Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория познания. Симвология. Теория символических форм
.pdf
Мудрость как эвристический ресурс
— распознает присутствие такого рода выбросов субъективности, агрегируемых в типы: эйдос — умопостигаемый тип
(интеллектуальная канва жизни); этос — нормосообразный тип
(регулятивная канва жизни); биос — организмический тип (телесно-гигиеническая канва жизни); праксис — деятельностный
тип (динамическая канва жизни); эстезис — художественный
тип (выразительная канва жизни);
— квалифицирует их как локальные и тотальные значимости;
— связывает их с телосом — мотивный тип (целевоплоти-
тельная канва жизни);
— выносит вердикт о состоятельности типов символической
реализации по жизненно прочувствованным стратагемам —
«возможно», «должно», «недопустимо».
Итог — превосходящая рамки частичности объемная картина сущностно целесообразного (взятого субстанциально, а не
фиктивно-модельно, как в кантовской конструкции als ob).
Поскольку абстрактный «преступник» является конкретным
«лицом», его деяния должны подлежать и судебной, и гуманитарной юрисдикции. Вследствие сказанного к социальному участию
как функции во многих отсеках общественного жизнеустроения
надлежит допускать не только «знающих», но и «понимающих»;
решение вопросов, требующих радикальных вердиктов, должно
опираться не столько на ум, сколько на мудрость.
«Мудрость» как золотой запас духовности, возникающий в
результате недоктринального формирования конкретных понятий (пропускание знания через толщу практического опыта),
получила своеобразную тематизацию в завораживающей концепции «цельного» (славянофилы), «живого» (Рерихи) знания.
Соображения на этот счет, буквально рассыпанные в трудах почвенников и их последователей, сводятся к кредо: мы знаем не
потому, что познаём, а потому, что живём (Хомяков).
Идея не вполне разумного (переживательного) разума, прошитого разными интенциями-токами — то ощущениями жизни,
то высокой духовностью, — конечно, интригует гносеологию
головоломными веяниями, однако же не проясняет существа
предмета. Дискурсивно не развитый аппарат программ «сознание — болезнь» (Достоевский), «наука — инстинкт» (Одоевский),
«органическая критика» (Григорьев), «соборность» (Самарин,
Аксаковы, Вышеславцев) не позволяет квалифицировать его как
профессионально выверенный. В лучшем случае речь может идти
о романтически приподнятом наделении ментальности не соб-
121
ственно духовным, но практически-духовным статусом. В такой
редакции сфера мысли (знание, ум, мудрость) обретает не свойственное ей амплуа настоятельницы жизни.
§ 7. Практически-духовные символические формы
Коль скоро принципы есть исходно принимаемые приоритетные правила, установления, то внешние приметы различий
духовных и практически-духовных форм конституируются несхожестью их основоположений.
Зеркала, поставленные друг против друга, дают анфиладу
взаимных отображений находящихся между ними предметов.
Фикс-пункты, где преломляемые сущности не получают отчетливых взаимоотображений, где точки пересечения лучей в случае контакта духовных и практически-духовных форм перестают
падать на оптическую систему параллельным пучком, тем самым
видоизменяя ожидаемую картину, состоят в следующем.
(1) Воление. Духовные формы миропредставительны. Практически-духовные формы миропобудительны. В отличие от первых последние — инициирующи, изобретательно-экспрессивны,
созидательны. Духовные формы вырабатывают понятие о действительности (в терминах теории корреспонденции — поглощены поиском истины). Практически-духовные формы стимулируют преображение, преобразование действительности согласно
понятиям (обмирщение, воплощение идеалов).
(2) Самостояние. Духовные формы созерцательно-теорийны,
отрешенно-категориальны. Практически-духовные формы — экзистенциально и социально устроительны, имеют общественное
звучание. Духовные формы дискурсивны, способом их самоопределения являются самоцельные сугубо знаковые манипуляции.
Практически-духовные формы оформляются как сверхденотативные, зачастую недискурсивные комплексы, обслуживающие
гуманитарное самостояние.
(3) Nous praktikos. Духовные формы понятийны. Практически-духовные формы образны, откровенны, спроецированы на
предприятия не познавательного, а существовательного порядка — самопроявление, саморазвитие в Lebenswelt, — к чему приноровлены phronesis — практическое нравоучение и eyboyleia —
практическая рассудительность.
