Артуру Данто
247
и Джорджу Дикки
248
. Существенный вклад в разработку анализа объектов внес-
ли Ричард Вольхайм
249
, Никола Волтерстов
250
, Йозеф Марголис
251
, которые опи-
рались на работы Нельсона Гудмена
252
. Н. Гудмен предлагает заменить сущност-
ный вопрос эстетики “What is art?” на феноменологическую проблему интенции
“When is art?” (когда нечто становится искусством?). Теория «создания миров»
Н. Гудмена строится на своеобразном понимании символической репрезентации,
которая восходит к неокантианской традиции. В неокантианской традиции символ понимается как «порождающая модель» (А. Лосев), в которой мир не дан,
а задан (Э. Кассирер). Одновременно для построения «языков искусства»
Н. Гудмен использует трехчленную теорию «знак — референт — денотат»
(Ч. Пирс, Г. Фреге), которая описывает процесс символизации. Референция —
это не указание на предмет, а именование предмета, навязывание ему ярлыка
(признака, предиката). В свою очередь, идентификация ярлыка (знака) осуществляется в символической системе путем отсылки к образцу — экземплификации
подобно тому, как соотносится первичное type и частное появление слова —
token (Ч. Пирс).
246
Gaskell I. Works of Art and Mere Real Things — Again // The British Journal of Aesthetics. November,
2020. P. 131–139.
247
Danto A. What Art Is. London: Yale University Press, 2013.
248
Dickie G. Art Circle. A Theory of Art. N.Y., 1984.
249
Wollheim R. Art and It’s Object. Cambridge University Press, 2015.
250
Wolterstorff N. Art Rethought The Social Practices of Art. Oxford University Press, 2017.
251
Margolis J. Artworks and the History of Production // Communication and Cognition: An Interdisciplinary
Quarterly Journal. 1984. № 17. P. 697–710.
252
Goodman N. Languages of Art: An Approach to a Theory of Symbols. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1968.
145
В таком случае онтологическое отношение «знак — референт — денотат»
подменяется конвенциональным отношением, а денотация — обратной денотацией. Денотация редуцируется к присвоению ярлыка — вербального или невербального, иконического, нотного, цитатного, т.е. «языков искусства». Получается, что искусством становится событие в символической системе именования
и экземплификации. Экземплификация избирательна и зависит от контекста,
в ней важны конкретные обстоятельства, в которых находится образец и символическая система, в рамках которой проводится уточнение. На этом основании
строятся рассуждения А. Данто и Дж. Дики: если взять объект, то при смене
контекста в необычных обстоятельствах «мира искусства» происходит операция
метафорического переноса схемы (референции). Объект становится «как бы»
произведением. Эстетическое для Н. Гудмена не эссенциально, но реляционно,
оно может возникать и исчезать под воздействием случайных обстоятельств
в символическом контексте
253
. Допущение невербальной референции как сильная
сторона теории Н. Гудмена не объясняет того, как возможно, что в условиях
реляционного понимания экземплификации артефакты или события искусства
становятся общепризнанной и неизменной классикой авангарда.
Представляется, что для анализа процесса «втягивания» ready-made в арсенал художественной культуры более продуктивна двучленная теория знака
Ф. де Соссюра — соотношение означаемых и означающих, согласно которой значение возникает как ментальный образ. Означаемое — умопостигаемая идея,
означающее — чувственный образ. Это позволяет учесть взгляды, мнения и установки публики в процессе преобразования означающих повседневной банальности в искусство. Еще одной посылкой для анализа является понимание прекрасного и искусства И. Кантом как «чистой формы и незаинтересованного
восприятия». Эта позиция в семиотическом аспекте означает «нулевую степень
письма» (Р. Барт), что нейтрально в эстетическом отношении. Однако восприятие банальных объектов при перемене контекста чревато ментальной драмой,
игрой воображения и рассудка, что и становится признаком «как бы» эстетического. И, наконец, термин «арт-практика» как манипуляция с объектами или контекстом вводится в противовес традиционному пониманию искусства как эстетической иллюзии, отграниченной от действительности.
Концепции искусства. Со времен античной эстетики под искусством по-
нимается произведение, которому присущи mimesis, poiesis, techne. В процессе
исторического развития возникает понимание искусства как предмета, вызывающего шок (Псевдо-Лонгин), игры и видимости (Ф. Шиллер), единства содер-
253
Гудман Н. Способы создания миров. М.: Праксис, 2001. С. 173–181.
