Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
Со всеми ими помаленьку баловался Бородулин и,
гордясь этим, говорил: «До женских я охоч». Пуще же
всех нравилась ему солдатка Дарья, с которой он открыто жил.
Но гладкая солдатка Дарья жила в то же время
с уголовным поселенцем Феденькой, а жена вора Феденьки, местная крестьянка, жила с кузнецом Афоней,
а жена Афони жила с тремя назимовскими парнями и
с «женатиком» Лапшой, жена же Лапши, ловкая баба
Секлетинья, путалась с вдовым попом. Поп, не довольствуясь бабой Секлетиньей, своей стряпкой, увлекался
семипудовой купчихой Бородулиной, уехавшей в город
лечить зоб.
Так оно колесом и шло.
Иван Степаныч Бородулин – купец не промах: всю
округу в кулаке зажал.
Кедровский староста Пров уж на что мужик самосильный, а тоже в долгу у Бородулина: колдуны шишиг
таежных на Кедровку напустили, без малого весь скот
у мужиков от поветрия чезнул – довелось с поклоном
к купцу идти.
Долго кряхтел Пров: жалко Анну, единую дочь, в люди отпускать, а надо. Убрались с полем, отправил Анну
к Бородулину в работницы: хоть часть долга с плеч – и то
дело. Матрена больно горевала, перед разлукой на дочку
наглядывалась. Мудрено ли? Анна по деревне первая, да
не по деревне: поди, нет ее краше да умнее по всей тайге,
во всем русском царстве, – и в кого такая задалась?
11
Только вот Анну тоска грызет. Так как-то, скучно...
нехватка в чем-то... Исподтиха-исподтиха, да как вцепится, словно лукавый пес... Точно не здешняя, не таежная, точно в хрустальном ключе родилась, что бежит из
тайги да в речку, из речки в море, через весь белый свет,
скучно Анне. Сама не знает отчего, а скучно... От жизни,
что ли? Жизнь ли это? Стало быть, жизнь...
– В досюльное время, сказывают, лучше было, а теперь погляди кругом: тошнехонько, – сама с собой печаловалась Анна. – Люди не люди, выползут, мохнатые,
потычутся носом, что положено, помытарятся да трухлявыми колодами хлоп в землю. А из тайги опять прут новые... Так и катятся: из тайги да на погост, под крестик.
Вот и жизнь.
Особенно грустила Анна осенью, когда собирались
к отлету птицы. С болючим горем отрывала от сердца
крик:
– Журыньки, возьмите мою душеньку... да унесите...
И не с кем словом золотым перемолвиться, розмыслом раскинуть. С Устином разве? Нет, Устин – старик,
о божественном думает: ему тайга мила. С Кешкой?
Темная душа, беззвездная. С родителем? У него сердце
мозолистое: работай, ворочай за двоих, а дальше – тпру... Вот с Мошной, однако... Мошна старуха дошлая: много знает сказок, присказьев, побасок. При
трескучей лучине занятно ее послушать: руками куделю
прядешь, а душа над тайгой трепыхает...
12
В разлуке с Кедровкой Анна не живала, а пришла
в Назимово – тоска пуще. И быть бы, пожалуй, худу, но
встретила Андрея – и все перевернулось.
Как-то Бородулин потрепал ее по круглому плечу.
– Иди-ка, Анка, слетай к Андрею-политику, – знаешь? Чтоб диван пришел обить...
Вернулась Анна в радости.
– Ну? – хлопая на счетах, спросил Иван Степаныч.
– Придет, – и она чуть улыбнулась углами губ.
С того и началось. Впервые повстречала Анна такого
человека. Шутка ли: учитель, ребят учил... Да и собой
больно пригож... Что-то такое в лице, в глазах есть...
этакое... едва оторвалась... Когда пришел Андрей, сама
не своя: чуть самовар без воды не поставила, накрывала
чай – стакан разбила, а помогала Андрею гвозди заколачивать – руки ходуном.
Андрей не меньше Анны, второй уж год, скучал в тайге. Он тосковал о широких донских степях, где родился
и вырос, о деле, которому служил, о тех чумазых малышах, что с плачем бежали через всю станицу, когда увозили его в город усатые жандармы.
– Здорово, Андрей, – как-то заглянула к нему Анна.
Тот поднял голову, откинул свисавший на лоб чуб,
прищурил живые, зоркие глаза.
– А-а-а... знакомая... – радостно протянул он. – Ну,
здравствуй, соколица. С чем пришла?
– Уж ты не обессудь, – и Анна смущенно улыбнулась. – Скучаю я здесь, Андреюшка... Однако домой
13
удеру... напиши писульку родителю, – кажись, десятский едет в Кедровку... Скушно...
Анна облокотилась на верстак, опустила голову.
