Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
Феденьки направляются мысли к мертвецу, ее вихлястой
дорогой идут, крученой и неверной. И зачем сюда клонят
мысли? Бородулин жив... Кто сказал, что помер? Жив!
Когда придет в себя, Дарья во всем ему покается: и как
Анну хотела извести, и как с Феденькой деньги воровала.
Она проклянет ворищу Феденьку, в город уедет, служить
будет у барыни, мужа разыщет – примет, священнику
хорошему на духу откроется, к главному архиерею говеть
пойдет. Жив Бородулин, жив!..
Вспыхнула вдруг Даша, взвилась: кто-то по щеке хватил. Метнула взглядом: никто не прикасался. Это сама
себя спросила: «Неужто умер?» вся кровь в виски ударила. Даша похолодела.
«К добру или к худу?» – опять тайно спросила себя
и почувствовала, как черное берет в ней верх.
Но чтоб не видеть, не слышать, прихлопнуть черное,
Даша, вся дрожа, шепчет:
«Умер... Пошто ж ты умер-то, Иван Степаныч?..»
И стало ей жаль Бородулина. По-настоящему жаль,
до нестерпимой боли.
«Иван Степаныч, Иван Степаныч...» – стонет она.
Но черное выше подымается, не дает покоя, душит
Дарью.
Это Феденькин охальный взор буравит сердце, это
Феденька, подбоченившись лихо, стоит и хохочет, это
он, чужой, пришелец, оголтелый, сатана! Его рожа
в окно смотрит, он деньги купеческие украл, он подучил Дашу, не словами подучил, глазами воровскими
161
приказал. И уж шипит подлец: «Ты – убийца,
ты!» – «Врешь», – хочет крикнуть Дарья, но не может: целая ватага стоит перед ней оборванцев, бродяг,
бузуев, незнаемых, стоят нетвердо, топчутся, безликие, безголовые, серые, и в голос орут: «Ты убийца,
ты... И Бородулина убила, и нас убьешь... Тварь, подлая...» Крепко зажмурилась Дарья, – но и так темно,
лампа догорела, – крепко виски ладонями стиснула,
встала, топнула: «Прочь!» – и сама себе сделала приговор: «Да, я – убийца... я подлая... я тварь».
И как призналась себе, утвердила в сердце признание, точно нагишом перед народом встала: «Потаскуха...
тварь...» Ох, если б нож! Лезвием его нанесла бы Дарья
радость сердцу.
Мечется Дарья, ломая в потемках руки: «Матушка...
заступница...» – и слышит: «Кайся, полегчает». Тут запрыгал вдруг подбородок, зашептали сами собой уста
обрадованные речи. И уж некогда ей одуматься, некогда
умом прикинуть, ноги несут Дарью к той избе, где еще
светит огонек, где страшным сном спит Бородулин. Там
Даша скажет миру, там покается, прощенье вымолит
у живых и мертвого, с незнаемых бродяг, бузуев, лихой
навет снимет, себя на растерзание отдаст, – не себя,
а тело свое, – не тело, а грех свой: пусть плюют, пусть
топчут, пусть!!
Бежит не чуя ног: радостный ветер ее подгоняет, росистые ночные травы ковром легли... Хорошо, свободно.
162
Тюрьма... Нет, мир все простит, все покроет... А вору
Феденьке, мучителю ее, – крест... А Дарьиным делам,
что через Феденьку объявились, и всей ее паскудной
жизни – крест!.. Да, хорошо, хорошо... Вот и избушка,
да, избушка. Благослови, Христос...
XXI
Постояла Даша у двери, крепко схватившись за скобку, минуточку подумала: так ли, нужно ли? Но уж ответа
не было.
Она быстро шагнула в избу: два огонька дрожат, две
свечки восковые. Устин скрипит, на лавке три старухи
головами встряхивают, борются с дремой.
Не подымая глаз, подошла Даша к мертвому, опустилась на колени:
– Прости меня, Иван Степаныч, грешную... Это
я все, я...
Устин читать остановился, на Дашу смотрит. Старухи
проснулись, рты разинули.
Встала Даша с полу – ноги не свои, дрожат, все тело
дрожит. Чтоб взять над собою верх, быстро повернулась.
– Вот что, дедушка Устин, да баушки... да мир хрещеный...
Злые шаги застучали по крыльцу: рванув дверь, грозно вошел в избу Пров.
163
– Лешие! – зарычал он. – Вот лешие-то, вот
окаянные-то... Матрен!..
Все насторожились.