146
жания и формы (Гегель), чистой формы и незаинтересованного восприятия
(И. Кант), конструирования формы (Э. Кассирер, Г. Коген), императивной цен-
ности созерцания (Г. Рикерт, И. Кон) и др.
254
Модернизация традиционной мо-
дели вводит понятие «искусство для искусства», подчеркивая активность эстетического сознания и духовность произведения искусства. Основная проблема
классического творчества — это проблема шедевра, в котором идейно-эмоциональное содержание выражено с виртуозным мастерством. Основная стратегия
публики — понимание художественности произведения или текста, т.е. «перевод
восприятия объекта в суждение вкуса» (Ю. Хабермас).
Модернизм, который воплощает элитарное сознание, занят созданием
шок-ценностей, характеризующихся «величиной, интенсивностью, экстравагантностью» (П. Валери). Основная проблема модернизма — приватное мифотворчество, излияние души поэтического гения. Это вопрос конструирования вымысла по отношению к действительности. Основная стратегия публики —
понимание автора как источника личностного смысла, интеллектуальная реконструкция фундаментального «Я». Несмотря на то, что происходит отказ от мимесиса и установление приоритета творчества, остаются неизменны принципы
трактовки искусства. Под искусством понимается прежде всего произведение
искусства, для которого характерны образность, мастерство исполнения и стиль,
а также отграниченность от действительности. Искусство есть реальность особого рода, создаваемая по законам поэтики, композиции, драматургии, т.е. вымышленный хронотоп, который противопоставляется рутине повседневности.
Понятно, что для произведения, созданного с виртуозным мастерством, требуется подготовленная публика, имеющая интеллектуальный тезаурус и эстетический вкус.
Расширение традиционной концепции предполагает, что искусство следует
рассматривать в системе «автор — произведение — реципиент». Художник
непременно обладает виртуозным мастерством. Реципиент должен уметь воспринимать и оценивать произведения искусства. При этом размещение, исполнение
и восприятие произведения искусства происходят в музее, театре, концертном
зале. Традиционно это символические места удовлетворения духовных потребностей. Творец, критика, зрители, а также символические места восприятия,
оценивания и наслаждения образуют особую социальную структуру, в которой
повторяется модель поведения — воспринимать произведение в знаковых местах. Естественно, что в этой социальной структуре произведение существует
лишь в актах коммуникации: «Произведение, погруженное на дно моря, не есть
произведение искусства» (Б. Брехт).
254
Davies S. Defining Art and Artworlds // The Journal of Aesthetics and Art Criticism. 2015. № 4. P. 375–384.
147
Модель произведения искусства, начиная с античности и до модернизма, —
это условность, образность, духовное содержание, мастерство и стиль. Позиция
критика определена его эстетическим вкусом, способностью суждения и оценки.
Роль зрителя предполагает способность воспринимать прекрасное или безобразное, комическое и трагическое, сопереживать, занимать гражданскую позицию,
ну и, конечно, иметь «способность судить о красоте — вкус» (И. Кант).
Попытки объяснить вовлечение артефактов авангарда в сферу художественной практики повлекли за собой возникновение теории, в которой искусство понимается как социальный институт
255
. Представленные в пространстве
музея артефакты М. Дюшана нарушают сложившиеся требования — нет ни мастерства, ни образности, ни стиля, ни вымысла, банальный объект взят в самой
действительности, а не отделен от нее условным «как бы жизнь». Однако к середине ХХ в. данные артефакты становятся классикой авангарда, объяснение
чего потребовало учета контекста культуры. Так же как слово получает значение в предложении, артефакт обретает смысл в контексте культуры. Отсюда
и формула: «Все может быть искусством и каждый может создавать искусство»
256
.
Если в традиционном искусстве объектом восприятия была иллюзорная «как
бы» жизнь, то теперь реальные объекты и культурный контекст порождают
«как бы» эстетику.
Под контекстом культуры понимается не только «мир искусства»
257
, но все
то, что входит в тезаурус художника, критика и зрителя — от мифологии, религии и морали до знаний истории, т.е. духовная культура
258
. Культурный кон-
текст явно недооценивается в традиционной модели искусства. Теория искусства
как социального института включает в «мир искусства» музеи, театры, филармонии, критику и журналы, а также ритуалы и организации, учебные заведения
и коллекционные фонды
259
. Но произведение может быть культурной инсцени-
ровкой и за пределами музея. Однако и данная теория помимо места экспозиции упускает культурный контекст, в котором осуществляется акция или манипуляция.
