Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
«Вот вытащи из болота, тогда дам рубль...» – «Ну
и наплевать. И не вытащу...» – бредит во сне Бородулин, но чей-то голос все громче и уверенней:
– Эй, помоги, добрый человек, лошадь завязил!
«Ха-ха-ха... Лошадь? – усмехается купец. – На мне
крест... Не больно-то возьмешь...»
– Помоги, батюшка...
И собачка залаяла.
– Пшел! – кричит, пробуждаясь, Бородулин и стегает коня.
– Стой, стой!.. Ради бога, помоги...
А собачка пуще.
Оглянулся: серое от болота катится.
– Кто таков, что нужно? – схватился Бородулин за
ружье и видит: мужик подошел с собачкой.
– Дядя Пров?!
– Я... По дочку мы с Лысанькой к тебе ехали, – сказал мужик, оглаживая собачонку, – да, вишь, лошадь
в болото завязил... Еду я, еду да задумался чегой-то,
глядь, а лошадь-то и свернула... Увидала воду... Вот
и бьюсь сколь времени... Ради бога, помоги...
Слез купец с коня. Ноги – как чужие. Сам дрожит.
Озноб всю силу съел.
– Чего-то неможется, – сказал он Прову. – Вчерась
возле речки ночевал в тайге, – простыл, видно.
Густые сумерки серели на прогалине, а в тайге из трущоб и падей выросла тьма. Болото, куда направились
Пров и Бородулин, курилось белым холодным туманом,
91
сквозь который прорывались испуганный храп и ржанье
лошади, а в стороне старательно крякал коростель. Набросав вокруг лошади жердей, Бородулин за гриву, Пров
за хвост вытащили ее и вывели на сухое место.
Пров боялся сам завести разговор о дочери, опасливо
и испытующе посматривал на купца, стараясь в его глазах выведать нужное.
Бородулин, почувствовав это, сказал:
– А девка твоя, слава богу, ничего...
– Ничего?! – воскликнул ликующим голосом
Пров. – Ну-ка присядем на минутку, Иван Степаныч...
А как же Овдоха путала...
– Какая Овдоха? – спросил купец, прикладывая
к вискам холодный мох.
– Да тут... У нас в деревне... Баба одна кривая... За
попом к вам ездила. Вот она и болтала, будто бы...
– Врет, – раздумчиво ответил Бородулин и умолк,
а сердце Прова сжалось и сильно застукало.
Бородулин хотел все рассказать отцу Анны, но не
знал, как бы лучше подойти, с чего бы начать. Язык совсем потерял себя, непослушным сделался, и остановилась мысль.
Наконец собрался с духом.
– Видишь ли, Пров Михалыч... какие, значит, делато... Этово... как это... ну... Словом, я должен упредить
тебя... И все такое...
– Что? – упавшим голосом, затаив дыхание, спросил
Пров.
92
– Одним словом, прямо тебе скажу, – раздался
громкий и решительный голос Бородулина, – хошь ругай, хошь нет, а только что я твою Анку, значит, Анну
Прововну, полюбил и рассчитываю заместо хозяйки ее
пределить, а со своей женой развязаться... Да...
– Так-так-так... – скрывая радость, ответил равнодушно Пров, но левая нога его нетерпеливо задрыгала,
а рука затеребила бороду.
– За тобой без малого сто рублей долгу... Это с костей долой... За кобылку тоже скощу... Вроде подарка
пусть, вроде уважения... Да-а-а...
– Это ничего... На этом благодарим...
Иван Степаныч тяжело сопел. Силы опять оставляли
его, но он, напрягая волю, брал себя в руки.
Он, волнуясь, сказал:
– Ну, только что, видишь ли, какая вещь... Я тебе
прямо без обиняков... Так что Анна твоя...
– Что?
– В тягостях... От Андрюхи, одного паршивца-политика...
– Ну-у-у?! – протянул Пров, повертывая голову
к Бородулину, и глаза его сразу вспыхнули злом и широко открылись.
– Да, брат, да...
– Ее воля, – тихо ответил Пров и мучительно
вздохнул.
Потом, будто передумав, он быстро поднялся, поправил кушак и зарычал, сжимая кулаки:
93
– Я его надвое разорву!.. У-у-ух ты мне!.. Ну, дер-
жись, дьявол!..
И, огромный, пошел, ругаясь, к лошади прижимистой
медвежьей походкой.
– Стой-ка ты, стой! – кричит Бородулин и подымается. – Нет ведь его... Я бы его сам устукал... В тайге пропал... С весны еще... Ушел, да и крышка, подох...
Наступило молчание.
