Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория познания. Симвология. Теория символических форм
.pdf
Оценка знака по самоцели — дело искусства. Оценка знака
по скрытому в нем смысловому содержанию — дело науки. Как
подчеркивал Фреге, в науке знак — только произвольно выбранное средство выражения мысли, остающееся полностью вне рас-
22
смотрения
.
Симвология, в отличие от науки, интересуется существом
знака. Плодом данного интереса пребывает убеждение: символ
в отличие от знака связан не столько со смыслом, сколько с «инкарнацией». Знак указует на обозначаемое, требует толкования.
Знак замещает вещь через смысл, открывает двери герменевтической процедуре. Выделяя глаголы, скажем: подобно знаку,
символ «указует», «замещает», «требует». Но добавляет к этому
глубокую интимную прочувствованность, в которой стандартный знак возвышается до ранга персонального «присутствия»,
«причастия», «совместности». В отличие от нейтрального знака,
символ взыскует субстанциональной близости, определяющей
его дальнейшую судьбу.
Человеческие существа обмениваются между собой практи-
23
чески всем, кроме существования
, — высказывает Левинас. По
предлогу «кроме» задается водораздел знака и символа. «Все» вовлечено в знаковый обмен; «все», что после «кроме», — в обмен
символический.
Феноменология рекомендует различать quid и quod: что (was)
и что (Daβ). Одно распространяется на знаковое бытие, другое —
на символическое существование. «Чтотость» вещей, полагаемая
в идее, есть их сигнифицируемая сущность. «Чтотость» вещей,
полагаемая в сопричастии, есть их символизируемая сущность.
Повседневный предмет — элемент быта — «перчатка», «концертная программка» в символическом созерцании (влюбленного Г.С.Ж. из «Гранатового браслета») влечет полагание сокровенного (едва не сакрального) тут-бытия, раскрывающегося не через
вещности, а «знаменья». Для непосвященных подобное бытие
бессмысленно, бесполезно. Любая попытка проникнуть в него
оказывается «топорной работой».
Фолкнер хранил в шкатулке вместе с письмами Джоан Уильямс посланную ему высохшую розу; она тут же превратилась в
прах, когда ее попробовала взять в руки его вдова Эстелл.
22
Frege G. Grundgesetze der Arithmetik. Bd. 2. Jena, 1903. S. 105.
23
См.: Левинас Э. Время и другое // Патрология. Философия. Герменевти-
ка. Труды Высшей религиозно-философской школы. I. СПб., 1992. С. 937.
31
Чувство глубокого сожаления, связанное с посрамлением
возвышенного, вызывают внешние действа по утилизации предметов сугубо персонально значимых. Можно ли пускать с торгов
любовные послания (как письма Джона Китса возлюбленной
Фанни Брон)?
Оценивая происходившее, О. Уайльд писал:
Вот письма, что писал Эндимион, —
Слова любви и нежные упреки;
Взволнованные, выцветшие строки,
Глумясь, распродает аукцион.
«Наши» символически представленные «чувства» — не продаются. Последнее свидетельствует о нелепости распродажи символонесущих, окрашенных в сакраментально-пламенные тона
объектов.
По проникновенным словам Веневитинова:
Природа не для всех очей
Покров свой светлый поднимает.
Мы все равно читаем в ней,
Но кто, читая, понимает?
В створе сказанного (опуская «иррациональное» и упирая на
«сокровенное») поражаешься глубине суждения Вяч. Иванова:
«Символ только тогда истинный символ, когда он неисчерпаем
и беспределен в своем значении, когда он изрекает на своем сокровенном (иератическом и магическом) языке намека и внушения нечто неизглаголемое, неадекватное внешнему слову. Он
многолик, многомыслим и всегда темен в последней глубине»24.
Систему уточнений символического завершает характеристика знакообразного — того, что с символическим сближать,
объединять не пристало. Главный содержательный принцип, каким следует руководствоваться при проведении дополнительных
дивергенций, обособлений, — роль материального и идеального
начала.
Согласно гностической типологии, в сообществе людей выделяются:
— пневматики — причастные божественному духу (идеалисты);
— психики — в природе которых заложено смешение духовного и материального;
24
Иванов Вяч. По звездам. СПб., 1909. С. 39.
32
— соматики (гилики) — в организации которых превалирует
материальное.