– Скучно, говоришь? Да, Анна, невесело... Ну, давай
напишем...
Он писал, она с любопытством разглядывала его
грустное молодое лицо с высоким лбом, большими черными глазами. Брови у него густы, усы чуть-чуть, в плечах широк, а руки девичьи.
– Ты, видать, из благородных... Ишь какой... пригожий.
С той поры часто урывалась она к Андрею: «Чевой-то
потянуло к тебе».
– А грамоте хочешь знать? – как-то спросил он.
Даже руками всплеснула, а глаза сразу налились слезами, как цветы росой:
– Андрей, Андреюшка... голубчик...
День за днем катились. Крепкие морозы пришли. Поиному себя Анна чувствует: не видит Андрея день – скука завладает, а придет к нему уходить не хочется, так до
петухов и сидит.
Достанет Андрей книгу, сядут поближе к печке, да
и коротают ночь: зимой в избе холодно, как закрутит
буран, в углу снегу набьется, хоть лопатой греби. О людях Андрей читает, чужестранных царствах, о небе,
о солнце.
– Ты почитай о правде.
14
О правде Андрей читает. Хорошо слушать: вливается
в душу светлое, новое; тайга уплывает, и Анна уж над
нею, словно на высокой горе. Хорош, должно быть, мир.
Андрей по-особому читает, дойдет до места, остановится
и много-много говорит, голос ласковый, речь складная,
с простого начинает, а сведет на такое, что дух замрет.
– Да как же так, Андрей? Неужто верно? – поднимает Анна крутые брови.
– Верно. Только у вас, у мужиков, глаза завязаны.
Как-то вечером Анна сидела у Андрея. Она шила рубаху, негромко напевала проголосную:
Уж ты гой еси, да ты светел месяц,
Хоть светло ты светишь,
Да не по-прежнему...
Андрей крупными шагами ходил из угла в угол.
Ой, потакаешь ты,
Как ворам, плутам, разбойникам...
– Анна, – остановился Андрей и взял ее за руку. – Хорошо ты, Анна, поешь. У тебя столько слез в голосе... грусть...
Девушка перегрызла нитку, отложила шитье и сказала:
15
– Батюшка с матушкой лучше поют. Бывало, выпьют
о празднике, сядут друг против дружки, подшибутся, да
и... Ну, беспременно заплачешь.
– О чем же? – поглаживая ее голову, спросил Андрей.
– Да и сама не знаю... Тяжело сделается... Будто кто
покличет куда...
– Ну-ну... – сказал Андрей и опустился возле Анны.
Та глядела перед собой, что-то вспоминала, к чему-то
прислушивалась.
– Али вот ночью... Не заспится иным разом, – ну,
хоть зарежь. А батюшка с матушкой похрапывают. Выйду на речку, да и сяду у воды... Ночи летом светлые,
а птицы в черемошнике, почитай, наскрозь поют... Сидишь и думаешь... Эх, думаешь, была бы богатырем,
сгребла бы огромадный топорище, да ну тайгу пластать...
Вывела бы дороженьку прямехонько на белый свет...
Андрей поднял с полу стамеску, переставил с окна на
пол примерзший пузырек с политурой. Анна подбросила
в железную печку дров.
– Андреюшка, слушай-ка... Чевой-то сказать хотела.
Да, вот чего... Не славно как-то... жизнь-то... Живешь,
а словно бы не живешь, а так как-то...
Андрей откинул чуб и зашагал.
– Жизнь... Какая же это жизнь?.. – размахивая руками, говорил он. Жрут, спят, дерутся, убивают... Дикое
нечто, звериное...
16
– Ох, голубчик... Хуже зверья... Ты побывай-ка у нас
в Кедровке... Жуть...
Андрей одернул черную суконную рубаху, подошел
к верстаку и стал стругать.
– Уж больно плохо: бедность, руготня, убийство...
Анна сидела, склонив над шитьем голову.
– Эн Федот у нас, лавочник, – тихо говорила Анна, – обобрал как-то двух тунгусов, а чтоб концов не
видно, дал им спирту гольного бутылки три в дорогу-то.
Ну, напились в тайге, а мороз был страшительный – замерзли. А наши мужики – чего им, нешто жалко!.. За
два ведра Федот всю деревню купил: ни гу-гу.
Свежая стружка под сильной рукой Андрея с визгом
отделялась от бруса и желтыми кудряшками ложилась
у ног. Пахло смолой.
– А то парни девкам помощь устраивают. Слыхал,
поди?
– Да, обычай страшный. Изуверство. Грязь.
Андрей положил фуганок. На его лице отразилась
боль. Он полузакрыл глаза и, покачиваясь, слушал Анну.
