Теория познания. Симвология. Теория символических форм

Символ — смысловая реалия, знак — обозначающая. Сим­вол свидетельствует о большем, нежели что-то значит. В точном смысле слова он отменяет оптофанию (проявление сущего). Коль скоро это так, символическое отношение активирует фабульную сторону (в отличие от рассудочно-аналитической стороны, руко­водствующейся тождественностью, каузальностью), ответствен­ную за («индетерминистскую») избыточность.

Сказанное радикализует в символическом планы:

— смыслозначимость;

— перенос;

Конспект бытия в обобщенной истолковательной редакту-

— контемпляционность. Средство познавательного освое­ния знака — восприятие, визуальное одействование, понимание. Вариант символа указанные способности души усиливает, пре­образует. Вырабатывая характерологическое, правильно сосре­доточиваться на созерцательном, интерпретативном, схематиче­ском.

Интерпретативное определяется как приписывание смыс­лов, установление значений. Ввиду духовно эшелонированной (многозначной, многомерной, многозначительной) реальности стереоскопично, динамично протекающие процессы установ­ления причастия, сопричастия получают материализацию лишь в свободной игре ума, дающей простор ассоциативной, сочета­тельной, версификационной мощи интеллекта.

Условность в данном разрезе — дериват не произвольности, а полноты потенциальных разверток смыслозначимостей, соотно­симых с предметом систем толкований. Богатство, глубина сим­вола — перспективность его прочтения, духовных удостоверений. Складывание символического проходит в довольно четко фикси­руемых координатах герменевтического, и хотя, сопровождаясь подменой реального нереальным, оно выходит на широкий фар­ватер условности, его условность не призрачная, не безусловно­условная, она условно-условная. Исключение — откровенно эзо­терический опыт, комбинирующий неясными, неотчетливыми идеями «видения», «прозрения»: «Я изумлен был видением сво­им, и не понимал его»

— идеографичность. Мыслить — значит, забывать о разли­чиях на базе общего. Компактный комментарий общемыслимо­го в символе может выглядеть примерно так. Символ есть смыс­лозначимая, созерцательно-схематическая, контемпляционная, не имеющая прямых чувственных аналогов (имеющая косвен­ные визуальные корреляты) продуктивная мыслительная фор­ма. Внутренней стихией символического выступает духовность. Внешней его стихией выступает идеографичность.

Вплоть до чистых звукообразов-идеофонов:

Тема несводимости знака к чувственно-осязательной базе (при ее наличии) многократно усиливается в контексте пробле­матики символа. Перефразируя Станиславского, можно ска­зать: перед нами именно тот случай, когда внешнее должно быть

Все символы — идеограммы. Онтогенетически идеограм­мы пиктографичны. Мало-помалу предметные рисунки мысли трансформируются в условные знаки, каждый из которых обо­значает слово. Возникает идеографическое (фразовое) письмо. Впоследствии оно вытесняется фонетическим (словесным). Ор­ганизация звуковых сигналов, звуковых знаков обогащает ком­муникацию знаковыми типами значений. Складывается способ­ность переноса — посредством слов (выражений) приписывать признаки одних реалий другим. Обособливаются фонетико-при­знаковые слова, знаково-признаковые обозначения, появляются носители чистых образов-смыслов. С завершением монополии узкого пиктографического, фонетического опыта, где значения получают чувственно удостоверяемые корреляты, набирает силу семантический опыт, где значение знаков (графов, звуков, слов) сознается.

— креативность. В общем случае — проецирование дей­ствительного на фон возможного, открытого в бесконечность, свободно создаваемого умом многообразия. Творение мира по логосу производится упорядочивающей процедурой нормирую­щего формотворчества. Творение мира по символу производит­ся стимулирующей процедурой будирующей потенциальности. Для обогащения мысли новыми обертонами уместно обратиться к учению о потенциях Шеллинга, который фундирует его идеей парения бытия между сущим и несущим. Сообразно такому ходу возникают исходы: тяготение к бытию, тяготение к небытию, свободное витание между одним и другим. В случае символа синкретизируются элементы троицы, позволяющие передавать трансформационную природу не скованного узами действитель­ности (в зависимости от судьбоносных интенций) человеческого существования.

Возникает триада: «бытие в себе» — «бытие вне себя» — «бы­тие при себе» (истолкование шеллинговских потенций К. Фише­ром), — вмещающая адекватный образ самоизменчивого бытия символического как бытия «разумно возможного».

Если в системе целых чисел утрировать операции сложения и умножения, возможно сплачивать их в своеобразные целост­ности, выражаемые понятием «кольцо». Если элемент «е» кольца (полугруппы, группоида) приравнивать к своему квадрату е2 = е, получаем идемпотент. (Равным образом в логике принимаемый закон идемпотентности «а ● а = а; а + а = а» отменяет алгебраиче- ские соотношения а ● а = а2; а + а = 2а. Объяснить смысл идем­потентности ребенку, лишенному символической культуры, усваивающему абстрактные операции через комбинирование предметами в мире твердых тел, — практически невозможно.) Если в порядке развертывания последовательности чисел нату­рального ряда утрировать конкретные потенции субъекта счета, руководствоваться идеей обозримости получаемых совокупно­стей, следует апеллировать к конечности деятельности в интер­вале «до изнеможения» (ДИ), получая конечные варианты про­изводимых многообразий. Для субъекта счета S1 натуральный ряд имеет вид S1<1…k> (в интервале ДИ относительно S1). Для субъекта счета S2 натуральный ряд имеет вид S2<1…p> (в интер­вале ДИ относительно S2). Для субъекта счета Sn натуральный ряд выглядит Sn<1…n> (в интервале ДИ относительно Sn). Вы­страиваются действительные типы реальностей относительно