– Это что же такое, Матрен... – тяжело дыша, говорит Пров Михалыч проснувшейся жене. – Ведь всех наших коров варнаки зарезали...
– Как? Кто?! – всплеснула руками Матрена.
– Вот, Устин, будь свидетель... трех коров моих,
последних, кончили, белых... у Федота двух телков зарезали...
Матрена завыла в голос, старухи, ударяя себя по бедрам, стали ахать и причитать. Устин со свечкой в руке
стоял, сгорбившись, и не знал, что делать.
– Это все бродяжня, бузуи-висельники!.. – гремел
Пров. – Н-ну, погод-ди!..
Пров суетливо схватил фонарь и вышел на улицу.
Воздух в избе вдруг наполнился злобой. И пламя покаяния в Дашиной душе погасло.
Даша стоит как стояла, словно в пол вросла. Лицо
красными пятнами пошло, раздуваются ноздри, все тело
огнем палит. Иной стала Даша, прежней, назимовской.
– Вот что я хотела... Помер ли Иван-то Степаныч?
Может, так зашелся... – как кипятком окатила она
Устина и, упруго вздрагивая ядреным телом, будто издеваясь над ветхими старушонками, проворно вышла.
Устин, разинув рот, проводил ее до двери взглядом:
– Сатано... сгинь, лукавая сатано... Тьфу!
164
Серая ночь была. Звезда покатилась по небу, вспыхнула и осияла сумрак. Идет улицей солдатка – мыслей
нет, и уж не ветер радостный подгоняет ее, а черти хвостами подстегивают, не росистая трава стелется у ног,
а сам дед-лесовой разметал по дороге свою зеленую бороду и, надрываясь, шипит: «Дура... эх ты, дура!..»
Враз все запело внутри и захохотало, все приникло,
все покорилось в Дарье, груды золота рассыпались и зазвенели, а неверное сердце требует: «Бери!.. Все твое...»
Крик стоит в Федотовом дворе. Тесовые ворота настежь. Федот пуще всех горланит:
– Ну, так вот, молодцы... так тому и быть... И чтоб ни
гугу, а то всем – край!..
– Это как есть... Чтобы с согласия... Как мир...
– Но, айда по домам!..
– Айда, айда!..
– Погоди: «айда»... Дай – Пров придет.
Сторож с колотушкою прошагал. Петухи перекликаются. На горе три костра горят тремя звездочками. На
горе песни звенят, гармошка голосит, визг, крики, хохот
секут ночной свежий воздух.
Тереха «Барыню» на гармошке жарит, парни подхватывают:
Барынька, не сердись,
Туды-сюды повернись...
165
Опять крик, опять хохот, и девичьи смеющиеся сви-
рельные голоса.
Два человека к чижовке подошли, уперлись лбом
в верзилу Кешку-караульщика, шепчутся. Кешка руками
размахивает, что-то говорит, спорит, плюет сердито.
Пошептались, ушли.
– Ну и дьяволы!.. – крикнул Кешка, поправил кушак, потоптался на месте и постучал кулаком в двери чижовки:
– Эй, робяты!..
Еще звезда сорвалась, слезинка небесная. Журчала
бессонная речка. Из-за тайги желтым шаром вздымается месяц. А парни на горе катали трепака, били в ладоши
и звонко голосили:
Дулась-дулась – улыбнулась...
Дулась-дулась – перевернулась...
– Эй, робяты... упреждаю... Слышите?..
Прислушался, склонив ухо к щели... Ответа не было.
Огромный, похожий на медведя Кешка, кашляя и сопя,
обошел чижовку и, поравнявшись с окошком, еще раз
громко крикнул:
– Эй, робяты!
Зашевелились там, заговорили.
Кешка забрал в грудь побольше воздуха и просто
сказал:
166
– Приготовьтесь, робятушки... Завтра вам... тово...
утречком...
XXII
Тюля с Ванькой спали, и этот приговор слышали
только Антон да Лехман.
Они сразу онемели и долго лежали во тьме без дви-
жения, без дум, без вздохов.
Первым очнулся Лехман:
– Ты, Антон, слышал?
Ответа не было.
– Ты спишь, Антон?
– Я слышал, – ответил наконец Антон и не узнал
своего голоса.
Долго опять лежат молча, долго думают. В оконце
лунный свет вползает.
– Все из-за тебя, Антон... Все из-за твоих денег...
Антон молчит, вздыхает и что-то шепчет.