(4) Фиксация предметности. Стихия духовных форм — дескрипция; познающий интеллект техничен, нейтрален, невос-
122
приимчив к деонтологии и аксиологии. Стихия практически-духовных форм — налаживание жизненного процесса по нормам,
устоям; созидание самостоянья, произведение реалий управляется законами жанров. В случае права, моралистики — это
аскрипция. В случае политики, философии, идеологии, мифологии, религии (теологии), здравого смысла это — комбинация
прескрипции и аскрипции. Духовные формы поглощены существующим. Существует то, что возможно; возможно то, что непротиворечиво; непротиворечивое принципиально возможно,
т.е. потенциально объективируемо (отсюда радикальность закона
непротиворечия как методологического регулятива). Практически-духовные формы увлечены как возможным, так и действительным и необходимым (должным), и прескрипция и аскрипция
взыскуют сильной деонтологии, аксиологии.
Границы духовных форм чётко очерчены (та же непротиворечивость). Границы практически-духовных форм вообще не
могут быть очерчены (дезавуирование непротиворечия как центрального императива, замена его лабильными сюжетно-стилистическими соотношениями). Духовные формы осваивают реалии; практически-духовные формы не ограничиваются такой
задачей — воспаряют от реалий к любым видам позитивного и
негативного существования.
(5) Интенции. Духовные формы когнитивны. Практическидуховные формы экзистенциальны. Будучи единицами символическими, мы погружены в условное, но обуреваемы стремлением
достичь безусловного. Ресурсы духовных форм с их жесткими
правилами в деле перекрытия барьеров условностей фатально
непригодны. Надежду крепят практически-духовные формы, сообщающие жизни менее ригидные рамочные кондиции. Наука
избегает «интереса» — им упивается политика. Познание чурается «контрадикции» — ей наслаждаются мифология, философия, идеология, теология, искусство. Разум ищет «обоснования»,
жизнь — «удовлетворения».
(6) Универсальность. Духовные формы всеобщи. Практически-духовные формы частичны. Хотя и неравноправно, в них
сосуществуют разные традиции, что сообщает им открытую тенденциозность. Внимание здесь привлекает не надуманность потенциального единообразия, но единство мирских оттенков —
переливы, полутона, нюансы, — на которые сфокусирована
чувствительная оптика. Духовно-практические формы питаются
пищей не общезначимости, а общежительности.
123
Хождение по анфиладе отличительностей завершается констатацией корневой общности духовного и практически-духовного, частей символического целого:
— реальность умещается в символические комплексы лишь
асимптотически и никогда полномерно;
— продукты символотворчества — произведения духа — самостийны, живут автономной, собственной жизнью, не идя по
стезе, намеченной их создателями;
— по мере гуманитарного прогресса, разрастаясь, символосфера всё более и более разлучает человечество с объектосферой
(хороша аналогия «техне — фисис», имеющая латинский эквивалент «ars — ingenium». Одно — мастерство, другое — природное
дарование. Логика существования, утрирующая самоопределение через отличие, чем дальше — больше, радикализует потенциал техне, угнетая фисис);
— предел символических экзерциций — онтологически индивидуальное и онтически безусловное, не имеющие символических коррелятов (единосущно взятые сами по себе «безусловное»
и «индивидуальное» рационально не выразимы; они рационально выразимы настолько, насколько способны быть носителями
символического).
Перефразируя Ницше, можно сказать: всё, что нас не убивает, делает сильнее. Символическое, убивая безусловное и наращивая условное, усиливает человеческое в человеке. Человек человечен по причине символичности самопроявлений. Духовные
формы берут мир как фиктивную реальность в условном залоге:
пространство конструктов, предельно-идеальных созданий —
«точечная масса», «идеальный газ», «инерция». Практическидуховные формы также берут мир как фиктивную реальность в
условном залоге уже не концептуального, а поведенческого пространства событий: установления, конвенансы, предрешения —
«норма», «красота», «благопристойность».
И там и тут символические доминанты — отрешенные образы происходящего.
Конечно, образ слабее события, понимание чего обязывает, во-первых, разоблачать необоснованность отождествления
одного с другим (сущее по символу автоматически не обладает
бытием в реальности и обратно); во-вторых, удостоверять обоснованность подкрепления одного другим в разнообразии человеческих предприятий.
Задачи символогии, прямо вытекающие из изложенного,
124
— устанавливать наличие пускай колеблющегося, но просвета между объективной вещественностью и образной невещественностью;
— специфицировать образопородительные, образопредставительные техники в разных функциональных зонах, нюансы
перевода реалий в символические разряды, выстраивания знаково-представленческих сетей;
— утверждать дисциплину осязательных символических
проявлений.
