Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория познания. Симвология. Теория символических форм
.pdf
сительно пространственных точек, направлений — топосов. Так,
преимущественная сценическая «визуальная линия» — на левой
стороне площадки; последняя более «сильная», нежели правая;
именно тут сосредоточиваются ролевые доминаты.
Повествование (обыденная речь, просторечье). Не подлежащая редактированию, композиционному оформлению свободная
лингвистическая зона естественного речевого самотека, ориентированная на полноту самовыражения. Не лежащие на поверхности содержательно опосредующие пласты будничной обиходности слова сводятся к:
1. Фоносемантике — теории содержательности звуковой
форм ы языка. Объект интересов — голосовые качества, языковые
признаки артикуляции речи, наличие пауз, эмфаз, интенсификация гласных, согласных, назализация, прерывистость в подаче
речи, ускорение-замедление темпа, шепот — крик, варьирование
голосового диапазона, повышение-понижение тона, степень раскрытости рта, мелодические обороты, каденции, напевность, замирание, резкость в обрыве строк, фраз;
2. Эмоциональной семантике — представлении чувственных состояний, данных в модальности, передаваемых классически, граматически (наклонения), интонационно.
Считается, что избыточность языковых средств в речевом общении доходит до 50%60; на этом фоне требуется отдавать должное неречевым средствам межиндивидного взаимодействия;
3. Рациональному опыту речевой коммуникации, абсорбирующему оптимальные вариации выражения мыслей, закрепляемые обособлением адекватных соответствий языка действительности. Скажем, в архаичном русском имелось тройственное
понятие числа: один — два — больше двух, что иллюстрируется
фигурным рядом — плечо (единственное число), плечи (двойственное число), плеча (множественное число)61.
Вспомним Пушкина:
И первым снегом с кровли бани
Умыть лицо, плеча и грудь.
В настоящем «двойственное число» упразднилось. Упразднилось ввиду развития абстрактного мышления, закрепления в
языковом сознании отвлеченных концептов «единое — многое»,
«единица — множество».
60
См.: Колшанский С.В. Цит. соч. С. 8.
61
См.: Костомаров В.Г. Жизнь языка. М., 1984. С. 19.
81
Диалектное, индивидуальное разнообразие, архаизмы, стилистические, риторические, смысловые модификации, вариации норм снимаются кодификациями в словарях, грамматиках.
В каком-то отношении не подлежит кодификации просодия —
акустический компонент общения, экспрессии, мелодики, эмоциональная наполненность интонаций (хотя везде есть свои регуляризации).
* * *
Внутренний мир проявляется в словах; с их помощью развертывается способность суждения, производится рассуждение.
Язык как средство семиотического моделирования действительности обладает буквально необозримыми, несчетными ресурсами
знаковыразительности и знакопредставительности от фонетики
(просодия, орфоэпия, эвфония, вокализация, артикуляция, дикция, интонация) до семантики, от стилизации (единообразие лексики) до стилистики (приемы уклонения словесных конструкций
от «норм»), от словесной до несловесной (паралингвистическое
варьирование смыслов фраз) коммуникации, от экспрессии до
компрессии (экономия сообщения, свертывание речевых оборотов), от изъяснения до умолчания (когда можно не говорить и даже
лучше не говорить, полагаясь на эмпатию
62
), от разъединения до
объединения (введение тождеств, использование сочинения при
сопряжении несопрягаемого — «партия и народ»), от архаизмов
до неологизмов, от индивидуализации до деиндивидуализации
(новоязовская тактика устранения субъекта, обезличивающая замена человека поименованной сущностью — «специализация»,
«механизация», «кооперация») и т.п.
В лингвистических актах как способах кодирования, репрезентации мыслей просматриваются физиологические (органы
речи, голос), эмоциональные (переживательные), семантические (смыслы, значения) планы. В коммуникации к лингвистическим присоединяются паралингвистические акты: система
интенций, способы соотнесения себя с миром, ожидания относительно выполнения скрытых целей, отношение к циркулируемой информации.
Складывается, следовательно, подобие коммуникативной поэтики, где выражаемая вещь берется с производимым ею эффектом (ср. со стратагемой символической поэтики, сформулированной Малларме: «рисовать не вещь, но производимый ею эффект»).
