Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
но сдвинуты над переносицей, – мозгами шевелит, – глаза упрямо всматриваются в будущее, а сердце,
наполняясь кровью, бьет в грудь молотом: силы в купеческом теле много.
«Жену, может, в городе зарежут... Где ей перацию
вынести!.. А не зарежут в больнице, так... тогда... Чего,
всамделе, мне ребенка надо. Десять лет живу с бабой – ничего. А Анка – девка с пробой, ребят может
таскать, да...»
– Фу-у-у-ты... – шумно отдувается купец и, взглянув
смущенно на икону, садится к столу.
– Здравствуй, – сказала грудным низким голосом
вошедшая солдатка Дарья.
– А где Анютка? – строго спросил купец.
– Где... Я почем знаю... где... Внизу, где ей больше-то...
Фенюшка принесла ужин.
Дарья выпить любила, но сегодня пила с оглядкой,
а Бородулину подливала не скупясь:
– Пей с устатку-то... Сказывают, долг привез тебе
заимочник-то?
Она покосилась на письменный стол, куда Иван Степаныч прятал деньги, и сказала, блестя черными, чуть
отуманенными вином глазами:
– Мне бы дал десяточку, а я тебе ночью сказку расскажу... Ладно? Ох, и ска-а-зка будет... как мед! – придвинулась к Бородулину, припала румяной полной ще-
51
кой к его плечу и снизу вверх дразняще заглядывала
в глаза, полуоткрыв красивые свои насмешливые губы.
От нее пахло кумачом и свежим сеном.
– Ваня, обними-и-и...
– Ешь баранину-то, остынет... – отодвинулся от
Даши.
Феня еще дополнила графин. Выпили. Феня спать
ушла.
Купец прилег на диван, жалуется – жить чего-то
трудно стало, – голову на теплые Дарьины колени положил.
Дарья гладит черные лохматые его волосы, целует
в белый высокий лоб и осторожно, выпытывая купеческое сердце, говорит:
– Вот, как овдовеешь, женись на мне, Иван Степаныч...
– Дура... А солдат-то твой? муж-то?..
Даша тихонько хихикнула:
– С твоей мошной все можно...
– Я и без тебя знаю, на ком жениться-то... – осердился Бородулин.
Даша, вдруг сдвинув брови, пригрозила:
– Ну, гляди, купец... – а пальцы, перебиравшие его
волосы, дрогнули, остановились.
– Принеси-ка лучше пивца холодненького, – заметно ослабевшим языком сказал примиряюще Иван Степаныч.
52
Пиво скоро сбороло Бородулина. Разуваясь и разбрасывая с плеча по разным углам сапоги и портянки, он
пьяно бормотал:
– Йя все могу, Дашка... Вот захочу – шаркну сапогом в раму – и к черту... Ха!
Кукушка в часах выскочила, прокуковала и захлопнулась опять маленькой дверкой.
– Скольки?
– Десять, надо быть...
– Спать пора... Ну-ка, Дашка, подсобляй...
Повела его к кровати. Лег.
– Никто мне не указ, да! Вот выскочу из окошка да
как дам бабе по виску! Да... Поп? Попа за бороду...
И ничего-о-о. Потому я во всей волости первый...
Верно?
– Ну, и спи со Христом. Йя все могу... Поняла? Потому Бороду-у-улин!.. Знай!.. – и неожиданно трезвым
голосом добавил: – А вот Анютку я люблю...
Кошка вскочила на кровать, под одеяло к ним
залезла.
– Анютка – золото... Йэх ты, как пройдет, бывало,
по горнице: кажинна жилка в ней свою песенку поет...
Да...
Дарья схватила кошку за задние ноги и швырнула об
печь. Кошка замяукала.
Купец зевал и крестил неверной рукой волосатый
рот.
53
Дарья стала легонько всхрапывать, повернувшись
лицом к стене и нарочно выставив из-под одеяла свою
крутую спину с круглым наливным плечом.
– Дашка, спишь? – тихо спросил купец.
Та похрапывала и стонала.
– Эй, Дарья...
Полумрак был в комнате, а на улице бело. Тикали часы, да где-то далеко брякал колотушкой сторож.
Бородулин поднялся, спустил тихонько с кровати ноги на оленью шкуру, еще раз поглядел на Дарьино плечо,
на черные раскинутые косы, задернул полог и, осторожно ступая, пошел в заднюю комнату, где была лестница
на низ.