Манипуляция и устранение означаемого. Вопрос функционирования традиционного института искусства впервые возник тогда, когда в качестве объекта
художественного восприятия М. Дюшан представил в музее сначала «Велосипедное колесо» (1913) и «Сушилку» (1914), а затем и «Фонтан» (1917). Эта по-
255
Graves D. The Institutional Theory of Art: A Survey // Philosophia. 1997. № 25 (1). P. 51–61.
256
Dickie G. Art and the Aesthetic: An Institutional Analysis. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1974.
257
Danto A. What Art Is. London: Yale University Press, 2013.
258
Kelly M. What Art Is by Arthur C. Danto // The Journal of Aesthetics and Art Criticism. 2014. № 72.
P. 201–203.
259
Danto A. After the End of Art: Contemporary Art and the Pale of History. Princeton University Press, 2014.
148
зиция художника стала следствием социального пессимизма, навеянного ужасами Первой мировой войны, обнулившей культуру и искусство. Ее с полным
правом можно назвать тотальной иронией, нигилизмом и анархическим бунтом.
Позицию крайнего нигилизма по отношению обществу и его институтам, историческим событиям занимает также движение «дада» (1913–1922). Как писал
Тристан Тцара, «дада» есть «полное отсутствие того, что именуют Geist (Дух)»
260
.
Дадаисты презирают зрителя и предшествующую художественную традицию.
Как следствие, в противовес музейной экспозиции они работают с самой действительностью, создают коллажи из афиш и газетных вырезок, ассамбляжи
и фотомонтажи, проводят ярмарки и акции. В противовес театральным представлениям дадаисты устраивают трансментальные балы, вместо музыки создают
шумовые эффекты, а место поэзии занимает декламация и звуковые стихи. Музей, который прежде служил пространством разграничения искусства и повседневной рутины, местом собрания шедевров и демонстрации высоких вкусов
публики, теперь используется для провокации.
С позиции нигилизма выставляются ready-made, «предметы обихода, доведенные до уровня произведения искусства одним лишь фактом выбора художника» (М. Дюшан). Замена традиционного произведения искусства на типовую
вещь промышленного производства является операцией устранения означаемого.
Сам по себе типовой, банальный объект почти ничего не значит. Но в контексте
музея — вот она важность контекста! — такой объект утрачивает социальное
и функциональное значение и становится «чистой формой». Этот тривиальный
артефакт с претензией на художественность вызывает у зрителей недоумение
и шок. Прием, который использует М. Дюшан, а потом Джон Кейдж «4’33»
(1952) и Ив Кляйн в своих акциях (1960), — это создание «слепого пятна» среди массы мастерски выполненных содержательных шедевров и модернистских
интеллектуальных изысков. «Пустое место» создает проблему для мыслящего
субъекта, активность которого заключается в страстном желании обрести смысл.
Вокруг «слепого пятна» начинается круговращение мысли. Жажда смысла, который постоянно ускользает, рождает ментальную драму. Досимволическая
стихия негативности — банальный объект, контрастирующий с арсеналом искусства, провоцирует новые смыслы, как минимум смыслы недоумения и шока.
Значения, которыми обрастает ready-made в данном случае, — это антишедевр
и устранение традиционной концепции искусства в целом. Ведь в таком артефакте нет ни образности, ни мастерства, ни стиля. Что же до эстетического вкуса
и сопереживания зрителей, а также нравственности, то для оценки бытовых или
260
Хопкинс Д. Дадаизм и сюрреализм. М.: АСТ, 2009. С. 149.
149
функциональных вещей все это не требуется. По сути, контекст музея и представления публики о том, каким должно быть искусство, становятся основой
для коннотаций, разыгрывающихся вокруг банального объекта
261
.
Банальный объект, с которым произведена манипуляция устранения означаемого (идеи искусства) в контексте означающих (произведений музея), повторно означивается в контексте культуры, обретая дополнительные коннотации.
Коннотативные смыслы могут прикрепляться не только к знакам естественного
языка, но и к материальным предметам практического назначения
262
. Такие вещи
становятся знаками-функциями
263
. Эти смыслы латентны и диффузны, никогда
прямо не называются и могут либо актуализироваться, либо нет в сознании
воспринимающего; они зависимы от социокультурного контекста, кругозора
и способности интерпретировать; легко «поселяясь» в любом знаке, коннотации
могут столь же легко исчезать в зависимости от исторического контекста. Они
агрессивны, ибо стремятся подавить и вытеснить знаки денотативной системы.