– А правда ли... – крикнул было Пров издали и, не
докончив, остановился. – А правда ли, Овдоха языком
трепала, что Анка не в себе?
– Правда, Пров Михалыч, – ответил Бородулин, – мало-мало есть...
Пров тихо подошел к купцу и, порывисто дыша, остановился. В скобку стриженные, с густой проседью, волосы его разлохматились, суровое лицо как-то осело
сразу, задергалось. Он закрыл его пригоршнями, шагнул
к сосне и приник к ней головой.
– Дядя Пров, – Бородулин двинулся к нему.
– Ведь на всю волость, на всю волость девка-то...
Ведь она за троих мужиков работница... О-о-х ты, боже
мой... – задыхаясь, говорил он глухим голосом.
– Слушай-ка... Пров! – обхватив Прова за плечи,
старался Бородулин повернуть его к себе лицом, но тот
тряс головой и с болью бросал:
– Оставь, оставь... Не трог, пожалуйста...
У Бородулина дрожали ноги и от болезни и от волнения, стучали зубы и горячим песком стегало по глазам.
94
А тот опавшим и прерывистым голосом, сморкаясь,
твердил:
– Ну, чего я теперича старухе-то своей скажу, ну, че-
го? Научи ты меня, ради господа...
Бородулин молчал. Голова кружилась, и, чтобы не
упасть, он схватился за соседнюю рябину.
– И не стыдно тебе, Иван Степаныч: не мог уберегчи
девку-та... Эх ты-ы... леший.
– Дело поправимое, – буркнул купец.
– Поправи-и-имое?! А кабы твое дитя так?..
– Она редко сбивается-то...
– Ре-е-дко?! Эх ты, че-о-рт...
Бородулину невмоготу стоять. Он сначала сел на зем-
лю, потом повалился на бок.
– Пожалуйста, Пров Михалыч... Мне бы водички за-
черпнул... Нутро горит.
Пров принес ему воды, принес его овчинную, привязанную в тороках, шубу, разложил костер, чай вскипятил.
Что-то говорил купцу, расспрашивая и выпытывая,
но тот плохо соображал, невпопад давал ответы и, закутавшись с головой в шубу, готов был заснуть.
– ...Застрелю, – ловил он обрывки речей Прова, – только бы натакаться где... И робятам кедровским
скажу: встретишь – бей!..
«Бей – не робей, бей – не робей, вей, вей,
бей...» – мелькает в сознании засыпающего Бородулина.
95
– ...Так по затесу и жарь... Вешку поставлю... Ты
к нам на праздник? Долги, говоришь, с мужиков собрать?
– К нам собрать... – бормочет Бородулин.
«Не робей, вей, вей... Хи-ха-хо... Хи-ха-хо...»
– А? – выставляет он голову и открывает глаза.
Какая-то желтая рожа шипит и плюется и пышет
в самое лицо огнем. Кто-то был, кто-то говорил с ним.
Никого нет... Кто же это был? Анна? Нет... Лошадь?
Нет... Деньги? А-а-а... Так-так...
– Деньги!.. Украли... У стола...
– У тебя, что ли? Кто? – чей-то голос раздается.
– Отец дьякон...
– Ну, что ты...
– Отец поп...
– Отец поп? Ха!.. Ну спи со Христом... Закутайся
да спи.
XI
Мать Анны, Матрена, ночь плакала, утром с крестным ходом не ходила, а теперь, затаившись, глядит из
окна на речку, туда, где выбегает из тайги тропинка,
и никак не может отгородить себя от праздничных звуков
улицы.
Когда гармошка начинает особенно бесшабашно голосить, нахрапом врываясь в душу, а девки петь весе-
96
лую, перед глазами матери вдруг встает Анна, бледная
и больная, и так же вдруг куда-то исчезает. Тогда мать,
надвинув на глаза платок, идет к кровати, зарывается
с головою в подушку и, всхлипывая, причитает:
– Былиночка ты моя... Травонька нетоптаная...
А праздник идет своим чередом. В избах душно, жарко, хозяйки вытаскивают столы на улицу, в тень, куданибудь под навес, либо под забежавший из тайги кудрявый кряжистый кедр.
Улица ожила, заговорила, заругалась и запела.
Праздничней всех у Федота: трех сортов наливка, пиво, пряники, пирог.
Освежившийся в студеной речке батя с удовольствием пьет стакан за стаканом чай с моченой брусникой: положит деревянной ложкой на блюдце, раздавит донышком стакана и нальет чаю. Когда давит, ягоды хрустят
и брызжут кровью, а батя смачно покрякивает:
– Вот это я люблю. Кисленькое.
