Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Теория познания. Симвология. Теория символических форм
.pdf
фрикаты (с «р»). Речь, изобилующая «ч», «ж», «щ», «ц», «к», почитается неблагозвучной (ср.: «Шорох в тиши камыша»). Такова
же речь, комбинирующая несколькими гласными «длинношеее»
или согласными подряд «отвлечение». Повторение фонем (звуковые повторы) используется для достижения подобозвучания:
И в суму его пустую
Суют грамоту другую.
(А. Пушкин)
Выдвигается остроумная гипотеза естественной (?) ассоциируемости со звуками определенных тембров (характер звука в
зависимости от унтер- и обертонов — звонкость, глухость, вкрадчивость, напевность) определенных цветов. На этом основании
устанавливаются звукосветовые соответствия. С нашей точки зрения, предположение связи звука с цветом лишено (пока?) надлежащей обоснованности.
Восстановим коррелятивные ряды.
Рембо: А — черный
Е — белый
И — красный
У — зелёный
О — синий
Журавлева: А — густо-красный
Я — ярко-красный
О — светло-желтый, белый
Е — зелёный
Ё — желто-зелёный
Э — зеленоватый
И — синий
Й — синеватый
У — тёмно-синий, сине-зелёный, лиловый
Ю — голубоватый, сиреневый
Ы — тёмно-коричневый или черный
В случае как индивидуальных (самоотчеты Рембо, Скрябина, Римского-Корсакова), так и частотных (в обследованиях Журавлева) ассоциаций под связь звука с цветом не удается — опять
же пока (?) — подвести надлежащую регулярность. (В скобках заметим: у Бодлера перекликаются звук, запах, форма, цвет, обретающие в слиянии какой-то интригующий, но всё-таки темный
смысл.)
71
Эвритмия. Организация количественных моментов дает
ритмическую, равномерно текущую речь. Эвритмия суть характеристика расчлененности голосового потока на объединяемые
в произношении слоговые единства — речевые такты, прозаические колоны — интонационно (ритмико-мелодическая сторона
общения — тон, манера воспроизведения слов), синтаксически
целостные, разделяемые паузами ритмические разряды речи.
Число слов, порядок расположения ударных и безударных слогов
в колонах обусловливает разную затрату энергии. Порядок распределения энергии произношения во времени составляет естественный ритм речи
52
в звуковом объеме: отрывистая, рубленая,
быстрая — неотчетливая, затушеванная, медленная речь. Расположение периодов ударений в колонах может составлять самостоятельную задачу, являться способом достижения художественности — в «Котике Летаеве» А. Белого ударения расставлены через
два слога на третьем.
РОЛЬ (МАСКА). Совокупность выразительных эффектов,
под аккомпанемент которых протекает общение. Коммуникативный процесс облекается в разную плоть в зависимости от планов,
намерений, целей (замыслы, помыслы, умыслы). Роль означает
претворение в конкретных вещественных образах принятых поведенческих линий, разыгрывание партий. Эссенциально исполнение роли предполагает отделение реальной сущности явления
от способов её деятельного заявления — значение семиотического материала утрачивает всеобщность, содержательные единицы
общения — семы — претерпевают релятивизацию в зависимости
от контекстов, подвергаются расширениям, изменениям, смещениям вплоть до эксцессов, энантосемии. Акцидентально исполнение роли связано с надеванием маски, сокрытием подлинных
чувств, истинных мотивов.
Все различается мерой. Латинское «норма» передается как
«наугольник» — мера вертикали, где наносились отметки, насечки, выявляющие высоту измеряемого, позволяющие сравнивать
его отступление от начального. Согласно символической шкале
мер, человеческая личность как носитель выразительного духовно-образного исходно вписана в ролевые планы.
Поскольку латинское «persona» эквивалентно «театральная
маска, роль», постольку символическое человеческое есть «сущее для лица». (Стоики впрямую «место человека» приравни-
52
Там же. С. 87.
72
вали «маске, роли».) Панеций полагал, будто каждый из людей
подводится под маску «человека», «индивида», «социального положения», «профессии». Совершенно очевидно, масок — оперативных образно-выразительных символических реализаций человека — много больше.
