Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
Кот подходит к деду и, задрав хвост трубой, мурлычет
и трется об его щеку.
– Шесть! – кричит столетний; хотел крикнуть
«брысь», да не вышло, сбрасывает кота на пол и добавляет: – С богом, аминь...
Сенька Козырь с Мишкой задами, через огороды,
к лодке крадутся. Огляделись – нет никого. Оттолкнулись от берега, сидят друг против друга, глаза горят, зубы стиснуты.
– Нож-то у тебя острый?
– Острый.
Как два волка, прошмыгнули они в поскотину, идут,
пошатываясь, по росистой траве, высматривают пьяными глазами добычу.
– А ну как у других у кого – тоже белые?
– Но вот, толкуй...
Сенька в два прыжка оседлал белую корову и со всего
маху всадил ей в горло нож.
– Дай-ка мне... Дай-ка...
– Вали стягом.
И долго они, гогоча от крови, носились возле опушки
тайги, перехватывая мирно дремавших белых Федотовых коров.
– Попомнит, клещ окаянный, – вытирая о траву
нож, прохрипел Сенька Козырь.
– Давай заодно и бычка пришьем.
– Ну его к ляду... Будет...
111
XIII
Под окном кто-то постучал:
– Эй, Пров Михалыч!
Матрена открыла окно:
– В Назимово уехал...
– Ах ты, батюшки, – сказал растерянно Семка хромой, а стоявшие возле него подвыпившие мужики враз
заговорили:
– Ну, стало быть, десятского надо отыскивать,
Обабка.
– Десятский пьяный...
– Ково? – вдруг не то спросил, не то крикнул появившийся откуда-то Обабок: одна нога в валенке, другая
разута, рубаха без пояса, висит на мускулистом теле
рваными лоскутами, правая рука вся в крови, лицо осатанелое.
– Ково? – вновь крикнул Обабок и, посовавшись
носом, устойчиво укрепился на земле.
– Вот наряжай-ка мужиков: бузуев брать, за поскотиной сидят... Семка, сколько их? – заговорили мужики.
– Брать так брать... Все едино... Айда! – пробасил
Обабок и, заложив руки за спину, направился прочь от
мужиков.
– Чего: айда!.. Ты чередом наряжай, че-о-рт!.. Оболокись сам-то... замерзнешь... – шумели ему вслед.
– Айда!! – орал раскатисто Обабок.
– Стой-ка ужо... Кому идти-то?..
112
– Айда!!
– Ну его к ляду!.. – недовольно загалдели мужики.
А Обабок, выломав в изгороди кол, прытко зашагал
вдоль по улице и на всю деревню загремел:
– Мне только бы жану найтить... Стеррва!! Меня за-
пирать?! Меня?! Ха-ха! Убью!! Вот те Христос, убью!..
Мужики отрядили пятерых потрезвее, и те, предводимые Семкой, все с заряженными ружьями, двинулись
к поскотине.
Стояла глухая, северная ночь.
Вторые петухи горланят, Матрена все не спит, дожидается Прова. Ей неможется: лежит на лавке, стонет.
Видит Матрена: открывается сама собой заслонка, ктото лезет из печки лохматый, толстый, человек не человек, чудо какое-то, и, сверкая ножом, говорит: «Мне бы
только сердце у бабы вырезать...»
Матрена вскрикнуть хочет, но нет сил, мохнатый уж
на ней, душит за горло: «Где-ка сердце-то, где-ка?..»
– Бузуев привели!
Матрена ахнула, вскочила, крестом осенила себя и,
отдышавшись, приникла к окну. На лошади мужик едет
и на всю деревню кричит:
– Бузуев привели!..
На востоке утренняя заря занималась, песни на горе
умолкли, а в кустах на речке просыпались робкие птичьи
голоса.
113
У сборни тем временем стал собираться народ, обхватывая живым, все нарастающим кольцом пятерых
только что приведенных из тайги людей.
Хмельные, бессонные лица праздничных гуляк были
сосредоточенны, угрюмы.
Старики и молодухи, ядреные мужики и в плясах отбившая пятки молодежь, то переминаясь в задних рядах
с ноги на ногу, то протискиваясь вперед, шумели и перешептывались, бросали бродягам колючие, обидные
слова и хихикали, сочувственно жалели и сжимали, рыча, кулаки, готовы были сказать: «Ах вы несчастненькие!» – и готовы были кинуться на них и втоптать
в землю.
