Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
– Анютушка! Родимая!
– Шкура! – сквозь стиснутые зубы буркнула Дарья
и сердито повернулась у кровати взад-вперед на каблуках.
– Ты меня прости, Иван Степаныч. Тяжко мне...
Скука грызет... Прости, голубчик...
– Живучая... – вновь прошипела Дарья.
– Вон, жаба! – топнул Бородулин и, размахнувшись,
влепил ей пощечину. – Вон!!! Вон!.. Все вон!.. Всех перекострячу!..
Толпа бросилась кто куда, Дарья первая. Фенька на
глаза попалась, размахнулся – раз!
– Это вы, стервы, с Дашкой!.. Укараулить не могли...
Душу вышибу!..
– Иван Степаныч... – молила Анна.
Бородулин, шумно отдуваясь, запер все двери на крючок и, подойдя к Анне, грузно сел на табуретку. Как в лихорадке, стучали зубы, гудело в голове, пресекся голос,
и все было как сон. Он крепко сжал виски, закрыл глаза,
стараясь овладеть собой, но вдруг стал задыхаться: глаза
испугались, забегали, руки ловили воздух, виски и лоб
дали испарину, а табуретка выскользнула из-под дрожащих ног. Он ахнул, схватился за сердце, уткнулся в колени Анны и жутко, со свистом, застонал.
– Иван Степаныч... Бог с тобой... – вся в страхе
вскочила Анна.
81
– Жива... Ну, Аннушка... Ну, родимая... – Встал,
шатается, лицо налилось кровью, в глазах удивленье
и радость, будто впервые увидал Анну. – Господи, жива... невредима, – твердил он прыгающим шепотом.
Долго умывался, мочил голову водой и, шумно отдуваясь, жаловался:
– Эка, сердце-то... чуть что – и зашлось... Фу-у ты...
Неприятности все, ерунда...
Ноги все еще дрожали и подгибались в коленях.
– Ну, как же ты так? – успокоившись, подошел он
к Анне. – Пошто так-то?.. Пакость одна, душевредство.
Ну, не по нраву тебе здесь, к отцу не то поедем, в Кедровку...
– И здесь... и туда... – в раздумье говорила Анна,
опустив голову и рассеянно посматривая исподлобья на
Бородулина.
– А? Чего?
– А так. Что-нибудь... этакое, чтобы... Вот Андрей
знает... Больше никому, никому! – Она подняла голову
и пристукнула кулаком по колену. Никому!
– Чего – никому?
– А так уж... никому. – Она вздохнула. –
Не вв-е-ерю, – растянула Анна и вдруг улыбнулась. – Ну, пойдем...
– Пойдем, Аннушка, – обрадовался Иван Степаныч,
и они поднялись наверх.
– Вот, живи здесь, распоряжайся, – любовно сказал
Иван Степаныч, но опять ударила в его сердце злоба.
82
– Водки! – крикнул Фене. – Приказчика сюда!
Пришел приказчик.
– Дашку сюда!
– Чичас, – сказал тот и скрылся.
– Ты не бей их, Иван Степаныч. Неужто не жаль
тебе?
Бородулин грузно ходил по комнате, поскрипывая сапогами, Анна сидела у стола. Она то улыбалась, словно
видела кого-то близкого, то вдруг становилась задумчива, а взгляд делался незрячим, будто глаза смотрели
внутрь, о чем-то вспоминая.
– Привези ты ко мне, ради бога, матушку... Стосковалась...
– Ладно, Аннушка, привезу, – поспешно соглашался
Бородулин.
– Поезжай скорее. Как увидишь Андрея – напиши...
– Аннушка... – как вкопанный остановился Бородулин.
– Ох, чегой-то я опять неладно... Голова горит.
Она облокотилась о стол и подперла голову рукой.
Сбоку в нее ударяли лучи солнца, и Бородулину казалось, что ее побледневшее лицо с льняными волосами
будто в венце из золота.
Анна лениво перевела взгляд на Бородулина и застыла. Глаза их встретились. Бородулин попятился, изумленно открыл рот. Ему ясно представилось, что не его
видит Анна, а что-то другое, чего нет ни в нем, ни за избою, ни в тайге, во всем мире нет... Вот глаза ее ширят-
83
ся, напряженно сдвинулись брови, лоб в складках; вся
она как-то подалась вперед и порывисто задышала.
– Аннушка! – шагнул к ней Иван Степаныч. –
Анна...
Та вздрогнула, ударившись локтем о стол, и робко
улыбнулась.
– Не вспомнить... – протянула нежным, тоскующим
голосом. – Не вспомнить...
– Ты чего это, Аннушка? – тихо сказал, стараясь
скрыть тревогу, и наклонился к ней.
– Вот сидела бы я, да и плакала бы все...