Если душевную человеческую сущность связывать с целостностью, возникает модель последовательно, единосущно действующего лица в модусе «характерной роли». Кстати, греческое
«характер» совпадает с легко распознаваемым, резко очерченным обликом, получаемым как изображение (отпечаток, оттиск)
на чем-то от надавливания печати. С одной стороны, как мера
поведенческой определенности («естество, каковое есть») целостность желательна; с другой стороны, она ущербна — ущербна в отношении прямолинейности, одноколейности, предсказуемости, а потому тривиальности. Мера человека — безмерность;
выразительно лимитированное проигрывание роли в качестве
неизбежного финала имеет деградацию — вырождение «личности» в «тип», занятие примитивной ниши «человека в футляре».
Если же душевную сущность человека связывать с многогранностью, символические реализации, утрачивая специализацию (разбивка на амплуа), обретают свободный игровой статус,
существование становится сценически непредопредленным,
нестесненно театрализованным. Испытывать недовольство по
данному поводу не пристало: символически-игровое коренится
в человеческом организме; недовольство пристало испытывать
по поводу универсализации театрализации, когда жизнь превращается в игру, обмен деятельностью переводится на театральные
подмостки.
Участное мышление, крепящееся на единстве слова и дела,
здесь необратимо деформируется: отделение мысли от поступка конденсируется в пресловутых топосах притворства, обмана,
лицемерия, мимикрии. Его культурными систематизациями выступают формы маскарада, буффонады, балагана, комедии дель
арте.
Учитывая, что фиксация значений фигур общения допускает разные варианты кодировок, полноту деления объема «знаковой коммуникации» обеспечивает вербальный и невербальный
(жестовый) способы передачи информации (нам практически
ничего не известно о незнаковой коммуникации; паранормальное прямое узрение содержания, намерения, смысла (пока!?) не
вошло в орбиту научного (рационального) сознания).
73
В стандартных (неэкзотических) обстоятельствах (и составляющих par excellence предмет теории познания как теории)
коммуникация всегда знакова. Вербальная коммуникация проходит путь от мысли к слову. Невербальная коммуникация проходит путь от мысли к жесту.
Вербальная коммуникация. Интенции общения дифференцируют фигурную обработку и проработку сообщений. Классическая античная риторика разработала для указанной цели
весьма представительный механизм речевого воздействия на аудиторию.
Первый фазис: оценка темы речи, подбор фактов, доказательств — инвенция.
Второй фазис: композиционный ток речи, порядок аргументов — диспозиция.
Третий фазис: вербализация — элокуция.
Четвертый фазис: разучивание текста.
Пятый фазис: художественная декламация.
Сообщения (тексты) выполняются, таким образом, в определенной стилистике под специфику коммуникации.
Известная нарочитость, приноровленность, позиционность
коммуникации, развертывающейся в фарватере целей, породила
рефлективное отображение в метасознании в терминах фиктивности, — а именно: вещное (замещаемое) реально — знаковое
(замещающее) иллюзорно; знак — представительный образ, как
таковой, сопоставительно с представляемым прообразом — условная инстанция. Следовательно, беззнаковость — искренность, истинность, справедливость; знаковость — искаженность, предвзятость, ложность. (Избитое: «мысль изреченная
есть ложь»; «о чём нельзя говорить, о том нужно молчать» и т.д.)
С библейских времен «слово» боготворилось, расцениваясь
«демиургом-логосом». Со времен Просвещения утвердилось критическое отношение к слову как орудию обмана (оппозиция «слово — дело»). Наша реакция на сказанное:
1. Внеязыковая коммуникация, преодолевающая ложь, —
рационально неудостоверяемая химера (в конце концов, эмпатия знакова).
2. Гипертрофия недостоверности знаковости в пределах доктрины человека символического — направление бессмысленное и
беспредметное. Любая линия, выстраиваемая вокруг оси «знак —
искусствен» — «незнак — естествен», «обозначающее призрачно» — «обозначаемое прозрачно», — несостоятельна. Знак усло-
74
вен, как условен человеческий опыт, самое человек, — признание
чего, однако, не колеблет значимость ни условности, ни знаковости. Все решает отстранение как фундаментальный принцип восприятия вещей человеком символическим: символические вещи
возникают там, где возникает образ; вещи же сами по себе воспринимаются «невыведенными из контекста»53 символического.
Скажем: в шекспировском театре женские роли играли мужчины.
Как это называется? Трансфигурация полов — и ни слова больше!