Таксономические разряды — жестки, непереходимы, непроницаемы. При всей условности переноса оснований разбивки
человеческой организации на организацию знаковую не будет
натяжкой утверждать: знаки-символы — идеалистичны, знакигилики — материалистичны. Они разделены китайской стеной.
Идеалистичный знак-символ оживляет дремлющие мыслительные, эмоциональные ореолы; он пафосен, духоподъемен, динамичен, всегда готов (по Фету)
Шепнуть о том, пред чем язык немеет,
Усилить бой бестрепетных сердец.
Материалистичный знак-гилик статуарен, применяется с
целью зафиксировать визуально регистрируемые признаки, позволяющие проводить на поверхности лежащие опознаванияраспознавания. Ограничение непосредственным ощущением
(«живым созерцанием») наводит на знаки-значки.
Жезл — указатель почетного положения.
Жетон — указатель принадлежности обладателей к группам,
функциям, должностям, полномочиям, прерогативам, памяти,
правам на приобретение, выполнение действия, доступу к благам.
Индекс — указатель последовательных изменений величин,
числовых характеристик, перечней, реестров, принятых систем
условных обозначений.
Эмблема — указатель принадлежности (товарные, фирменные знаки), собственности, различий (звания, разряды, должности).
Монограмма — указатель причастности, авторства.
Шеврон — указатель принадлежности к общности.
Квиток, талон, квитанция — указатель выполнения обязательств, приобретенных возможностей.
Клеймо, тавро, этикетка, ярлык — указатель принадлежности со специальными сведениями (изготовитель, собственник,
качественная группа, количество и т.д.).
Вензель — узор-указатель рода, фамилии.
О переходе знаков-значков в знаки-символы не может быть
речи. Соображения относятся и к «эмблеме» при нарочитой
передаче, кодировании содержания. Избитый пример: набившая оскомину эмблема «мерседеса». Она — не символ технологического качества, надежности, добротности. Саморекламное
33
клише: машины бывают хорошими, очень хорошими и … «мерседесами» — сущая издёвка в свете постоянно снижающихся
кондиций изделий автопрома в их массовом тиражировании.
Эмблема как опознавательная инстанция всего лишь отличает своих от чужих: эмблема французского патриотического
движения «Свободная Франция» — старинный лотарингский
крест. Эмблема изображает, но не символизирует. Изображение
матери может быть эмблемой. Символом материнства способна
быть «Божья матерь».
В отличие от знаков-значков, используя слог Шкловского,
целью символа является дать ощущение вещи как видения, а не
как узнавания.
Итак, символ — научно-постижимая форма знаковых явлений, отличающаяся от знаков-индексов, знаков-значков, знаковжестов, знаков-рисунков. Сущностно расходясь с пиктограммой,
логограммой, в точном смысле слова символ есть разновидность
идеограммы.
Как ёмкий знак идеограмма имеет:
— план выражения: графемы, фонемы, слоги, слова, синтагмы (как правило, не захватывая предложений, хотя комплексные
символы строятся комплексно — «произведение» как таковое,
воспринимается как символ совершенного, как такового);
— план содержания: семы, семемы, морфемы, лексемы, пропозиции, развертывания.
Синтез обоих планов дает символ, скрепляющий образ и
смысл гуманитарной значимостью.
Путь от мысли к слову (знаку) проходит риторика. Путь от
образа к духоподъемному понятию проходит символика. Проходит при действенном участии наполняющих продуктивным воодушевлением концептуальных схем.
Знак чувствен, но, реализуя закладываемую в него функцию
отхода от чувственного субстрата, выводит за пределы чувственного актом обозначения (сигнификация). Символ чувственносверхчувствен, выводит за пределы чувственного герменевтическим актом (интерпретация). Знак объективирует символ, символ
субъективирует знак. Специфические типы символической субъективации крепятся на специфических конструктивных принципах задания символической реальности в широчайшем диапазоне, от эстематических до ноэматических вариаций.
Таков интенсивный сценарий демаркации символического
и знакового. Дополняющий его экстенсивный сценарий менее
34
многословен. Полнота самоосуществления знакового покрывается задействованием в коммуникации фонем, грамем, хирем —
соответственно единиц звукового, письменного, жестового
общения. В отличие от знакового, символическое — предельно
избирательное отношение; точкой его роста выступает письменное: грамема — авансцена идеограммы (не являющейся графическим изображением звуков речи, т.е. не являющейся сортом фонетического письма). Знаки-жесты иконичны. Знаки-письмена
символичны.