И бродяги это чувствуют. Недаром такими принужденно-кроткими стали их лица.
Лишь старик Лехман не может побороть обуявшую
его злобу: насупясь, сидит на бревне и угрюмо на всех
посматривает суровыми глазами.
Да еще Андрей-политик сам не свой. Воспаленные
глаза его жадно кого-то в толпе ищут. Он устало дышит
полуоткрытым ртом и, облизывая пересохшие губы, невнятно говорит:
– Я вам никто... Слышите?.. Я сам по себе...
Но его слов не понимают.
– Слышите? Где староста? Где сотский?..
– Брось, милый, – советует ему тихим голосом Антон, – ишь они пьяные какие... Брось...
114
Старый Устин, усердный господу, ближе всех к бро-
дягам. Он ласково им говорит:
– Вы вот что, робенки... тово... Ведь мы не с серд-
цов...
– Как же не с сердцов, – злобно сказал Лехман. – Ты спроси-ка вот нашего товарища, – указал он
на Антона. – За что мужик ему в ухо дал? Это не резон.
– А потому, что вы пакостники, – раздраженно сказала баба в красном.
– Пакостники? – повысил голос Лехман. – Чего мы
у тебя, тетка, спакостили?.. Ну-ка, скажи!
– Дак вы тово, – сказал, размахивая руками,
Устин, – вот залазьте в копчег да и спите с богом, покамест у хресьян гулянка, а там выпустим. Кешка, отпирай
чижовку-то...
И, обернувшись, посоветовал:
– А вы, бабы, тово... Принесли бы че-нибудь пожрать мужикам-то... Молочка там али что...
– Ну, так че, – ответила баба в красном и пошла.
– Кешка, отпирай копчег! – опять скомандовал
Устин. – Робятушки, залазь со Христом.
– Врешь, старик... Не имеешь права!.. – выкрикнул
Андрей, погрозив Устину пальцем. – Я не бродяга...
Понял?
Народ стал разбредаться.
Придурковатый звонарь Тимоха поглядел на алеющий восток, подумал, почесал бока и пошел к часовенке
«ударить время».
115
Антон продолжал успокаивать Андрея:
– Ничего, Андреюшка... Завтра утречком... Пусть
они продрыхнутся...
Устин с каморщиком Кешкой орудовали у чижовки.
– Вы, робенки, идите... Чего вам.
Кешка огарок из сборни принес. Тетка в красном мо-
лока две кринки и яиц с хлебом притащила.
– Де-е-ло, – одобрил Устин, заложив руки назад.
Тимоха из усердия три раза в колокол ударил.
Устин взглянул на гору, где часовенка, и опять
сказал:
– Де-е-ло...
Бродяги, посоветовавшись, наконец зашли в чи-
жовку.
Ванька Свистопляс уже кринку молока ополовинил,
Андрей-политик нейдет:
– Вы меня отпустите... Я политический...
– Политический?! Ха-ха... Ладно... Все такие политики бывают... Ты нам дорогой все уши просмонил, шкелет... Ты пошто наутек было хотел? А?! враз сердито заговорила стоявшая с ружьями стража.
– Я, господа, вам серьезно говорю... Пустите...
– Тут господов нет, – сказали строго мужики, – а вот
коли велят, так и тово...
– Мне Анну... – взволнованно упрашивал Андрей, – девушку Анну...
– У нас Аннов хошь отбавляй, – острили мужики.
Старому Устину спать хотелось, да и всем наскучило.
116
– Кешка, бери его!.. Робята, подсобляй!..
Андрея потащили.
– Стой!..
– Кешка, налегай!..
– Иди, Андрей, черт с ними, – октависто звал
Лехман.
– Нет! – рвался из дюжих рук Андрей. – Черти эта-
ки, олухи!.. Аннину мать позовите... отца... старосту...
– Кешка, запирай!!
– Отвечать, дубье, будете!.. – ломился Андрей в за-
хлопнувшуюся за ним дверь.
– Крепко запер? – спросил Устин.
– Так что комар носу не подточит, – весело ответил
сторож Кешка.
– Ну, робенки, расходись! – скомандовал Устин, любивший приказывать толпе, и помахал рукой во все стороны.