– О чем же?..
– А о чем – не вспомнить...
Он взял Анну за плечи, прижал ее голову к своей гру-
ди и поцеловал в гладкий прямой пробор.
– Мне хорошо у тебя, Иван Степаныч, – зашептала
Анна. – Только скука берет, тоска.
И Бородулин увидел, как из ее глаз покатились слезы.
Он завздыхал, мысли бестолково заметались; не знал,
что делать.
– Плюнь на это, плюнь!.. – вдруг радостно сказала
Анна. – Сначала потеряла, потом нашла... Сожги все.
По-новому будет... Сожги!
Ивану Степанычу вдруг жутко стало и приятно. Он
дрожащей рукой, покрывшейся холодным потом, вытащил платок и начал бережно вытирать слезы Анны. Ему
хотелось сказать что-нибудь ласковое, бодрое, чтоб сразу просветлел у Анны разум. Он гладил ей голову, плечо,
84
спину и чувствовал, что по всему его телу горячей волной полилась жалостливая отеческая к ней любовь.
– Сожги, сожги! – повторяет шепотом Анна, но он
не слышит, своим полон, тайным и радостным.
Он теперь знает, он решил, и это будет! Он прилепит
к себе Анну, убережет ее от лихого глаза, от наговора,
он ее вылечит...
«Ребенок мой, дитя мое милое... Аннушка...»
– А как же, Иван Степаныч, ребеночек-то
мой? – будто перехватив его мысль, спросила Анна. – Ведь ты, поди...
– Ну, что же, Аннушка... Об этом не думай... Я ребеночку рад, вырастим... Что ж такое... Ничего... роди...
Та подумала и сказала:
– Ты – хороший.
Голос у нее был тихий. Веселость и сила давно исчезли в нем.
– Вот что я тебе скажу, голубонька моя: ты ни о чем
не думай, на все плюнь. Андрюшка? Тьфу! Плюнь да ногой разотри. Кабы он любил тебя, жиган такой, нешто
сделал бы так, нешто ушел бы? Паршивец, и больше ничего... Подох? Туда ему и дорога. Будь он, собака, проклят... – раздраженно говорил Бородулин, опять хватаясь за сердце.
Анна слушает, опустив низко голову. Купец рядом на
диване.
85
Мимо окон то и дело народ снует: возле дома задерживают шаг и, приоткрывая рты, настораживаются. Но
купец говорит тихо, чтобы только Анна слышала:
– А вот я управлюсь с делами, в Иркутск поедем,
к святителю Иннокентию. Город увидишь, людей. Во-оот... Живи и ни об чем, значит, не думай... Да... Угодничек божий исцелит тебя, как ни то обрадует... знаешь,
как поется в церкви: «радосте нечаянная...» Да-а-а...
Увидя кухарку, купец ласково сказал:
– Фенюшка... А ты побереги Анку-то... С рук на руки
сдаю. Чуешь? Я тебе на платье шерстяного отрежу.
Сели обедать втроем. После двух тарелок щей Иван
Степаныч ленивой походкой вышел на улицу. Ему нездоровилось. Не отложить ли поездку до завтра? Он поглядел на небо, – вот если б дождь, – но небо было голубое
и светило солнце.
– Ну, так я за матерью, – решительным голосом сказал он Анне и вскочил на буланого статного коня. – Ну,
смотри, Илюха... Понял? погрозил он приказчику большим, обросшим волосами, кулаком...
– С богом, – сказал Илюха, боязливо покосившись
на кулак.
– До свиданья! – крикнул Бородулин и стегнул лошадь.
Приказчик с Феней пересмехнулись, удивленно посматривая, как Анна машет фартуком и что-то бессвязно
говорит.
86
X
Бородулин до самой тайги скакал во весь дух.
После выпитого за обедом вина он стал чувствовать
себя бодрей. Все мерещилась ему новая жизнь с Анной.
Самое лучшее ему от жены откупиться. Он не раз бивал ее, по пьяному делу, смертным боем. В прошлую
Масленицу все село покатывалось над тем, как он, пьяный, порол ременными вожжами охмелевшего попа
и законную свою супругу, застав их в весьма веселом
виде у просвирни. Поп без шапки удрал домой, а зобастая Марья Павловна, грузно бегая кругом большого
стола, выкрикивала: «Нет тебе до меня дела... Давай
мою тыщу, я уйду... Живо со своей Дашкой. Тыщу отдай, варнак!»
Лошадь шла рысью, похрапывала и тревожно поводила ушами. Все глуше и безмолвней становилась тайга.
Небо только над тропой светлело бледной щелью,
и нельзя было угадать, где солнце.