Применительно к духовным формам рефлексия сосредоточивается на «глубине», «достоверности» понятийных сооружений. Применительно к практически-духовным формам — на
«силе», «образности», «возвышенности» выражений, душевных
впечатлений. Так или иначе центр перспективы — символическая плоть, которой не хватает (что демонстрирует бесхитростное: пересказ слабей показа; ценность дороже слов, откуда
повеление — не растворяться в символах, не обманываться образами), но которая, не обескураживая беспредельностью, вполне
плодотворно упорядочивается типологическими фигурами отправления духовного процесса.
По аналогии с известными фундаментальными физическими и введенными нами фундаментальными социальными константами (ФФК и ФСК) возможно говорить о фундаментальных
ментальных константах (ФМК), вбирающих инвариантное в человеческих символозаявлениях.
Дальнейшее движение в теме подчинено простой логике —
уяснить определенность ФМК в практически-духовном символическом.
МИФ. Рассмотренный не как прерывистая линия, но сквозной мотив (в духе ФМК), миф есть этап и состояние мыслительной культуры, образа жизни. Ни в коем случае он не «досадное
недоразумение», «тривиальный предрассудок». Будучи цельной
символической формой, миф располагает признаками связного
подхода к действительности вне и помимо «младенческой ментальности», ряда «инстинктивных действий», вызванных «злопо-
94
лучной реакцией звероподобного человека на явления природы»
.
Постоянное во всей предметной, характерологичной неисчерпаемости, переменчивости мифа наиболее ёмко может быть
выражено словом «традиционность» со стандартной атрибутикой:
94
Элиаде М. Миф о вечном возвращении. М., 2000. С. 246.
125
— парадигмальность: обмен деятельностью по примерам, образцам — жизнепорождающим допотопным фигурам — обычаям, неписаным законам, преданиям, установлениям, сказаниям;
— архетипичность: обмен деятельностью по имитационным
схемам, данным в откровении во «глубине веков» (сакральное
правремя), сближающим позднейшее самоосуществление с осуществлением родоначальников — первопредков, героев;
— ритуальность: обмен деятельностью по предписанным
свыше (богами) канонам, поддерживающим непрерывность, сохранность некогда заведенного порядка — воссоздание в подражательных актах примордиальных ситуаций.
В синкретичном мифологическом комплексе отчётливо
проступают контуры двузвенной структуры, где одним выступает сакрально-символическое, бессознательно-худождественное;
другим — культово-магическое, обрядово-церемониальное.
Сакрально-символическое. Этиология (космогония, антропогония, зоогония, эсхатология, «теория катастроф») — эпическая картина превращения хаоса в космос, возникающая как
безрефлективная (бессознательно-художественная), эмоционально-аф фек тивная мыслительная переработка антропоморфного
образа мира, привязанного к моторной среде (космогонические,
астральные, этиологические, эсхатологические мифы).
Обрядово-церемониальное. Героика — подвижническая,
легендарная, культовая (циркуляция, демонизация, инициация,
табуация) картина вершения богатырских «славных дел» пращурами народных общин древности; инсценировки кардинальных
эпизодов «правремени», кристаллизующих базовые состояния
мира, реактуализирующих замечательные деяния богов, героев
(героические, культовые мифы).
Гносеологическая реконструкция подобной антропореализации предполагает введение модели аффективного, диффузного
мышления, прибегающего к чувственным инкарнациям, антропоморфизациям, персонификациям, метафоризациям реальности, влекущим слитие субъект-объектных, предметно-знаковых,
вещно-понятийных (словесных) параметров, подмену принципов прецедентами (нерасчлененность генезиса и статуса, закона
и факта, сущности и явления).
Скажем: «влечение к Матери, истолкованное в непосредственном и конкретном плане… как желание обладать ею, значит
только то, что значит», — т.е. инцест, рационально концептуализируемый в терминах психиатрии, социологии, права, этики и
126
т.п.; «если же, напротив, речь касается образа Матери, это может
быть истолковано одновременно на множество ладов, поскольку… включает в себя готовность приобщиться к блаженству живой, но ещё не оформленной Материи вкупе со всеми её космо-
95
логическими и антропологическими расслоениями…»
, — т.е.
mysterium tremendum, условие рационально концептуализируемой ресурсами coincidentia oppositorum.