Невербальная коммуникация (жест). Диверсифицированная
демонстрация нужного без вербализации. Множество поведенческих образов, формируемых фиксацией положений тела, жестикуляцией, гримасами (намеренное, невольное искажение черт
лица), мимикой (передача душевных состояний показательными
движениями лицевых мышц), пантомимикой (передача содержания, создание образов пластическими движениями тела), пластикой (искусство ритмических телесных актов). Использует невербальные средства созидания смыслов (невербальная семантика)
на базе кинетических средств. Важно иметь в виду: не только звуки речи участвуют в воспроизведении строя мыслей, закрепляемых в понятиях; понятия вводятся и невербально (жест, музыка,
светомузыка, поведение, паясниченье, поза).
Таким образом, слова настолько же разъединяют людей,
насколько и объединяют. Внесловесная коммуникация сама по
себе ложь не преодолевает. «Истинный вкус, — настаивает Пушкин, — состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова,
такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности».
ВИЗУАЛЬНОСТЬ. Напомним: коммуникация представляет
интерактивный процесс, слагающийся из сообщения (речевой
акт) и общения (паралингвистический акт). Последнее детализируется предметными, вполне ощутимыми, значимыми чертами, атрибутами поведения, олицетворяющими способы выхода
за пределы смыслов, значений слов. (Расширение модели языковой ситуации должно быть поставлено в заслугу идеологам
Пражского лингвистического кружка.) Значения, смыслы закрепляются, передаются и лингвистически, и поведенчески. Как
одно, так и другое — непрозрачно. Отягощения речи — намерения, интенции, позиции — скрытые цели. Отягощения обмена
деятельностью — визуально удостоверяемые влияния, производящие паралингвистические эффекты обозначением статусов.
53
См.: Шкловский В. О теории прозы. М.; Л., 1925. С. 15.
75
Как подмечает Уайтхед: «В любом человеческом обществе одной из фундаментальных идей, пронизывающих каждую деталь
людской деятельности, является общее понятие статуса индивидуальных членов групп, какое бы место в сравнении с другими
людьми они ни занимали»
54
.
Влияние статусов — элементов социальной системы по горизонтальному основанию дополняется влиянием ситусов —
элементов подобных систем по вертикальному основанию. В
качестве солидарного влияния статусно-ситусного присутствия
кристаллизуется эффект весомости коммуникационной позиции: заявляемая языком линия усиливается либо ослабляется существом представляемой агентом коммуникации «социальной
организации» (равно как стабилизационного, кризисного и т.д.
сознания).
Сюжет отягощения коммуникации статусно-ситусным воздействием в нужном нам ключе обсуждает Хомский, утверждающий: «Хотя рассмотрение намерений, с которыми делается то
или иное высказывание, позволяет обойти некоторые проблемы,
оно ведет в лучшем случае к анализу спешности общения, а не к
анализу знаний или способов использования языка, причем эти
способы совсем не обязательно включают в себя общение или
хотя бы попытки к нему. Если я использую язык для выражения мыслей, или для внесения в них ясности, или же для того,
чтобы, например, обмануть, снять неловкость от наступившего
молчания и т.д. и т.п., мои слова имеют строгое значение; весьма
вероятно, далее, что я хочу сказать именно то, что я говорю, но
даже исчерпывающее понимание моих намерений в чем-то убедить или к чему-то побудить моих слушателей… может оказаться
55
весьма ненадежным показателем значения моих слов»
.
Выводится ли значение коммуникации из нелингвистических намерений? Если брать чистый семантический аспект сообщений, — нет. Но если подходить к вопросу стереоскопичней,
принимая во внимание контекст общения, — безусловно.
1. Всем своим видом говорящий способен демонстрировать,
что то, что он излагает, — сущая ложь: его слова легковесны, деструктивны, дереализующи; они вообще не то, что обычно значат или могут значить.
2. Есть неязыковые пласты предложений — латентные цели,
54
Уайтхед А. Избранные работы по философии. М., 1990. С. 398.
55
Chowsky N. Problems of knowledge and Freedom. N.Y., 1971. P. 19.
76
зачастую не совпадающие с буквальными значениями высказываний.
