Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
– Бей!.. Кто это? Нож, нож, нож, лови, держи, режь!
А в гору во весь дух летит он, враг, он, окаянный, жи-
вой оборотень, он!
– Держи-и-и!!
А сзади мужики с кольями, с ножами, с кулаками:
– Держи! Держи!!
Тропинка в тайгу стегнула. Андрея не видать, прытко
бежит, смерть по пятам несется.
– Напересек, напересек ему!!
– Держи-и-и!!
Сучья трещат, гам, ругань: ломится тайгой деревня,
осатанели мужики. Бородулин впереди, легче пуху, себя
не чувствует.
– Обутки сбросил, стервец... За мной!..
– Айда!!
Тропинка на луговой пригорок взметнулась, хорошо
видать: нет врага, скрылся...
– Ребята! Сюда!.. Эн шапка!..
И слышит притаившийся в чаще Андрей, как, тяжело
пыхтя, бегут мимо него, незримого, незримые люди: обманул их, бросил шапку вперед по тропинке, а сам в чащу, замер.
Кончилась лихая вереница, три мальчонка в хвосте
бежали.
Андрей, пригибаясь к земле, бросился наискосок
к речке и, еле переправившись вброд, пал в кусты, потеряв сознание.
141
А у чижовки оставшиеся мужики вихрем налетели на
бродяг:
– Бей! Рр-работай! – сшибли их с ног, и началась
расправа.
Все в клубок смешалось. Ревом и стонами задрожал
воздух; лаяли собаки, визжали и плакали женщины, надрывались, яро хрипя, хмельные мужики. Бродяг били кулаками, били палками, топтали огромными подкованными сапожищами, где-то кирпич нашли – били кирпичом.
Вдруг:
– Стой! Что вы, окаянные!.. Стой!
Лысый, с грозным огнем в главах, Устин совался возле кучи извивавшихся тел и взмахивал руками:
– Стой! Остановись!..
Не сразу очнулись: руки ходу просят, осатанелые глаза кровью налились, на кулаках вбросили бродяг в чижовку, с руганью захлопнули дверь и, надсадисто дыша,
буйно повалили в тайгу, на подмогу погоне за Андреем.
А старый Устин, в большущих своих сапогах, все так
же подгибая ноги, торопливо вслед мужикам кинулся
и, не переставая, звал:
– Воротись, лиходеи!.. Прокляну!.. Стой!!
В свалке Лехман кудрявого парня ножом пырнул. Парень лежал у чижовки вниз лицом и стонал, а на него лили ключевую воду. Плакала над ним в голос мать, ахали
и ругались оставшиеся возле мужики, а пьяный отец, по
прозвищу Крысан, лез драться к ключарю Кешке и ди-
142
ким голосом ревел на всю деревню, взмахивая огромным
топором:
– Отопри, тебе говорят!.. Всех один кончу... Всех!!
Был полдень.
XVIII
В это время тайгой ехали трое: Анна, Пров, Даша...
Эта насильно увязалась, упросила Прова Михалыча:
праздник, погулять охота.
Отец с дочерью впереди, Даша далеко отстала: конь
уросит, а Даша отвыкла от седла, боится.
У Прова душа играет, он глядит в спину дочери, на
статную, крепкую, с обнаженными белыми икрами, фигуру, радуется: дочь говорит правильно, про все выведывает, все знать хочет, болезни не видать.
Дарья, как въехала в тайгу, вздохнула отрадно полной
грудью.
Она давно не бывала в тайге, забыла ее ласковый говор, смолистый запах ее. А когда-то, лет пять тому, в девичью чистую, золотую пору... Эх, матушка-тайга!..
Чувствует Даша: творится что-то в душе, какие-то
мысли, какие-то слова на языке вертятся... сердцу тяжело.
Тихо едет Даша, вся в себя ушла, осматривает пугливо свою солдаткину жизнь.
143
Как познакомилась с купцом да связалась с Феденькой, жизнь пьяной сделалась, соромной: то с Бородулиным гуляет, то с уголовным, надвое себя рубит. И пока
пьяная, пока бушует кровь – все нипочем, а вот ляжет
Дарья спать, – весело ляжет, весело уснет, – но сны
видит страшные: по ночам стонет, кричит, сама себя
пробуждает. Перевернет мокрую от сонных слез подушку, закинет руки за голову и задумается. Хочет мысль
направить на новый путь – не может, душа не принимает, очернилась, других дум требует: пьяных и разгульных, как ее, Дарьина, гулящая жизнь.
«Эх, все равно», – махнет, бывало, рукой и даст дорогу пагубным своевольным своим мыслям. А досыта
надумавшись, вновь заснет веселым, улыбчивым сном.