XIV
Матрена лежала на кровати и думала об Анне, о Прове, не «натакался ли» в тайге на зверя. Надо бы заснуть,
но сон прошел, в комнате бело. Встала, занавесила окна, опять легла. Слышит Матрена: по воде кто-то хлюпает. Коровы, что ль, через брод идут? Не время бы.
Думает о том о сем, но голова устала, нет ясных мыслей, путаются и текут куда-то, как по камням река...
117
Чует: храп лошадиный раздается и человеческий голос. Думает – сон, опять тот сон: лохматое чудище из
печи вылезет.
Стучат.
– Эй, Матрена Ларионовна!
Вскочила, оправила рубаху, густые волосы подобрала, сунулась к окну.
– Ах! – вздрогнула, похолодела: «Знать, Анка кончилась...»
– Отопри-ка скорей, впусти!
Насилу дверь нашла. Без памяти бежит к воротам.
Вошел, коня за собой ведет.
– Занемог я дорогой... Теперь полегчало малость...
– Иван Степаныч!.. А Пров, Анка?
Бородулин провел коня в стойку.
– Сенца-то можно взять?
– Да дочерь-то какова?! – кричит, задыхаясь, Матрена.
– У меня деньги украли, вот я и прикатил... – не слушая ее, говорит вяло Бородулин.
– А?!
– Деньги, мол, деньги украли...
У Матрены ноги подкосились, села на приступки..
«Вот он, лохматый-то... Вот когда сердце-то вырезать начнет».
Петух схлопал крыльями, запел. Тыща петухов запело. Из глаз свет выкатился.
118
– Ну, пойдем-ка в избу. Ты чего это? – наклоняется
к ней Бородулин. Анка тебе кланяется низко... Прова
Михалыча встретил... Все слава богу, ничего...
В глазах Матрены сразу вырос день. Петух снова
пропел, тыща промолчало.
– Кто украл-то, деньги-то? – с усилием, едва принудила язык.
– Не знаю.
– Ох, и напугал же ты меня...
Идет впереди, высокая и статная, скрипят приступки
под сильными ногами.
«Вся в мать», – думает Бородулин про Анну и подымается по сенцам.
– Дочка-то какова?
– Все слава тебе господи.
И купец, волнуясь и краснея, долго говорил об Анне,
о себе, о новой жизни, сулил всего, мудрил и перемудривал, клялся, просил прощенья.
«Не сон ли?» – думает Матрена.
– А ты, бог с тобой, не выпивши?
В глазах ее застыл радостный испуг и настороженность, дыхание стало коротким и прерывистым, а кожа
на руках и шее вдруг покрылась, как от холода, пупырышками.
– Эх, Матрена Ларионовна... Кабы мог я, – вот
схватил бы булатный нож, вырезал бы свое ретивое
и показал бы: смотри!.. Жить не могу без Анки... Чуешь?
119
Купец ходил, пошатываясь и сбиваясь в разговоре,
лицо то заливалось краской, то бледнело.
– Матренушка, я прилягу... Продрог в тайге, свалился без памяти и не помню, когда Пров уехал. Вскочил от
холода, заколел весь, смотрю: вешки на дороге и веточка
привязана, вдоль пути смотрит. Сел, поехал, куда веточка указала... Да... Неможется... Прилягу на кровать...
Мне поспать бы...
– А ты иди в амбар, я тебе две шубы вытащу.
А то... – и она замялась... – Вишь, одна я... Кабы Пров
был... У нас живо разговоры поведут... Иди, батюшка.
И когда ложился Бородулин, и когда лежал под шубой, все расспрашивал: нет ли кого из Назимова здесь?
Нету, а вот бродяг поймали каких-то, кто их знает. Сон
ей рассказал: «Найдешь деньги – быть», а что «быть»
неизвестно, – не указание ли это на Анку от ангела-хранителя, спросить некого, вот разве священника? Хе, он
и молебен не служил, Устин орудовал, а поп с девками
в горелки на лугу играл, чуть с парнями не подрался изза Таньки, архерею жаловаться надо, что ж это за пастырь. Тьфу!
– Ну, спи, Иван Степаныч... Дак ничего девка-то, говоришь, Анка-то? Экая жаба Овдоха-то. Как наврала,
холера...
– Стерва твоя Овдоха-то, и больше никаких. Паскуда.
Матрена захлопнула амбар, вошла в избу, села под
окном и пригорюнилась. Хоть красно купец размусоливал, а сердце ноет, да и на!
120
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]