Лишь ушел купец – и холодом обдало Дарью, и жаром охватило, а сердце сжалось. Она вскочила и, крадучись, чтоб не скрипели половицы, побежала к письменному столу. Вдруг в соседней комнате Феня охнула
и захрапела. Дарья схватилась в страхе за щеку и замерла, потом, быстро обшарив стол, распахнула окно и бросилась к кровати, держа в руке пачку денег.
Внизу, куда спустился Бородулин, были две большие
комнаты, занятые лавкой с товаром, да третья маленькая: в ней жила Анна из Кедровки.
Подошел купец на цыпочках.
– Аннушка...
Дотронулся до ее колена. В рубахе девушка спала, не
прикрывшись: жарко.
54
Та испуганно вздохнула, открыла глаза.
– Аннушка, милая ты моя Аннушка... – припал Бородулин лицом к кровати, а девушка прикрылась юбкой
и встревожилась.
– Мне чего-то, Иван Степаныч, шибко неможется.
– Родная ты моя... вот я, пьяная рожа, пришел... Вот
пришел... да... – шептал Бородулин в волнении. – Аннушка, тяжело... Родимая, тяжело...
Окна завешены, в комнате полумрак. Анна повела
речь ровным, жалобным голосом, временами всхлипывая и вздыхая.
– А к батьке-то с матушкой неохота... Об Андрюше
гадала, – ворожейка одна есть, – медведь заломал его...
будто. Полегчало мне...
– Никакого спокою у меня, Аннушка, на душе нету...
С супружницей у нас нелады... А вот ты мне шибко поглянулась... Да... Полюбил я тебя, Аннушка... Ох, и полюбил же.
– Уж и не знаю чего... Она ерданским песочком меня
поила да отчитывала. На сердце-то у меня полегче стало... Раз, два, четыре... а дальше-то позабыла... Вот как
он мне, разбойник, по виску-то порснул... урядник-то...
– Черт, окаянная сила... Я его еще достану... – тряхнул бородой Иван Степаныч и, грузно шевельнувшись,
ласково погладил девушку по голове. Миленькая ты
моя... Вот подумай, Анка, жить будем... Женюсь... Бабу
55
свою выгоню... Тебя вылечу, женюсь... Обзолочу, сахаром обсыплю...
– Уж и не знаю чего... Ишь, разум-то у меня короток
стал... Сама не своя другой раз... Чего уж... Вот вернется уж.
– Кто, Аннушка, вернется? – глянул ей в глаза.
– Как кто? – сказала жестко, будто топором два раза
стукнула по дереву. – Как кто? – приподнялась быстро
на кровати, с силой оттолкнув купца. – Где Андреюшка
мой?!
– Что ты, богова, – отступил купец от высокой, грозной Анны.
– Ребеночка убили, Андрюшу выпили!.. – она вскинула вверх руки, опрокинулась на кровать, затряслась
вся, изогнулась. – Ой! ой! ой!..
– Господи помилуй... Девонька, что ты? – суетился
отрезвевший купец. – Фенька! Дашка! воды!
А наверху на весь дом бабий крик:
– Караул! Караул!
– Подай Андреюшку!..
– Что такое? – купец с толку сбился. – Аннушка,
родимая...
– Карау-у-ул!..
– Кого? Кто?! – несется вверх, а навстречу в рубахе
Дарья, за ней Федосья.
– Живо, толстопятые черти... Живо к Анке!
Те трясутся, на спальню указывают, слова вымолвить
не могут.
56
Купец туда. Морда чья-то лохматая, вымазанная сажей, в окне над открытым письменным столом торчит
и – лишь вкатился купец – вмиг исчезла.
– Держи!.. – неистово взревел Бородулин, ружье со
стены сорвал – не заряжено, топор поймал и, в чем был,
загремел с лестницы.
– Держи, держи!.. – вопил он и, выделывая по улице
кривули, бежал в гору, где дремала в роще церковь.
– Держи, держи!..
Старый караульщик на завалинке у своей избы лежал – проснулся, глаза кулаком протирает, кричит:
– Кто таков?! – и хватается за палку...
– Зарублю!.. Держи!..
– Бородулин... – шамкает старик и стучит испуганно
в окошко. – Отопри калитку-то... Эй, бабка!..
Говорит ей во дворе:
– С топором бегает... Бородулин-то... Еще застрелит...