Символ — означающая идеально-смысловая конструкция —
семантически сближается с идеалом — идеально-смысловой
конструкцией чаемого. Дифференцировка одного от другого обусловливается основанием выражения: символ — идеально-созерцательный образ совершенного. Идеал — инициативно-активистский его образ. Символ сопряжен с неосязаемым сущим,
с каким, по Платону, сопряжено знание, — а именно: он соотносится со сферой, которую объемлет «бесцветная, лишенная
очертаний, неосязаемая сущность, подлинно сущая, зримая
лишь кормчему души — разуму; на неё-то и направлено истинное знание»
25
. Идеал сопряжен с осязаемым сущим, на какое на-
целено его будирующая, подвигающая сила.
Символ требует умственного проникновения. Идеал взыскует практического переустройства. Воплощение идеала практично. Символ есть плод умственного воплощения. Обмирщение идеала, как правило, соседствует с разочарованием: в связке
«намерение (идеал) — действие (практическое усилие) — итог
(следствия по действию)» элементы трехчастичной фигуры не
когерентны. А priori одно не согласовано с другим и третьим.
Обмирщение идеала лишено признаков harmonia prestabilitada.
Так, освободительную борьбу можно выродить в брутальный
грабеж. Идеал «национального интереса» возможно обвалить.
Но невозможно обвалить символическую идею чистоты помыслов ведения освободительной борьбы за национальный интерес.
Разница: идеал «свобода страны» — символ «герой-освободитель» фундаментальна. Она выявлена Гельдерлином, в романе
которого герой (Гиперион) при невозможности обмирщить идеал (национальный интерес) становится отшельником — носителем символа (чистота борьбы за национальный интерес не как
акция, но как интенция).
25
Платон. Федр. 247 с.
35
Вышесказанное резюмируется: символы — идеально конституирующие смыслозначимые интервенционистские формы,
вбрасывающие в предметные данности сверхпредметные содержания. Наука о символическом опыте — симвология — изучает
механизмы образования смыслозначимой продуктивной сферы — ее композицию, характер динамики, способы осуществления. Поскольку символический опыт знаковый, учение о символической сфере (символосфера) опирается на семиотику как свой
онтогенетический базис. Поскольку знаковый опыт не исчерпывает человеческий опыт, являющийся знаково-символическим,
симвология превосходит возможности семиотики в трактовке
собственно человеческого в человеке.
Нерв символогии — не знаковая, но гуманитарная (духовная)
морфология, не дедикативное, но ноэматическое (понятийносхематическое) формообразование. К последнему причисляются
собственно сюжетные (не чисто синтаксические) связи. В живописи акцентуируется «линия», в музыке «мелодия» (тон, лад,
ритм), в поэзии «рифма» (метр). Символическое переводит действительный мир из безусловного залога в условный, разукрупняет, типизирует его, испытывает в нарочитых кондициях.
Искусство радикализирует «возможно-невозможное»; наука «возможно-возможное»; религия «невозможно-возможное»;
право «необходимо-возможное». Над препарированной действительностью ставится мысленный эксперимент с целью выяснить,
что может происходить с предметностью в разных представлениях-воплощениях. Обособленная и квалифицированная en
gros способность «представлять-воплощать» оказывается не чем
иным, как способностью параморфного моделирования действительности (выражение одного через другое), составляющего краеугольный камень символического.
Бессознательный (примитивный) перевод предметности в
параморфный план аттестует архаичное сознание, падкое на чувственно-образные инкарнации — антропоморфизм, анимизм,
аниматизм, фетишизм, гилозоизм, родовой социоморфизм.
Сходная с ней сознательная операция аттестует рафинированное
символическое сознание, выискивающее в предметности всякого рода «склонности», «способности». Ученый «видит» в осязаемом — энергии, силы; художник — гармонию; музыкант — мелодию. Говоря просто, если человек способен в звезде усмотреть
«душу», он — не охваченный необузданной фантазией дикарь, не
живущий в мире иллюзий безумец, он — заслуживающий уваже-
36
ния Homo symbolicum, осуществляющий своё всечеловеческое
призвание.