62
Подр. см.: Ильин В.В. Философская антропология. М., 2006.
82
Образ фазового пространства общения с силовыми «слово»,
«цель», «значение», «смысл», «отношение» позволяет принять обновленную интерпретацию традиционного сюжета «мышление
и речь». «Операция выражения, — говорит Мерло-Понти, — совершается между мыслящим словом и говорящей мыслью, а не
между — как об этом легкомысленно заявляют — мышлением и
речью. Мы говорим не потому, что мышление и речь параллельны
друг другу, — они параллельны, потому что мы говорим»
63
. И не
просто говорим, а общаемся!
Общение многоразлично и многозначительно редактирует
выразительные возможности Homo significas, позволяя реализовывать специфические стратегии дискурса, генерировать контекстуально проявимые содержания.
Гносеологически стандартное «язык есть материальная оболочка мысли» получает уточняющее понимание.
Во-первых, язык. Язык — практическое сознание. Вне языка
и поведения нет данных сознательности. Язык, поведение — действительное, положительное сознание, содержания которого задаются прежде всего словосочетательно — как выразительно-понятийные присутствия. В языке науки (в идеале) каждое понятие
имеет одно значение (денотат), что на предметном уровне влечет
исключение многозначности. В иных языковых пространствах,
где содержательного изоморфизма «значение — объект» достичь
не удается, господствует многозначность, двусмысленность. В
подавляющем множестве реальных ситуаций, от художественного до практически-обыденного опыта, развертывание мысли
идет по ассоциативно-метафорическому, тропному пути, совмещающему выразительные фигуры с разными предметными
данностями. (С одной стороны, это изъян: выражения ненауки
нечетки, неопределенны; с другой стороны, — это достоинство:
неотчетливость выразительных планов обеспечивает гибкость,
саморазвитие мысли.) Последнее активирует уточнение определенности выражаемого посредством выделения качества ассоциативных комплексов. На уровне языковых (лингвистических)
актов роль смысловых вариаторов-маркеров играют модальности, функции принадлежности (в аппарате теории нечетких
множеств), позволяющие дифференцировать речевой поток на
утверждения, директивы, обязательства, декларации, экспрес-
64
сивы
.
63
Мерло-Понти М. Знаки. М., 2001. С. 23.
64
Searle J. Speech Acts. Cambr., 1969.
83
Во-вторых, — своеобразие коммуникации, имеющей психологический, социокультурный колорит. Вообще говоря, языковое поведение — автоматичное: процесс речепроизводства (в
силу линейности мышления) не допускает имманентной рефлексии собственных оснований (синтаксические, морфологические,
стилистические и т.п. принципы, правила). Налаживание «трансцендентной» (внешней) рефлексии, тем не менее, позволяет (как
демонстрировалось ранее) вычленить в языковом поведении
внутриязыковую и внеязыковую ситуацию, что, в свою очередь,
позволяет сделать вывод о коммуникативной контекстуальности знаков, серьезно видоизменяющей их смысл (интенсиональность) и предметное значение (экстенсиональность). Более пристальный взгляд обязывает связать значения и смыслы языковых
выражений с практикой их употребления. Вопрос статуса последней, по-нашему, решается в терминах антиконвенционалистских,
а именно: практика употребления знаков фундирована не соглашениями, а механизмами жизненного функционирования языков, погруженных в фоновое знание, традиции, историю кристаллизации речевой культуры.
Подтверждение сказанному — оправдывающие примеры. Семантические трансформации: в древнеславянских языках «уродливый» означало «хорошо уродившийся» (в польском «uroda»
значит «красота»); в современном русском «уродливый» означает
«безобразный». Фонетические (фоническое) трансформации: в
ранее употребляемых «вельблюд», «колидор» мягкое, твердое «л»
заменены на «р».
Ономастические трансформации: исконно мужские имена
«Инна», «Юлий», «Римма» стали женскими
65
.