Наутро глядь: сердце тоской зашлось.
И вот уж Дарье невтерпеж: Феденька ножом грозит,
перед народом стыдно, на божий свет глаза не подымаются, а впереди страх: придет домой муж-солдат – расплата коротка.
Дарья ищет забвения, до бесчувствия пьет, часто посматривает в сеновале на перекладину, веревку в мыслях примеряет, но вовремя рубит мысль, сама себе приказывает: нет! И, прижавшись щекой к стене, ревет
в голос.
– Эй, Дарья! – крикнул Пров.
Даша очнулась, оглядела тайгу и стегнула лошадь.
Лицо ее разрумянилось, печальные глаза в слезах.
144
– Богородица!.. Ангелы!.. – шепчет Даша, прижимая
ладонь к груди.
– Не отставай! – вновь крикнул Пров.
Сливаясь своим серым зипуном со стволами деревьев, он ехал впереди; за ним, в белом, – Анна. Даша
взглянула ей в спину и открывшимся сердцем вдруг неожиданно потянулась к ней, как дым к небу. Словно кровное, самое родное учуяла в Анне.
«За что же я ее? Ангели!..» – скорбно укорила себя
Даша.
И стало ей жаль Анну, в первый раз пожалела, с собой сравнила, вспомнила, как отравой собиралась опоить, – и еще жальче стало Анну, тихую и неповинную.
Вся в порыве, – хлестнув лошадь, нагоняет Анну.
Хочет упасть перед нею на колени, многое хочет ей
сказать, но кто-то отстраняет ее от Анны.
– Анна! – позвала Даша. – Аннушка... Дяденька
Пров!
Молчат, не откликаются. Тайга молчит. Жутко стало.
Пров остановил лошадь:
– Ну-ка, передохнем не то...
Стали чай варить. Анна живо насбирала сушняку, веселая ходит, светлая, костер разложила, на отца смотрит
ласково. А Даша пригорюнилась, губы кусает, опять
жизнь свою издалека осматривает, от начала дней, как
стала себя помнить.
Пров за дочкой ухаживает: то хлеб ей пододвинет, то
комаров черемуховым веником смахнет с ее лица.
145
– Ты у меня разумница... Помощница моя, утеха...
Обо всем его расспрашивает Анна: о матушке, о дедушке Устине, о буренке. Отец отвечает, шутит с ней,
прибаутками говорит.
Анна улыбается, а отец пуще рад. И вдруг неожиданно кидается Анна отцу на шею:
– Ох, родимый ты мой... Во всем тебе откроюсь... все
скажу... Одного только мне...
– Н-и-ичего, доченька, – утешает Пров и косится на
ее живот.
– Батю-ю-шка...
Только лишь на лошадей сели: поп едет по тропинке,
за ним, попыхивая трубкой, грудастая Овдоха.
– Здорово, Пров Михалыч...
– Ах! Батя... – крикнул Пров, – а мы только что почайпили...
– Эка штука... Не знал... Мы тоже недалече вот
с кумой-то, с Авдотьей Терентьевной, тово... Чайком,
значит, побаловались... Хе-хе...
Овдоха вспыхнула и, одернув красный сарафан, испуганно уставилась кривым глазом на попа.
– Ну, как там у нас, в Кедровке? Молебен-то служил?
– Слу-у-жил... – улыбнулся батя.
Овдоха выхватила изо рта трубку, хихикнула в горсть
и, покрутив носом, насмешливо кашлянула.
– Ну, прощай, батя, – сказал Пров, тронув коня, и,
обернувшись, крикнул: – а Бородулин у нас?
146
– Не видал! – прокричал батя. – Слушай-ка, дядя
Пров! А у тебя водчонки нету?
Но Пров уже скакал, нагоняя дочь и Дашу.
И вновь едут трое таежной тропой, сумрачной
и тихой.
Вечерело. Замыкалась тайга, заволакивалась со всех
сторон зеленым колдовством.
У Анны дрожит душа, от ветерка неверного колышет-
ся, невидимое чувствует, видимое обращает в сказку.
И уже замелькали меж стволов лесовые шиликуны,
тени кой-где ходили и прятались, огоньки вспыхивали
и гасли. Шорох плыл, и посвистывал в болоте леший.
Пров ничего не видит, ничего не слышит, шапку надвинул на брови, молчит.
Дарья вся в себе: ставни наружу закрыты, псы сторожевые спущены. Нет Дарьи, солдатки оголтелой, веселой Даши, говорухи и песенницы, здесь только голубиная женская душа.
Сумрак наплывает, прохладный и сырой. Ночь близится.