В душу Бородулина как-то исподволь, незаметно стала просачиваться грусть. Жена опять вспомнилась, а рядом с ней Анна. Впереди, в мечтах, свобода и новая
жизнь без Дашки, без греха, а – странное дело! – нет
в сердце радости. Иван Степаныч вяло осмотрелся кругом и зевнул. Его баюкали и зыбкая ступь лошади,
и молчаливый сумрак дня. Стало ко сну клонить. Он весь
устал: хорошо бы броситься на мшистый пригорок и заснуть. В голове шумело, хотелось потянуться, хотелось
87
крикнуть. Хорошо бы кисленького выпить, холодного.
Нешто повернуть коня? Нет, начато – кончено. А чтоб
покорить грусть, и сонливость, и молчанье тайги, он запоет веселую.
Бородулин потрепал по крутой шее лошадь, откаш-
лялся, расправил усы и затянул:
Как-ы во темынай нашей да стороныке
Возрастилась мать-тайга-а-а...
Ты таежная глухая,
Сама темына сторона-а-а-аа...
Одинокими и чужими летят звуки во все стороны.
Бородулин смолк и прислушался. Песня замирала,
путаясь в макушках леса. Он зычно крикнул и вновь насторожил слух. То ли эхо откликнулось, то ли голос позвал и захихикал. Иван Степаныч остановил лошадь. Тихо. Только в ушах гудит, а тоска все еще не бросает
сердца.
«Надо бы Илюху взять... Черт... Дурак...»
Он стегнул коня и с версту ехал вскачь... Но лишь пошла лошадь шагом, беспокойство опять приступило,
вновь что-то померещилось.
– Спотыкайся! – крикнул он лошади и, чтобы не чувствовать одиночества, то посвистывал, то вяло тянулмурлыкал без слов песню.
Он поет, и тайга поет, уныло скулит-подвывает. Он
оборвет, и тайга враз смолкнет, притаится, ждет.
– Ну, теперича... тово... – шепчет Бородулин.
88
Он знает, что тайга озорная, пакостливая: только
поддайся, только запусти в душу страх, – крышка.
«Едет, едет...» – «Ну, еду». – «Ну и поезжай...»
В овраге стон послышался. По спине Бородулина ползут
мурашки.
– Господи! – передохнул он, – благозвонный колокол надо пожертвовать...
– Господи, – сказал кто-то сзади.
Иван Степаныч, надвинув на глаза шляпу, круто рванул узду и поскакал на голос, весь дрожа. Нет никого.
В овраге пусто, по дну ключик бежит, по берегам в белом цвету калина.
– Больно боязлив. Баба худая... Дурак, черт... – обругал себя Бородулин.
Кто-то опять застонал, закликал. Бородулин отмахнулся. Раскачиваясь от дремы в седле, он клевал носом.
«Неможется... свалюсь...»
Надвигался вечер. Небо посерело, сумрак сгущался
в глубине тайги, а из низин тянуло серым холодом. Утомленный конь, спотыкаясь, бежал усталой рысью.
– Бойся! – вяло крикнул Бородулин и очнулся. – Надо поворотить...
Ну, зачем ему в Кедровку? Он приказчика пошлет, он
стряпку пошлет.
«Деньги найдешь – быть». Чайку с малиной... в баню
бы, веником похлестаться... «Батюшка, пожалей, родимый, пожалей...»
«Анка... Аннушка...»
89
«Подлец ты, кровопивец...» – «Прочь, харя
прочь!» – «Я тебя знаю, подлеца», – «Кого такое?» – пытается спросить Иван Степаныч. Огненные
круги в глазах рассыпаются искрами, голова совсем отяжелела и гудит.
– Уходи, я тебя не звал, – шепчет Иван Степаныч, – я за упокой молюсь, за твою душу каждую службу
молюсь...
«Молишься? – шипит бродяга, тот самый, что сдал
Бородулину большой самородок золота. – Сожег в бане
да молиться начал?.. Ах ты плут...»
Ивана Степаныча вдруг качнуло, едва в седле усидел.
Он передернул плечами и часто закрестился, пугливо
косясь на потемневшую стену тайги.
– Обещаюсь тебе, господи, благозвонный колокол
купить, – озирается назад, не гонится ли кто. – Уж правильно... правильно жить буду... Спаси-помилуй!
А голова все тяжелеет, озноб вплотную охватил. Тянется к фляге и жадно пьет коньяк.
«Убил...» – «Кого убил?» – «Себя убил». – «Когда?» – «А помнишь... Завтра-то...»
«Завтра?..» – вздрагивает купец и слышит: пересмехаются тихим смехом обугленные, черные, как монахи
в рясах, деревья таежной гари.
Мрачней и угрюмей становится тайга. Конь храпит,
трясет головой, взмахивает хвостом, отбиваясь от комаров.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]