Культурно-выразительные трансформации: в едином литературном процессе обособливаются два пути, два направления в
зависимости от проявления личностного. Греческий путь — индивидуальное авторство, развивающее литературу как самозаконный
тип духовной деятельности. Восточный путь — традиционность,
безымянность, развивающие литературу как экстатическое вещание, культово-обрядную, пророческо-провидческую деятельность (наблюдение С. Аверинцева).
В-третьих, — смысл и значение языково-выразительных единиц. Под данным углом зрения, коммуникация складывается из:
— речевого акта (элокутивная сила высказываний);
65
См.: Журавлев А.П. Цит. соч.
84
— установления значения выражений (идентификация ре-
ферентов);
— определения условий истинности предложений (опыт ис-
пользования языка).
Содержательный момент коммуникации озабочивается (взаимо)пониманием, достижение которого требует учитывать опыт
выстраивания предложений в языке; обладать способностью
опознавания предметных знаков; принимать в расчет поведение
коммуникаторов. Из сказанного вытекает: понимание языка слагается из различения в последовательностях произнесенных звуков слов и их комбинаций; усмотрении в них значимости применительно к ситуации; установлении предметных коррелятов.
В-четвертых, — фиксируемый значением предмет. Знак имеет смысл и обладает значением. Смысл знака — его содержание,
устанавливаемое мыслительными связями (координация, субординация, корреляция) знака с подобными ему знаками в рассуждении. Значение знака устанавливается отнесением его к предметным реалиям, оформлением предметных образов. Лучший
способ определения значения — контекстуальный анализ. Опыт
употребления слов в общении пластичен, многогранен, открыт,
завязан на преднамеренные и непреднамеренные импровизации.
Достаточно вольный строй образования и преобразования знаков
придает игровой характер словесной коммуникации. В постмодернизме идея игровой плоти знаковой деятельности экстраполировалась на культуру в целом: плоды второй, искусственной
природы стали представляться как побочные продукты непредсказуемого формообразования через произвольные сочетания,
коллажи. Критика мозаицистской философии (постмодернизма,
конвенционализма) проходит по вполне предметному рубежу,
утрирующему следующее.
а). Употребление слов в языке, как всякой целесообразной деятельности, регуляризовано (и любые, самые бесшабашные игры
контролируются ясными правилами); в каком-то определенном
отношении регламентирована и деятельность по словоупотреблению и даже словопроизводству (обслуживающему более или
менее рационально очерченные проблемные ситуации). Ригидные правила словесной коммуникации в специализированных
символических ареалах максимально сковывают свободу словотворчества. Наименьшей ригидностью правил словопорождения
отличается обыденный язык, возможность апелляции к которому
составляет предельный базис сплочения субъектов—носителей
85
языка. Она же (апелляция) ограничивает простор игровых инсталляций, интервенций, экзерциций;
б). Пределы игрового постава выразительных ресурсов кладет техника общения, опыт межиндивидного взаимодействия,
первоисточно детерминированного устоями жизненного мира.
Любая наиэкстравагантнейшая новация может быть осмыслена
в терминах экзистенциальной герменевтики (в противном случае — «безумство храбрых», коим не «поют славу»);
в). Заслон произволу в языковой (выразительной) сфере ставит требование адаптированности к социальной и вещной среде.
В опыте общения отслаиваются когнитивные универсалии, сцепленные с подробностями освоения действительности той или
иной группой в том или ином предметном локале. Параметры
жизни обусловливают параметры и языка, и сознания (гипотеза
лингвистической относительности). Объемный феномен глоттогонии, дивергенции языков крепится, в том числе, на предметносоциальном моменте интеллекта, находящем гносеологическую
проекцию в доктрине ноэмы и ноэзы (определимость актов сознания типами предметности). (В связи со сказанным актуализируется проблема перевода с языка на язык: как, скажем, объяснить
русскоязычному, что еврейское «хохма» означает «премудрость»;
как быть с реконструкцией цветопредставления Ксенофонта,
различавшего в спектре 3 цвета — пурпурный, красный, желтый;
Демокрита, наполнявшего спектр 4 цветами — черным, белым,
красным, желтым; Гомера, говорившего «море, что и вино» и т.д.).