– Ну, теперича, девахи, недалече! – кричит Пров
и проверяет взглядом знакомые места.
Собака Лыска уж не забегает в гости к каждому кусту
и пенышку, прямо бежит перед лошадью, язык на плечо – устала.
Что-то белеет впереди, расступилась тайга, тропинка
на долину вышла: белый туман по речке лениво стелется, в деревне огни.
147
Анна увидела родные места, – перекрестилась, глаз
оторвать не может от мелькающих знакомых огоньков.
– Матушка!.. – кричит она. – Эй, матушка! Встре-
чай!!
К броду спускаются – нет матушки, в деревню въеха-
ли – нет матушки, и не видать на улице народу.
Только в том конце, где дом Прова Михайловича,
что-то неспокойно.
– Ой, худо у нас! – не то подумалось Прову, не то
Анна проговорила.
Упало у мужика сердце.
Подъезжают. У открытых ворот толпа. Увида-
ли – гвалт подняли:
– Ну, с гостьей тебя, Пров Михалыч... Да еще с го-
стем. Иди-ка, брат, в избу, гляни!.. От-то шту-у-ка!..
Забыл себя Пров, страх вломился в душу, боится и во
двор вступить...
Матрена вышла, подбежала к Анне, целует, плачет
и сквозь слезы и ласковые слова кричит Прову.
– Бородулин-то... Ох, светы мои...
Но уж Пров в избе, изба народом полна, душно, но
тихо и торжественно.
На лавке – с закрытыми глазами Бородулин.
И в двадцатый раз говорит Матрена:
– И как прибежал это он, батюшка, с бою-то... глаза
выкатились, трясется. «Ой, что-то, говорит, Матренушка, дух заняло...» Прислонился к забору да как рухнет!..
Только и жил...
148
XIX
У полумертвых, изувеченных бродяг трещали в ушах
бубенцы и барабаны, перед глазами кувыркались, мяукали какие-то черные хари, все горело внутри, и не хватало воздуху: словно их закружили в дикой пляске черти
и, не дав отдышаться, бросили в вонючий провал.
Антон, опираясь на колени и локти, припал к грязному полу, словно воду из ручья собрался пить. Он тяжело
охал и стонал.
Ванька Свистопляс, размазывая по скуластому лицу
кровь, все норовил приставить и удержать оторванное
свое, висящее «на липочке» ухо. Он, весь съежившись,
сидел горшком под единственным оконцем и скорготал
зубами, пытаясь облегчить боль.
Тюля лежал рядом с Ванькой, закинув руки за голову,
и молча смотрел в потолок подбитыми глазами.
Бродяги нутром чуют: быть грозе, – дело одним политиком не кончится, дойдет черед и до них.
Надо бы бежать, но где схоронишься? Догонят, разорвут, в землю втопчут, осиновый кол вобьют. Куда
бежать? В тайгу? Но у них все отобрали, ружьишко – и то отняли. Выскочить да караульного зарезать?
Красного петуха пустить? Но крепок запор, а маленькое оконце железной решеткой оковано. Нет, не уйдешь: суставы повывернуты, ребра сломаны... Думай не
думай крышка...
По своим углам товарищи забились, молчат.
149
Только Лехман, растянувшись на полу огромным телом, тяжело сопит, хватаясь за отбитую кирпичом грудь,
и злобно ругает всех сплеча: и Свистопляса, в широколицего, с затекшим глазом Тюлю, и Антона. Тем и так
тошно, душа изныла, а он без передыху поливает и их,
и свою мать, что на свет породила, и тайгу, и жизнь проклятую, и смерть, что не идет за ним.
– Мы тут ни при чем, – стонет Тюля...
– Ни при че-о-ом?!! – гремит Лехман и сердито плюет в воздух.
Сам знает, что ни при чем: судьба сюда свильнула,
под обух поставила, но разве судьбу проймешь, разве ей
влепишь затрещину? А кулаки зудят... ух, зудят!
Лехман, хрипя и ругаясь, вскочил по-молодому, лицо
дикое, схватил за ножку железную печь и, размахнувшись, грохнул ею в стену.
– Товарищ! Что ты? – взмолил Антон.
Лехман зубами скрипит.
– Замолчь, свято-о-оша!! – к Антону медведем бросился, сутулый, страшный, лохматый.
Антон смирнехонько на полу лежит, большими глазами, жалеючи, смотрит на Лехмана.
Враз остановился Лехман, словно с разбегу в стену,
голова его затряслась, заходила борода.
– Робя-а-тушки...
Он схватился за лысый череп и отрывисто застонал,
словно залаял, потом сразу присел и пополз на четве-
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]