Сказанное даёт простор детализации мифодеятельности.
Миф многозначен, многозначителен. Чувственно-мыслительные, аффективные инкарнации имеют в онтологическом
срезе умножение реальности (сорт мультиплицирующегося обращающегося мира); в гносеологическом срезе — диффузность
мысли, взаимопрорастание слов (понятий) друг в друга, ассоциативности. В стандартном философском аппарате (метасознание)
состояния такого мира моделируются конструкцией panta rhei с
соответственно диалектическими представлениями о становлении; в себе различающейся цельности; самопротиворечивой координированной раздельности; самонетождественности, совпадаемости с иным; любом в любом; единстве противоположного;
сходимости расходящегося, созвучности несозвучного; едином
во многом и многом в едином; противопоставляемом самому
себе; взаимопроницаемости полярностей; превращаемости одного в другое; самоотрицании; противоречивости сущностного.
Многоликость действительности, многомерность её мыслительных воссозданий, полисемантичность отображений —
стержень мифологической ментальности. Что, впрочем, вполне
объяснимо: терпимость к противоречию, несоблюдение закона
тождества, подрыв принципа двузначности оценки истинности
суждений (абстрагируясь от методологических ограничений, следующих из доказательства Черчем алгоритмической неразрешимости истинностной дилеммы и опыта науки, стимулирующего
прогресс многозначных логик) обусловливает лишенные критико-рефлективного чутья содержательные проработки.
Фактуальной проекцией сказанного, тем не менее обязывающего относиться к мифологии не как к предрассудку (Тейлор,
Фрезер), но как к специфической символоформе, воспроизводимой в культуре, оказываются стандартные сюжетные линии близнечных, тотемических мифов.
Миф технологически назидателен, дидактичен. Элемент
наставительности, поучительности пропитывает — не может не
95
Там же. С. 131.
127
пропитывать — мифологическое сознание — обеспечение личного сопричастия значимому обусловлено демонстрацией. Во
время оно Дильтей допускал «всеобщий жизненный опыт» —
противовес «благородному самодовольству» — рычаг преодоления исторического релятивизма. Нечто сходное реализует миф,
выражающий совокупное мирознание, осуществляющий связь
предковой и текущей практики.
Обозначенные выше стилеобразующие особенности мифа —
парадигмальность, архетипичность, ритуальность — получают
конкретизацию указанием на обращение, возвращение, — а
именно: имеет место деятельностное ретарде — воспроизведение
начальных условий бытия общности в правремени, к которому
через соответствующие процедуры приобщаются, в которое входят неофиты. Таковы обряды посвящения, инициации, связывающие с родозначительным.
С этой точки зрения многочисленные для внешних наблюдателей бессмысленные действия исполнены сокровенными
смыслами — они суть символические практики обретения духовного возмужания и общинного единства (предхудожественные
техники — не развлечение, а священнодейство, обрамляющее
опыт обновления посвящаемых).
Не требует пространного доказательства превращенная в
трюизм идея orbis terrarum. Топологически пространственновременно2е многообразие мифологической реальности неоднородно, прерывно. Выделенными полосами-топосами оказываются сакральное правремя и профанное текущее время, способ
связи которых производят инициации-ритуалы. Имеются и
своеобразные сингулярности — точки рождения и возрождения
мира (якуты говорят «мир прошел»; юки говорят «земля прошла» — в смысле «прошел год»). Торжественное возобновление
мира, трактуемое как осязаемый плод созидания демиурга-бога,
отмечается всякий Новый год. Ритуал посвящения обслуживает групповое воскресение (календарные, человеческие мифы,
мифы смены эпох).
Миф церемониален. Порядок обрядовых действий определяется мотивной сферой, приурочен к налаживанию, отправлению циклических жизнеподдерживающих процессов (календарные обряды, аграрная магия, ритуалы инициации — вплоть до
субинцизии и эксцизии — сотериологические движения). Поддерживая преемственность в традиционном сознании, связывая
прошлое с будущим, правремя с современностью, обряд оказы-
128
вается гарантом поддержания космического и социального порядка, нерушимости бытийственных устоев, исключения неизвестных, свободных, стихийных начал96.
Миф синкретичен, нерефлективен — не дифференцирует
мир и образ мира.