Наше обобщенное квалифицирующее суждение таково:
1. Язык выступает а) средством передачи сообщений (коммуникативная функция); б) средством мыследеятельности (экспликативная функция). В единстве данных функций он является
привилегированным способом объективации содержания субъективной сферы — и в плане внутренней речи, и в плане речедвигательной внешней экспрессии.
2. Язык, как выразительный ресурс, всегда расслоен на персональные и социальные диалекты (профессиональные, жанровые,
поколенческие, средовые и т.д.); он представляет собой многообразие социолектов, разноречий. Единица языка — слово — двусторонне: содержательно, коммуникативно определяется и тем,
66
чьё оно, и тем, для кого оно
. Социальная ситуация и психолингвистическая среда обусловливают структуру, конфигурацию высказываний.
66
См.: Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975.
86
3. Мир таков, как формирует его для восприятия культурно
адаптированный язык, проводящий тотальную символизацию
мира в аспектах
— мышления — реализуемость внутреннего субъекта,
— высказывания — трансляция внутренней речи вовне,
— понимания — трансляция внешней речи внутрь,
добивающихся содержательного резонирования коммуни-
цирующих сознаний.
4. В языке заложено (в силу символичности) несовпадение
(разрыв) слов и вещей (таковое совпадение достигается в крайне
жестких искусственных неметаболических языках), что порождает уникальную возможность передавать значимое в наличии
способности передавать переданное (отсутствие подобной способности влечет нечеловеческий язык, например, пчёл).
5. Некогда аналитическая философия выступила с амбициозным, но не реализуемым в ее постановочных и установочных
границах проектом универсальной лингвистической терапии,
избавления сознания от фантомов через тотальную критику языка. Засилье предрассудков и имманентно ложных интенций исключает возможность серьезного его (проекта) восприятия. Восприятия в целом, но не во всем. На фоне множества несообразий
плодотворен лейтмотив критики — последовательной санации
сознания. Работа по удалению фетишей из методологии, миропредставления, тем более в наши дни, стимулирующие вплетение мифологии во все поры социальной жизни, должна быть
признана крайне значимой.
Подчеркивание этого преследует одну цель — привлечь внимание к текущему замещению письменной (книжной) культуры
культурой бесписьменной, безбумажной. Суть в том, что движение от «галактики Гутенберга» к «галактике Маклюена» само по
себе отягощено колоссальными дефектами, связанными с сужением пространства символического.
Разумеются столь негативные явления, как
— подмена образования обучением, медиаоперациональностью, к чему относится привитие умений проходить тесты с утратой креативных способностей создавать произведения;
— упразднение творчества, содержательной инновационности, оригинальности, самостоятельности, замещаемых натаскиванием, механическим тиражированием текстов, передачей сообщений, приобщением к готовым результатам, распознаванием
информации;
87
— вытеснение знания сведениями, способности думать способностью идентифицировать, расширение тезауруса движением внутри него.
Здесь «мысль» редуцируется к «сообщению», сознание — к
имитации, генерация к трансляции, продукция к репродукции.
Перед нами специфическое бегство от мышления, выражаемое снижающими параллельными рядами нашего культурного
времени.
Движение к массмедийному социуму с характерным вытеснением творчества информационным потребительством давно и
точно осмыслено в философском сознании под видом становления «технического интеллекта» (Шелер): «вычисляющею мышления» (Хайдеггер); «псевдомышления» (Фромм). Такого рода
движению оппонирует подлинно символическое контрдвижение, поднимающее на щит культуру как прорыв, а не распознавание; «Я» — как свободную реализацию, а не калькуляцию; познание — как поиск, а не приобщение; мышление — как активность,
а не реактивность.
Личное участие в наращивании символической формации —
разработка наук и искусств, — а не знание прежней мудрости,
определяет прогресс культуры.
6. Ни один знак не свидетельствует об адекватности билатерального подхода к слову, согласно которому последнее — суть
комбинация звука и значения. На деле в сцепках «мысль — слово», «слово — мысль» — множество опосредований, разрушающих трактовку слова как простого знака или средства логического определения (обозначение, термин). Слово — ключевой
фигурант коммуникации, вбирающее всё богатство кристаллизуемых в ней межсубъектных (а не исключительно номинативных, дефинитивных и т.п.) связей. В конце концов, «мужика»
позволительно назвать «бабой».