3. Слова, жесты, позы, фигуры поведения — суть обрамления
самости, элементы персонального мира, заявляющего экспектации (через одежду, ритуал, обряд и т.п.) по основаниям положения, чести, достоинства, причастности к иерархии, вписанности
в малые и большие группы. Всякий человек, острил Толстой, подобен дроби. В числителе — множество обстояний лица, как оно
оценивается обществом в качестве социального агента; в знаменателе — самомнение — система персональных самооценок. Чем
больше знаменатель, меньше дробь. Ролевые притязания, личностные идентификации, индикации должны быть сбалансированными.
4. Связь «значения» и «поведения» опосредована не столько
конвенциями, сколько знаниями жизненного мира. Фоновое,
базисное знание, диспозиции Lebenswelt позволяют: а) выявлять
скрытые цели, подтексты языкового взаимодействия; б) квалифицировать паралингвистический антураж, обладающий собственным автономным значением. Оформление «значения»
протекает как синтез лингвистической и экстралингвистической
явной и неявной информации в опоре на знание о мире. Семантические пласты (смысловые инварианты, универсалии) всегда
соседствуют с прагматическими пластами (ситуативные, локальные, трансформационные значения). Семантические уточнения
отношений языка к действительности в кругу общения недостаточны, неполны; они должны быть адаптированы к контекстам, в которых проявляется языковая способность субъекта.
По этой причине разрабатываются правила «коммуникативного
сотрудничества»
56
, «ситуационной семантики»57.
Сказанное позволяет резюмировать: референциальные значения во многом зависят от коммуникативных намерений носителей языка; природа языка не эксплицируется вне анализа сознания и поведения; язык не сводится к «базам данных» — он как
бы надстраивается над «базами знаний», и не просто знаний, а не
допускающих формализации «знаний о мире»; испытание языка
не «опытом», а «словом» влечет логомахию.
ГРАФИКА. Фонема — звук речи. Ему корреспондирует графический элемент — буква, графема. Изоморфизм одного с другим
утвердился не сразу. Генеалогические вехи данного пути
56
Leech G. Principles of pragmatics. L.; N.Y., 1983.
57
Barwise J., Perry J. Situations and Attitudes. Cambr., 1983.
77
— идеографическое, иероглифическое, иератическое, демо-
тическое письмо, не являющееся изображением звуков речи;
— слоговое письмо (шумеры, семиты); силлабограммы, сил-
лабемы (греки);
— алфавитное письмо, отображающее соотношение звуков
и букв.
Следовательно, налицо последовательность: от фразового
письма к словесному (где каждый знак — логограмма — изображал слово), от него — к слоговому и далее — к фонетическому
(расценивающему слово как множество незначащих вокальных
единиц, выражаемых графами).
В, казалось бы, прозрачной картине имеются свои отягощения. Нюанс в том, что фонограмма (фонетический знак для
абстрактного понятия) в микрорельефе коммуникации способна
проявлять себя звуком-ребусом («глас» — «глаз»). Во избежание
лексических и семантических контаминаций в ряде языков (в
особенности изолирующих, где слово равно морфеме) стали использовать детерминативы (ключи вхождений в родовые общности), обозначающие понятийные классы, под которые ребусные
слова могли быть подводимы.
Таким образом, дополняющая вербальную письменная коммуникация (единый поток письменности — литература), подобно своему vis-à-vis, фундируется экзегетическими (истолковательные), операциональными (сопоставление значений знаков
с практикой их применения), позиционными (значения знаков,
вытекающие из соотношения знаков с другими знаками, контекстом культуры) параметрами (удостоверяемыми историческими
методами описания языка, социальных типов общения, прикрепляющих или открепляющих человека от группы).
ВОКАЛИЗАЦИЯ (тонировка звучащего слова). Физические
свойства звуков не совпадают с сюжетными значениями слов;
звуки звучат, и это рождает музыку речи (орнаментировка, тембровка, оркестровка, мелодика, интонация, артикуляция), передающую настроения коммуникантов. Естественное назначение
вокализации — привнесение оттенков в ритмико-мелодический
строй речи с использованием
— характеризаторов: эмоциональные состояния агентов общения (смех, плач, грусть, тревога и т.д.);
— классификаторов: ритмические модуляции (переливы, варьирование тональностей, высота, окраска голоса, мерность, напевность, элегичность);
78
— разделителей: чувственные реакции на речевой поток —
58
аффективы (междометия)
.
Пятиостными ингредиентами вокализации выступают: лирика, драма, эпос (роман, повесть, рассказ), песня, повествование (обыденная речь).