Как результат — иллюзорные картины персонифицированной природы, в перипетиях которой человек участвует целиком:
описания событий реализуются как действия, по необходимости
97
приобретая форму рассказа
. Скажем: мы полагали бы, что некие атмосферные процессы прекратили засуху и вызвали дождь.
Вавилоняне же, наблюдая сходные явления, «внутренне переживали их как появление гигантской птицы Имдугуд, явившейся
им на помощь. Она покрывала небо черными грозовыми тучами
своих крыльев и пожирала Небесного Быка, чье горячее дыхание
98
спалило посевы»
. Аналогично индонезийцы, «придерживаясь
верования, что... рис обладает душой... обращаются с ним с таким же почтением и такой же заботой, как и с себе подобными...
Чтобы не испугать душу риса, которая могла бы сделать выкидыш и не принести урожая, они в полях не стреляют из ружей и
не издают громких звуков... Более того, они подкармливают цветущий рис пищей, которая считается полезной будущим матерям. Когда же начинает наливаться зерно, с ним обращаются как
с новорожденным, женщины ходят по полям и, как младенцев,
99
кормят растения рисовой похлебкой»
. Мифологическое мировоззрение складывалось и проявлялось как очеловечение бытия,
проецирование на внешнюю реальность личностных переживаний, чтобы «воспринимать их вслед за тем как воздействие демо-
100
нических сил»
.
С позиций своей теоретико-познавательной основы мифология суть грандиозная логика движения в образах, крепящаяся на схеме конкретного исчерпания смысла жизненных реалий
(оппозиций). Абстрактность вводимого объемного представления какого-либо явления содержательно преодолевается здесь
посредством оценки деталей, акцента на контрастирующие нюансы. Смысл целокупного мифологического образа, указывает
Голосовкер, всегда многогранен, потому «принцип контраста
96
См.: Лифшиц Мих. Мифология древняя и современная. М., 1980. С. 132.
97
См.: Франкфорт Г. и др. В преддверии философии. М., 1984. С. 27.
98
Там же.
99
Там же. С. 387.
100
Вундт М. Греческое мировоззрение. Пг., 1916. С. 145.
129
проводится в разнообразных планах, создавая как бы систему
кривых, по которым двигаются детали единичных конкретных
образов того или иного мифа или его варианта... Контраст вызывает последовательную метаморфозу в рамках целокупного
образа, раскрывая единичные его обнаружения до полного исчерпания... смысла»
101
.
Скажем: понятие «видения» дробится на созерцание, прозрение, знание, понимание, всеведение, задаваясь цепочкой
односторонних мифопоэтических картин. «Одноглазый циклоп — это лишь простое внешнее ведение, но не знание. Ему
противопоставляется Аргус — зрящий во все стороны тысячеглазый страж Ио. Видящий во все стороны — это не всевидящий.
Всё видит лишь Гелиос, у которого «что ни луч, то глаз». Этот
ряд видения, но не ведения завершается Линкеем — героем, взор
которого проникал сквозь все препятствия. Далее анализ захватывает пару Эдип — Тересий. Первый зряч, но слеп — действует как слепой, совершая предписанные судьбой преступления.
Второй слеп, но зряч, получил от богов дар провидца, и глаза ему
не нужны»
102
.
Миф приобщает к трансцендентному. Человек архаичного (традиционного) общества реализует своего рода скачки в
трансцендентное — выход за пределы наличного существования, «живёт в вечности». Как подчёркивает Элиаде, «в деталях
своего сознательного поведения первобытный … человек не знает действия, которое не было бы произведено и пережито ранее
кем-то другим, и притом не человеком. То, что он делает, уже
делалось. Его жизнь — непрерывное повторение действий, открытых другими»
103
.
Миф бездоказателен. Мифология, выступая «педагогикой
человеческого рода» (Гегель), в связывании профанного с сакральным исключает дискурсивность, демонстративность, аргументативность. Не имеющий объективного смысла миф начинается там, где обостряется вопрос потустороннего, и кончается
там, где обостряется вопрос посюстороннего (нацеливающего на разыскание истины). Миф — царство фабулы, передающей непроблемные — известные — ситуации
104
. Стандартность
содер жательных мотивов мифа (тотемические, космические,
101
Голосовкер Я.Э. Логика мифа. М., 1987. С. 50.
102
Донских О.А., Кочергин А.Н. Античная философия. М., 1993. С. 75.
103
Элиаде М. Цит. соч. С. 26.
104
См.: Лифшиц Мих. Цит. соч. С. 70.
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]