В случае устранения означаемого или деконструкции общих идей коннотации
в контексте культуры возникают неизбежно.
Если колесо — объект нейтральный, то выставленный среди шедевров
музея писсуар — объект для публики «низкий», постыдный. Исток подписи
R.-Mutt вытекает из ряда ассоциаций: гастроли комиков Mutt & Geff, приобретение писсуара в магазине владельца G.L. Mutt, R-M или ready-made. Однако
для публики актуализируются другие смыслы. Выставленный среди шедевров
писсуар воспринимается как пощечина общественному вкусу. Подписывая писсуар R-Matt, что также означает «Я — болван», М. Дюшан, умаляя собственное
творчество, насмехается над консервативными вкусами и высокомерием публики. Тем самым оскорбляется вкус зрителей, оценки критиков, а также мастерство и стиль художника в процессе художественного творчества. Все коннотации имеют негативный смысл по отношению к наличию, вкусу и оценке зрителей в искусстве. Можно указать на работу М. Дюшана “L.H.O.O.Q” (1919).
Джоконда с усами призвана пародировать классический идеал искусства, насмехаться над традиционными культурными ценностями.
Надо сказать, что ready-made совершенно невозможно рассматривать сам
по себе. Самостоятельный статус может приобрести не типовой, а лишь контекстно оригинальный объект, такой как сюрреалистический objet trouvé. Например,
работа Мерет Оппенгейм «Меховой завтрак» (1936), которая нарушает наш опыт
261
Wollheim R. Art and It’s Object. Cambridge University Press, 2015.
262
Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка // Новое в лингвистике. М.: Иностранная литература. Вып. 1.
1960. С. 264–289.
263
Барт Р. Основы семиологии // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму.
М.: Прогресс, 2000. С. 267.
150
осязания фарфоровых предметов. Типовой объект может рассматриваться только в контексте музея, концептуальных установок «дада», условностей репрезентативного искусства, тезауруса и мнений публики.
Спустя полвека распространенной практикой авангарда становятся артефакты, выставленные с иронией. Это дадаистские ready-made и сюрреалистические objet trouvé. К подобным артефактам можно отнести хэппенинги и перфомансы, а также коллажи, «конкретную музыку». Они подвергаются институциализации через медиареальность и актуальные культурные события. Статус
произведения напрямую зависит от социального института. Допускается, что любой человек может выполнять роль художника, а роль зрителей теперь не сводится к эстетическому созерцанию и сопереживанию. Зрители втягиваются
в исполнение перфоманса, «коллажей действия» (А. Кэпроу), что создает эстетически значимое событие. Сам объект или событие при этом могут быть «пустым
местом». Но при определенных культурных условиях, в контексте они могут
стать или не стать произведением, арт-объектом. Смысл такое «произведение
искусства» получает только благодаря контексту, который обеспечивает «преображение обычного»
264
. Поэтому произведение — это такой артефакт, которому
общество или социальная группа присвоили статус искусства, создали его «как
бы» эстетическим, сформировали для него публично новое означаемое.
Знаки в контексте массмедиа. Вследствие роста потребительского рынка
и массового производства, спроса и коммуникаций внимание художника привлекает множество повседневных вещей, упаковок, рекламных плакатов и вывесок.
В середине ХХ в. в Великобритании и США возникает поп-арт. Это направление работает не с образами, а со знаками и знаковыми системами
265
. Например,
с рекламой, предметами широкого потребления, имиджами звезд массмедиа
и пр. Наблюдается тенденция к изменению означивания объекта. Основную
роль в означивании теперь играют стереотипы и клише, введенные в оборот
массовой культурой.
Две работы Р. Раушенберга «Кровать» (1955) и «Монограмма» (1959) получили общественное признание. Первые коллажи и ассамбляжи Р. Раушенберга
были выставлены в Лондоне в помещении бывшей конюшни, что спровоцировало общественный скандал (1953). Необыкновенное возмущение публики вызвало одеяло с приклеенной подушкой и с потеками краски. Краска на «кровать»
была нанесена с намеренной и вполне определенной иронией к абстрактному
экспрессионизму. Ввиду такого эпатажа одеяло отказались выставлять в Спо-
264
Danto A. After the End of Art: Contemporary Art and the Pale of History. Princeton University Press, 2014.
265
Alloway L. Pop Art. N.Y.: Collier Books, 1974. P. 7.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]