Лирика (стихотворная форма словесного искусства). Зиждется на придании содержательного ритма высказываемому за счет
членения его на строфы. Внутренняя ритмика стиха задается сочетанием икт (ритмоударения, акценты) со слабыми слогами —
тезисами. Продуманная ритмическая и интонационная система
стихосложения, звукоосмысленная оркестровка с выделением
звуковых доминант, тональностей, соблюдением нужных пропорций складывается в античности. В основе античной метрической системы — чередование групп ударных и безударных слогов
в стихе. За единицу ритмических рядов принята «мора» — время,
затрачиваемое на произнесение (пение, музыкальное декламирование) кратчайшего слога. Сочетание мор даёт такт (стопу) —
ритмико-мелодический минимум. Античные стихи представляли
различные комбинации мор — от стоп в 2 до стоп в 8 мор:
— стопа в 2 моры — пиррихий;
— стопа в 3 моры — хорей (трохей), ямб, трибрахий;
— стопа в 4 моры — дактиль, амфибрахий, анапест, спондей,
дипиррикий (прокелевсматик);
— стопа в 5 мор — пеон первый, пеон второй, пеон третий
(дидимей), пеон четвертый, бакхий, кретик (амфимакр), антибакхий (палимбакхий);
— стопа в 6 мор — молосс (тримакр), малый или восходящий
ионик, диямб, антиспаст, хориямб, дихорей (дитрохей), большой или нисходящий ионик;
— стопа в 7 мор — эпитрит первый, второй, третий, четвертый;
59
— стопа в 8 мор — диспондей
.
Метрическая система дополняется тонической системой —
основана на упорядоченности ударных слогов в стихе и силлабической системой — распевное произнесение стихов с равным
числом слогов и одинаковой цезурой в каждой строке (богослужебный речитатив). Синтез силлабической и тонической систем
привел к утверждению силлабо-тонической системы, базирую-
58
См.: Колшанский С.В. Паралингвистика. М., 1974. С. 22.
59
См.: Томашевский Б.В. Цит. соч.
79
щейся на упорядочении чередования метрических ударений (в
России — с XVIII в.).
Промежуточные формы между тонической и силлабо-тонической системами — тактовик (объем слабых промежутков между
ударными местами колеблется от 1 до 3 слогов) и дольник (сходный объем колеблется в диапазоне от 1 до 2 слогов).
Поэтические декламационно-говорные типы речепроизводства могут переходить в музыкально-речитативные типы. Тогда
поэзия смыкается, плавно перетекает в песню.
Песня. В песне, как и поэзии, основное — не смысл (вспомним: «поэзия, прости Господи, должна быть глуповата»), а звучность — издание внятных чистых звуков, и не просто звуков, а
звуков определённой высоты (благозвучие), отличных от шума.
Драма (пьеса, комедия, трагедия); эпос (роман, повесть, рассказ). В отличие от обыденного просторечья, литературно-художественые формы слова выстроены сюжетно, композиционно,
стилистически. Внутреннюю архитектонику их поддерживают
инвариантные принципы организации содержания, сохраняющие неизменность относительно любых перипетийных преобразований. Речь идет об экспозиции (прямой, задержанной), фабуле, коллизии, интриге, укладывающихся в системообразующий
интервал «завязка — кульминация — развязка» и обусловливающих цельность сюжетных линий — художественно построенных
распределений событий, оправданность свободных и связанных
мотивов, соответственность жанрам (группировки приемов, характеризующих устойчивые разновидности художественного
творчества).
Ощущение меры свободы, как известно, — в отрыве от закона. Однако интенция на преодоление правил жанра (достижение
внежанровости) есть порочная тенденция творческой аномии.
Стремясь превзойти символическую условность, тот же Рембо
создавал новый персональный жанр — «поэзию в прозе» (вовсе
не то, что у Тургенева). Дело, конечно, не в нововводстве. Дело в
разрушении канонов художественной деятельности, означающем
полный разрыв отношений с профессиональным сообществом,
и в итоге — утрату собственного «Я» (что и случилось с Рембо,
фактически оставившим стезю поэзии). Избыточная субъективизация любого занятия обрекает на одиночество.
В жанрах, рассчитанных на произнесение (пьеса), — свои
устои регуляции процессов, задаваемых климаксом, градацией,
нарастанием, перечислением. Аналогичное утверждается отно-
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]