По самому своему призванию, назначению симвология пронизана стремлением проникновения за пределы опытной реальности. Последним обнаруживается ее принципиально антипозитивистский характер. Именно позитивизм тщился укоренить проект
плоской наглядной философии, что представляет contradictio in
adjecto. Философия не может быть наглядной.
В опытном мире, замечает Вейль, «мы живем как люди, составляющие часть природы»
26
. Однако как носители символического мы выходим за пределы природы — пытаемся быть сопричастными стоящему за чувственными данностями миру.
§ 2. Рождение символа
Генеалогия познавательных евангелий весьма ординарна. О
ней, как о принципиально бедном действием сюжете, говорят
«нечто из ничего». Символическое обусловлено сугубо человеческой привычкой вставлять изменчивые земные реалии в твердые
рамки вечности.
Оперативное восстановление собственной сложности символического позволяет подводить его под регуляризирующую
картину. Исток: будничность факта. Опосредование: образные,
складывающиеся в цельность обобщения. Упор на правдоподобие (без которого правда — отвлеченная аллегория). Завершение: приведение к типическому (без которого правдоподобное
случайно). Гипостазис (наделение статусным существованием).
Эффект: в пламенной ночи человеческого воодушевления возгорается искра воображаемого — дивный образ в знаковой плоти —
идеально выведенная выверенная конструкция с ясной гуманитарной миссией. Согласно принятым ориентирам — не хорошо,
не плохо, — неизбежно развертывается символическое самостроительство.
Присмотримся к технике выведения из сносного наилучшего, используя показательный материал: героизация нудных, банальных событий, создание культа подвига.
Исток. Составляет проблемное, были ли те или иные участники боевых действий героями или, как предположительно в
случае матроса Кошки, лазутчиками, шпионами, брутальными
26
Вейль Г. Цит. соч. С. 157.
37
мародерами, пьяницами? По части соответственных показаний,
свидетельств недостатка нет (тексты Берга, Голохвастова, Пирогова, Валуевой-Мунт)
27
. В общем солдат как «существо грубое,
грубеющее еще более в сфере лишений, трудов и отсутствия оснований образования, знания образа правления, причин войны
и всех чувств человека»
28
героическому как разряду поведенчески
совершенного, возвышенного сам по себе не причастен. Объективная обстановка войны, «севастопольское сидение», где население оказалось заложником «страшного места смерти», — точно
к героическому не предрасполагала. Условия 349 дней кровавого
хаоса ничего, кроме отчаяния безысходного, исключительно не
навевали.
Опосредование. Наборы «кочующих сюжетов», черпаемые из
сообщений участников — агентов действия, самоотчеты заинтересованных лиц создают почву закрепления в коллективной памяти
ассоциированных ассоциативных образов тех или иных персонажей, становящихся маркерами прошлого удачного опыта.
Завершение. Коллаж из множества источников связывает с
маркерами всю полноту положительного участия.
Гипостазис. Обобщенные образы в коммеморативных практиках получают функциональную проекцию. Проводится социальная систематизация героического. Обособливаются кластеры
«матрос», «медсестра», «ребенок», куда, как в ячейки, заносятся
фигуранты. Ассоциативные идеально-средние типы (таксоны)
идентифицируются с историческими прототипами.
Эффект. Олицетворения (образы-обобщения, ассоциацииуниверсалии) «подвиг матроса», «подвиг медсестры», «подвиг
ребенка» обретают лицедеев. Один — Кошка. Другой — Дарья
севастопольская (у которой масса «последователей»; или напротив, она — идеально-средний тип участников событий, на фоне
которого безвестны люди, совершившие схожие подвиги, проявившие, быть может, большие чудеса храбрости)
29
. Третий —
10-летний Н. Пищенко, которому дали военный орден 4 степени, а потом попросили вернуть в департамент.
Собирательные, ассоциативные образы обслуживают ответ-
ственное предприятие: воспевание выдающихся заслуг народа.
27
См.: Федотова М. Образы «народных героев» войны 1853—1856 гг. //
Россия XXI. 2010. № 4.
28
Толстой Л.Н. Полное собрание сочинений: В 22 т. М., 1983. Т. 16. С. 400.
29
См.: Сенявская Е.С. Психология войны в ХХ в. Исторический опыт Рос-
сии. М., 1999. С. 215.