– Молвить-то стыдобушка, скверность... Чуть не
угодила девка – уманят обманом за деревню да всем табуном... Тьфу!.. Срамота одна... Господи Христе... Да
ить с парнями-то ребятенки, мотри, лезут да женатики... А то старичишка какой ульнет... Орет девка, будто
жилы тянут... Одну замучили: умом помутилась да
с сопки в речку. А вся и провинка-то, что за безносика
замуж не пошла...
17
Анна оторвалась от работы и уставилась в стену,
словно в столбняке. Андрей, заложив руки назад, крупно шагал из угла в угол и что-то говорил Анне, но та думала свое.
Потрескивало и ворчало в печке пламя, а с улицы доносились крики и руготня: должно быть, зачиналась поножовщина.
– А ты, Андреюшка, долго ли здесь проживешь-то?
– Не знаю... Может быть, всю жизнь, – упавшим голосом сказал Андрей.
Он подошел к низенькому оконцу и, согнувшись,
уставился на мутную, в лунном свете, всю засыпанную
снегом улицу.
– Проводи-ка... Пойду не то... – вздохнула Анна.
– Сиди...
Он опустился возле и задумался. Анна прижалась
к нему, заглядывая в глаза. В них была печаль, ей показалось даже – слезы.
– Душно, Анна, скверно... Что-нибудь делать надо
такое... ну, чтоб посветлей было. Жизнь налаживать надо, Анна...
Голос его срывался.
– Охо-хо... Легко молвить, а ну-ка, приступись...
– А если ничего не выйдет, убегу... – Андрей быстро
сорвался и зашагал по комнате, крепко сомкнув кисти
рук. – Убегу куда глаза глядят... В Америку!.. К черту!..
К дьяволу!..
– Андреюшка, и я с тобой...
18
– И ты?! – Он поймал ее протянутые руки и, весь за-
горевшись радостью, поднял ее с лавки.
– Я в согласье, – шептала Анна, вся дрожа. Потом,
словно что вспомнив, удивленно вскинула брови. – Постой, Андрей... А здесь-то как же? Ведь сам же говоришь: темень, скверность... Зачем же убегать? А ты
здесь свети. Хошь сколько посветишь, и то добро... Хошь
лучиночкой немудрящей...
Андрей улыбнулся:
– Когда встанет солнце, по всей земле светло... без
лучинки... сразу. А солнце там, Анна, за тайгой...
– Родной мой... желанный... Ты сам вот и есть
солнышко-то.
Проводив Анну, Андрей до утра не спал. Он вынул
карту и долго ее рассматривал. Да, конечно, можно...
К весне он с Анной доберется до Лены... Следы запутать
просто: будто муж с женой на золотые прииски пробираются. А по Лене пароходом... Ну, убегут... А что же дальше? Нет, одному надо... одному...
– Мечта... – роняет Андрей, и его губы складываются в ядовитую усмешку. – Мечта! – швыряет он карту
на пол и ходит взад-вперед до изнеможения.
В Андрее с каждым днем росло нечто новое: то его
манила тайга своим загадочным шумом, простая жизнь
вместе с Анной и упорная борьба с таежной тьмой; то
воля вставала перед ним, и сердце рвалось ей навстречу.
Воля... красивое это слово... Что ж? Вить гнездо в тайге
или подняться вместе с лебедями и лететь за моря?
19
Но вот как-то в праздник утром пришла к нему Анна.
Бледная, растерянная. Не поздоровавшись, опустилась
на скамью. Андрей возился над чучелом летяги-белки.
– Что с тобой?
Та не ответила, только вздохнула.
– Не Бородулин ли обидел?
Анна сидела потупившись.
– Да ты что? – шагнул к ней Андрей и взял ее дрожавшие холодные руки.
– Андреюшка... соколик... затяжелела... – прошептала Анна, закрывая лицо.
– Ну вот... так-так... – тянул Андрей, сбираясь
с мыслями и чувствуя, как перевернулось его сердце. – Вот и отлично... хорошо. Очень хорошо... Ну...
Анна ушла радостная. Не шла, а бежала. Ярко светило солнце. Снег слепил глаза. Была капель.
Андрей готовил товарищу длинное письмо:
«Дружище. Теперь все ясно: я остаюсь в тайге. Надолго ли – покажет жизнь, но кажется – надолго... Буду
посильно разгонять таежную жуть... Ты улыбнешься?
Мелко, скажешь? Ну, что ж... Такова планида, как говорит здесь один купец-хват... Но вот в чем дело. Помнишь, я как-то писал тебе о своей подруге. Я с первого
же знакомства привязался к ней, и чем дальше, тем
крепче... И она для меня здесь, в тайге, – все. А сегодня
она мне сказала...»
У Андрея шумело в голове, строчки прыгали. Он обмакнул перо и перечел написанное.
20
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]