Амбивалентность, поливалентность «слова» заявляется общением, активирующим, актуализирующим сопутствующие,
при мыкающие, неспецифические «значения», возникающие как
смысловые фигуры «плана выражения»; посредством варьирования модальности, предикативности, интонационности достигается эффект контекстуальности объективируемого словом духовного материала.
Глава II
СИМВОЛОСФЕРА
§ 5. Предварение
Символосфера — объемное, ас-
социативное понятие, вмещающее богатство духовных и практически-духовных символических форм. Озаренный светом познания содержательный горизонт их крайне широк — обозреть его
детально возможным не представляется. Посему последующее
изложение, не обещая дать полноту картины, претендует лишь
на предоставление шанса задуматься над символическим как реальным знаком высокого.
Хотя основные комментарии о существе символа как культурного феномена развернуты ранее, правильно тем не менее
сделать уместные для настоящего случая уточнения. Поскольку
внутреннее содержание символического определяется формами
духовного опыта, не прибегая к конкретизации, выдвинем нужные квалифицирующие суждения принципиального, т.е. нормативно обобщающего порядка, расценивая символосферу как средоточие «общего интеллектуального достояния», удаленного от
«житейского попечения». Последнее помимо прочего позволит
активировать ресурсы релевантного дальнейшему погружению в
предмет метода дочерпывания.
1. Символические формы частичны в наиболее затрапезностандартном отношении — в смысле неуниверсальности, невсеобщности. На персональном уровне символического созидания
рычагом мультипликации выступают специфические идеалы,
интересы, углы зрения, предопределяющие несхожесть самореализации креативных натур в способности выражать нечто в некотором языке при посредстве неких орудий. На социальном уровне дробление символической формации предрешено творческим
движением в пределах жанровых родов, сюжетных, стилистических образов действия.
Символическое сообщество консолидируется принятием,
разделением однотипных ценностей, исповедованием схожих
убеждений. В культуре вообще не удаётся достичь символической общезначимости. Человечество расчленено по множеству
89
оснований (половых, расовых, культовых, поколенческих, языковых, державных и т.д.), препятствующих его сведению к единому экуменистическому знаменателю. То, что позволяет всё
же сплачивать «розное стадо» в родовую общность, — суть перспективы выживания, интенция на эффективное, оптимальное,
достижительное вершение истории, пролонгацию собственной
жизни.
Видовые общности складываются менее пафосно — в качестве культурных, когитальных, исторических, гражданских ареалов, образующих символо-топосы, ценностно-целевые ниши.
В их рамках утверждаются, наследуются, перерабатываются более или менее долговременные (кратковременные) символические связи. Предельным (невырожденным) количественным показателем популяционной устойчивости символического ареала
служит формула символической конвенции: продукт символотворчества — произведение — есть любой плод символического
труда, который наряду с его автором хотя бы еще одним воспринимается как значимый. Если находится некто, удостоверяющий
ценность творческого самовыражения герольдов, паладинов,
пророков необычного, заявляющих себя в створе «оригинального», мы вынуждены сохранять терпимость в суждении вкуса,
не проводя его по разряду духовной распущенности. Речь может
идти о самых экзотических казусах, порождаемых стремлением
души «в абсурд», «примитив» (Северянин), о создании диковинных акций новаторства типа расписок за получение средств, которые поклонники могут вешать в гостиных вместо ненаписанных картин (Клейн)…
Можно ли искать ключи на ощупь? Различимо ли богатство
знаниями и бедность мудростью?
Метасознание дает рецепт, состоящий в различении субъективной и объективной плоскости символического созидания.
Апеллируем к Шеллингу: «…субъективно, в плане внутренней
явленности, действуем мы, объективно же это уже не мы, но через нас действует кто-то другой»
67
. Мысль сталкивает субъективную незначимость — объективную значимость. Одно движимо
частной свободой, другое — всеобщим идеалом. Учитывая, что
идеал (подобно истине) рождается как ересь и погибает как заблуждение, критерии значимого—незначимого размываются.
Как быть?
67
Шеллинг Ф.В.Й. Система трансцендентального идеализма. Л., 1936.
С. 359.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]