38
Продумывание резкой, ясной, отчетливой идеи ратного подвига, тем не менее, сталкивается с критическими комплексами
души, навевающими сомнения (в свете многочисленных «достоверных» фальсификаторов-контрпримеров) в добропорядочности «ритуального благочестия». Падет ли утвержденный нормой жизни символ героического? Никоим образом. Используя
оборот Фета, можно сказать: целый мир символического свидетельствует, что человек, помимо всякой достоверности, всякой
вещественной пользы, ищет в возвышенном на свою потребу
чего-то другого. Другого чего? «Святого безумства». Чем, к слову
сказать, была жизнь Дон Кихота.
На нисходящей дистанции символ проходит лишь путь от
самоотрицания к самоотречению. Других путей не бывает. Несогласное с ним, инородное ему символ воспринимает с вежливой
невозмутимостью…
Итак, цель — производство больших и маленьких героев — отменная (нижние чины входят в отечественный военный пантеон).
Средство — гносеологическая символизация — совершенное. Казалось бы, обескураживающ результат: народ-герой, полководцыталанты (Нахимов, Корнилов, Истомин, Тотлебен) проигрывают.
Но и он не заставляет расстаться с небом. Накопленный негативизм снимается спасительным: причина поражения — царизм,
бездарность правительства.
«Две неподвижные идеи не могут вместе существовать в
нравственной природе, так же как два тела не могут в физическом
мире занимать одно и то же место», — высказывает Пушкин.
Планы символического и наличного в общественном сознании разводятся. План «символическое» укладывается в духоподъемный контур — тотальное прославление подвига играющих
героическую роль легендарных (ассоциативно-персонифицированных) лиц. План «наличное» укладывается в критико-аналитический контур — тотальное неприятие деятельности государственной управленческой элиты.
С позиций теоретико-познавательных рассмотрений символ сближается с идеалом: подобно последнему, будучи тончайшим инструментом конструирования действительности «по
понятию», он обогащает жизнь интересными плодотворными
веяниями. Символический опыт, утверждалось выше, открыт в
сверхреальное. За счет чего? Лучшие умы человечества бились
над темой, ища пути выходов в сопредельное, отыскивая рычаги
скачков в трансцендентное. К чему пришли? Актив позитива не
39
то, что скромен, он — скуден, фактически исчерпывается одновозможным — судьба. Однако:
— судьба в ее рефлективной реконструкции не есть «темный
фатум»; судьба есть взаимное действие меня на мир и мира на
меня; судьбу имеет тот, кто имеет свободу — свободу действия,
выбора, утверждения; вещи, лишенные всего этого, не судьбо-
30
носны
;
— покрыт мраком гносеологический остов позиции — в результате каких именно процедур талант проявляется, озарение
наступает. Не впечатляют догадки (первоисточные объяснительные платформы) ни Платона (контакт с потусторонним — испить
из Леты «глоток сомнения и злобы, «Федр»), ни стоиков (допущение связывающего человека с миром разума-гегемоника), ни
Прокла (допущение состояния «озарения», где сознание, единясь
с сущим, проникает в его сущность). Эзотерика, мистика, наитие (многочисленные учения о творческом «безумии» — Декарт,
Шеллинг, Верлен, Рембо, Блок, Вагнер и др.) — но не теория.
Разрубить гордиев узел в состоянии доктрина символического. Символогический взгляд на вещи поставляет такую трактовку.
Оттолкнемся от замечательного плотиновского «место людей — между богами и зверьми». Что это за место? Оно определяется двойственностью, смешением двух капитальных начал —
самости и чужеродности. Стереотип дуальности человеческой
природы, точно молния, буквально пронизывает толщу культуры: оппозиции божеского — человеческого; небесного — мирского; духовного — тварного; психики — физики (физиологии)
и т.д. Модель принципиального дуализма, параллелизма начал
человеческого, невзирая на изъяны, составит эвристическую
прелюдию последующих рассуждений. Феменологически установимая антиномия, с какой придётся комбинировать нам: символическое — профаническое.
Первое — созидательная сила сопричастия высокому, катарсический эффект воодушевления, беспрецедентный душевный
подъем, творящая мощь возвышенного, восторг приобщения
прекрасному, могучие импульсы внутреннего роста. Второе —
разрушительная тяга к осквернительному, пошло-заурядному,
бесовскому, ходульной стихии, где «черт всюду сует свой хвост»
(Гофман).
30
Tillich P. The Systematic Theology. V. 1. Chicago, 1951. P. 183—184.
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]