Федот – в одной жилетке, красный, потный, живот до
самых колен. Через плечо большое полотенце. После
каждого стакана он старательно утирает взмокшее лицо
и шею.
Хозяйка, молодая и поджарая, сидела рядом с бабушкой Офимьей. А у стола, облокотившись на край, – маленький солдаткин сын, Васенька Сбитень. На деревне
не знали, кто его отец: солдатка, как только мужа взяли
на войну, стала со всяким путаться. Солдата убили на
97
войне, когда Васенька родился. И стали его звать
«Сбитнем».
Васенька стоял и детскими просящими глазами следил, как пьют большие чай. Но его не замечали, а так хотелось чайку с молочком и оладейку. Он купал сегодня
в озере чью-то белую лошадь. Поглядывая, как Федот
забелил молоком пятый стакан чаю, Васенька, вспомнив
лошадь, сказал:
– Ишь... Чай-то бе-е-е-лый... как конь...
Все засмеялись, а батя сказал:
– Ну, отроча млада, залазь за стол... Как конь, говоришь? Хо-хо... Пра-а-вильно.
Вблизи громыхнула по деревне песня. Успевшие хватить хмельного две соседки – Марья Долгая да Палага – шли в обнимку, весело спускаясь с горы, и визгливо
выводили:
Эх, баба пьяна напилась,
Во солдаты нанялась...
Не берут ее в солдаты,
У ней волосы косматы...
Девки в ярких платьях и кофточках-распашонках
прошли с песнями в край деревни.
Там, на берегу, высокий взлобок с муравчатой травой. Кругом стоят сосны, густые и пахучие, прохладно
там, хорошо и далеко видать во все стороны. Речка – как
на ладони: шумит вода, торопясь через гряды камней,
98
желтым песком убраны приплески, на песке опрокинутые долбленки и берестяные крошечные лодочки, сеть
общественная на козлах, вдали остров зеленеет, и на
нем белыми цветами – гуси.
Кругом тайга. Заберись на крышу часовенки, посмотри во все стороны тайга. Взойди на самую высокую сопку, что кроваво-красным обрывом подступила к речке, – тайга, взвейся птицей в небо – тайга. И кажется,
нет ей конца и начала.
Девушки принесли с собой на полянку съестного:
сотни три яиц, сдобных калачиков, кедровых орехов лукошко, водки захватили, пельменей, – будут угощать
парней.
Три парня Зуевы уж тут. Вот Тереха-гармонист идет,
с ним Мишка Ухорез и Сенька Козырь, самые главные
плясуны и прибасенники.
Карманы у парней оттопырились, горлышки бутылок
выглядывают: сладкая для девок наливка.
– Сеня, – кричит грудастая Варька своему «дружнику», – иди-ка, ягодка, че тебе дам-то, – и достанет изпод фартука мятную «заедку». – Эй, Сеня!..
Но Татьяна-змея не пускает Сеньку, крепко обняла,
прижалась к парню, как к кедру ель.
– Не отдам... Мой... – И сладко, взасос, закрыв глаза, поцеловала.
А Варька, вспыхнув вся, в отместку к кудрявому Парфену льнет:
– На-ка, Сенька, выкуси!..
99
– Эх ты, чернявая!.. – гогочет, посмеиваясь, Пар-
фен. – Видал, Сенюха, свою кралю-то? Вот она!..
– Ой, затискал... Ой, дух вон, – нарочно громко ве-
резжала Варька.
– Вали-вали! – зло смеясь, раскатывался Сень-
ка. – Сыпь... таковская. Она, тварь, с каждым.
Сенька встал, отпихнул Татьяну, пошептался с Васькой, с Фролкой, мигнул пьянице-мужичонке Парамону,
кивнул пальцем снохачу Гавриле, и все пятеро, один за
другим, как волки на волчьей свадьбе, потянулись в лесок и там встали кучкой, прячась от народа.
– Кому? Варьке, што ли? – гогочут, топчутся, похотливо ловят Сенькин взгляд.
– Ей, Варьке... – Сухое длинное лицо Сеньки злобно, ноздри раздуваются, черные глаза косятся на мелькающие сквозь сучья кумачи баб и девок.
– Куда? В какое место? – гундят крещеные.
– В овины... Вот стемнеет – уманю.
– У-гу...
– Парней поболе надо... Чтоб помнила... сучка...
– У-гу... – гундят крещеные.
Тереху девки окружили:
– Терешенька, заводи плясовую.
У Терехи большущая «тальянка» на ремне через плечо. Взял, заиграл, пустив трель на всех переборах сразу.
Усики у него маленькие, черные, как у жучка, глаза тоже
жучьи, навыкате, и весь он маленький, черный, юркий,
словно полевой жучок.
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]