– Поди, приснилось? – улыбается старуха...
– Како? В подштанниках... Туда!.. Должно, опять до
чертиков...
А Дарья с Фенюшкой на хозяйскую кровать забились,
сидят рядом, одна другой красивее, подбородками уперлись в коленки и трясутся. Феня говорит: «Боюсь», – и Даша говорит: – «Боюсь», – Фенюшка посвоему, Дарья по-другому: в глазах у ней дьяволята
шмыгают.
57
Феня говорит: «Догонит»... Даша: «Нет, уйдет!» – и,
закинув руки за голову, сладко потягивается: «Эх, кабы
мне денег поболе... Ух ты, господи!..»
Кукушка опять из окошечка выпрыгнула, кукукнула
двенадцать и ушла спать.
Бородулин все еще по селу летал: было слышно, как
по всем улицам собаки лаяли и выли хором на разные
лады.
– А все-таки жаль Анку, надо бы к фершалу свозить, – вздохнула Феня, – этакую девку, этакую кралю варначище какой-то, царев преступник, мог присушить...
– Ты дура, Фенька... Да Андрюша-то, картинка-то
писаная...
– Страсть красив: отворотясь не насмотришься...
– Да я б за ним, за соколом, на край света: бери!
И Даша смеющимся своим, задорным голосом, нараспев, тоненько выводила:
– Вот так легла бы на крова-а-точку, – и она раскинулась дразняще на перине, – спустила бы с правого
плеча руба-ашечку... разметала бы по изголовью белы
рученьки... Бери!..
Феня сидя хихикала и баском тянула:
– Ну, и дуре-о-о-ха...
– Я б его... Андрюша... Ягодка моя! – тиская подушку, играла Даша голосом.
Послышался шорох и легкий скрип половиц: будто
кто крался. Феня отдернула занавеску.
58
– Ай! – словно птицы от выстрела, враз сорвались и
с диким криком: Взбесилась! Взбесилась! – выскочили
на улицу.
А за ними неистовая Анна:
– Убили, схоронили! Где он? Подайте мне его!..
VII
Вот и наступил в Кедровке праздник.
Утренняя заря как-то особо нарядно пала на тихие,
еще не пробудившиеся небеса. Восток алел и загорался.
Солнца еще нет, но и слепой, настороживши душу, не
ошибется указать, откуда оно, сверкая, покажет свое лучистое чело.
Чудилось, что там, на востоке, шепчут стоустую молитву и поют радостную песнь, которую никто не может
услыхать, но всяк чувствует.
Чувствует малиновка, разбуженная лучом зари:
встрепенулась, открыла глазки и огласила утро трелью.
Чувствует сторожевой журавль: стоял-стоял на одной
ноге, очнулся, вытянул шею, взмахнул крыльями и закурлыкал. Медведица спала в обнимку с медвежатами,
но холод разбудил ее – ага, утро! – встала, рявкнула,
всплыла на дыбы, медвежата очухались, посоветовались
глазами с матерью и пошли все вперевалочку к ключу
умыться. Ярко-золотая полоса восток прорезала, гряду-
59
щему не терпится – надо заглянуть, надо обрадовать – свет идет!
– Светает, – шепчет старая Мошна и, шамкая и прожевывая что-то беззубым ртом, спускается в подполье – целы ли двадцать два рубля.
Золотая полоса на востоке все шире, шире – кто-то
приник к ней пламенным оком и заглядывает на зеленый мир.
Раскачивая ведрами и крестя на ходу сладкий позевок, идет к речке молодуха. Холодно. Вздрагивает плечами и прибавляет ходу.
Где-то ворота проскрипели. Другие. Третьи.
Мычит корова. Баран проблеял, десяток откликнулся
веселыми, бодро звучащими поутру голосами.
Столетний дедушка, в белой до колен рубахе, шаркая
ногами, вышел из калитки, сделал руку козырьком и, обратясь серебряным лицом своим к востоку, истово закрестился, приговаривая:
– Праздничек Христов, помилуй нас.
Молодуха назад идет:
– Здравствуй, дедушка...
– Здорово, батюшка... Кто таков?
– Я – Наталья... Не признал?
– А-а-а... Ну-ну... Наталья Матреновна. Как не признать... Здравствуй, Машенька, здравствуй... Спасет господь...
Та улыбается – лицо свежее, умылась на речке студеной водой – и, упруго покачиваясь, уходит.
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]