– Ты бы взял на себя грех, Антон... Наврал бы: мои,
мол, деньги – я украл... Може, тогды тебя бы... одного
бы... – и Лехман не докончил.
В груди Антона что-то булькает и посвистывает.
– Ты что же это молчишь, Антон?.. Все молчком... Ты
говори...
Тот закашлялся долгим кашлем и наконец сказал:
– Я согласен.
167
Лехман радостно заговорил:
– Вот это дело, это хорошо, Антон... Тебе все одно не
жить... И мне не жить... Вот Ваньку с Тюлей жаль: может, отведем... А?
– Я согласен...
И дальше ведут разговор с большими перерывами,
будто подолгу обдумывая каждое слово.
– Вот ты и покайся... Деньги, мол, я украл, сбрую,
мол, я украл... Там еще что-то нашли у Тюли, шкуры,
што ли... И шкуры, мол, я... Сапоги у тебя новые есть,
и сапоги, мол, краденые... А?
За дверью Кешка возится, лошадь отгоняет: лошадь
стреножена, слышно, как култыхает и фыркает.
– А то давай, Антон, я приму на себя... Я встану, открою грудь и скажу: ну, молодцы, убивайте... А?
Молчание.
Лехман перевалился на бок и придвинулся к Антону.
– Право... Ведь у меня, Антон, привязки к земле нету... Я один, все равно как горелый пень в чистом поле...
Ведь я старик... Будет, помаялся...
И, помолчав, добавил:
– А у тебя все-таки какая-никакая, а жена... опять
же дочерь...
Антон слезливо крикнул:
– Я сказал, что я... Все приму... Понимаешь? Я!.. Ну,
чего тебе... Отстань!..
И, как бы спохватившись, мягко заговорил:
168
– У меня нутро горит... Болезнь меня гложет, дедуш-
ка... Прости... Приготовиться нужно. Смерть...
И Антон, отмахнувшись от Лехмана, весь ушел в думы. Он напряженно всматривался в грядущее, в этот последний завтрашний день, такой непонятный, непостижимо значительный и жуткий.
«Смертынька».
Но как ни напрягал Антон свою душу, как ни нудился
додумать до конца, мысль его упрямо останавливалась
и меркла. Тогда Антон терял нить предсмертных своих
дум и весь погружался в прошлое. Любочка вдруг встала
перед ним, жена склонилась, друзья, знакомые. И все
улыбаются ему, что-то шепчут, куда-то его зовут. Но Антон чувствует, знает, что это не настоящее, земное, обманное, – не надо! Ему не до того, ничего не надо, пусть
все сгинет и даст покой душе.
Антон вздрагивает, мотает головой и тяжко стонет:
– Не на-адо...
Ярким мгновенным полымем вспыхивает тогда вся
прошлая жизнь Антона и сгорает. Ничего нет, ничего
не было, легко... Густой, глубокий мрак охватил Антона. И нет больше земли, ничего нет, все остановилось,
все умолкло. Антон захолонул, раскрыл рот и перестал
дышать.
«Умираю...»
И уж он не чувствует, не помнит: человек ли он или
пес, черт ли он или ангел, камень он или ничто, и не знает, где он: на земле или в воздухе, на вершине горы или
169
на дне моря. Вот она кончается, рвется последняя ниточка, смерть идет... Смерть ли? Смерть, легкая... А как же
Любочка, родина, белый свет?..
«Смерточка... повремени...»
Душа Антона обнажилась, утончился слух ее. Осеня-
ет себя Антон в мыслях широким крестом...
«Господи, господи...» – и, молитвенно замерев, ждет.
Голос человеческий мерещится ему, кто-то говорит,
кто-то имя его громко произносит:
– Не скули, Антон... Крепись...
Это Лехман сказал. Взял его иссохшую горячую руку
и поглаживает своей огромной корявой ладонью.
– Минутка пришла ко мне, – запинаясь, говорит Антон детским радостным голосом. – Ах, какая минутка,
дедушка... Самая золотая...
И, улыбнувшись, замолкает. Уж не может теперь понять слов Лехмана, только чует, как Лехман трясет его
плечо и что-то предлагает.
– Да... Да... – шепчет Антон и опять тонет в наплывающем тумане.
И лишь сквозь туман, когда блистают в душе зарницы, произносит:
– Ты здесь?.. Ты, того... Ты, дедушка, не бойся... Она
добрая... Она мать...
– Кого? Ты про кого?..
И Лехман, не дождавшись ответа, грозит высоко
вскинутым кулаком и свирепо бросает в сторону деревни:
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]