Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
Устин силится перекричать толпу, но голос его тонет
в общем реве.
– Тащи его за бороду... Дуй его!..
– А-а-а? Жечь?!
Устин вскидывает вверх руки, и над толпой взвивает-
ся его резкий голос.
Мужики, постепенно смолкая, плотней стали обле-
гать крыльцо, тяжело сопя и грозя глазами.
– Ах вы непутевые... – начал Устин, и не понять было: улыбка ль по его лицу скользит, или он собирается
заплакать. – Вы чего ж это, робяты, надумали, а? Куда
бузуев дели, где они, а?! – весь дергаясь, выкрикивал
Устин, притопывая враз обеими ногами и встряхивая головой, будто собираясь клюнуть стоявшего перед ним
Обабка. – За винище руки кровью замарали... Тьфу!..
А бог-то где у вас? А? Правда-то?
– Мы их в волость...
– В волость?.. Эй, Окентий! – окликнул Устин Кешку. – Ты чего молчишь? Где бузуи?..
– Я ни при чем... – бормотал Кешка, то нахлобучивая, то приподымая картуз, – как мир... его дело...
– Они нам поперек горла стали... – оживились мужики. – Они пакостники, они парня ножом, они коров
перерезали... Они...
– Врете!.. – вдруг вынырнула из толпы Варька. – А вот кто коров-то кончил... вот!.. – ткнула
пальцем на Сеньку. – Чего бельмы-то пялишь?! Признавайся!
211
Тот, растопырив руки и весь пригнувшись к земле,
коршуном к Варьке кинулся. Та в часовню.
– Бей! На, бей, живорез!..
– Куда прешь? Не видишь?! – сбросив с крыльца
Сеньку Козыря, взмахнул грузным кулаком каморщик
Кешка.
– Ведут, ведут... Эвона!.. – удивленно и громко заорали сзади.
И всей деревней побежали за околицу, навстречу показавшейся толпе.
Только дед Устин кой с кем остался и с высокого
крыльца часовни, прищурив глаза, всматривался вдаль.
Наступил вечер.
XXX
Тихо плетется в гору рыжая кобылка, надсадисто:
в телеге трое. Невеселы идут по бокам телеги люди.
– Образумься, Аннушка... Дитятко... – говорит осунувшийся Пров.
– Подай мне Андрюшу, – тихо вскрикивает прикрученная к телеге Анна.
– Я здесь, Анна... С тобой...
– Уйди!..
Андрей-политик, путаясь в армяке Прова, идет возле
Анны и гладит ей волосы. Но та мотает головой и самое
обидное слово силится крикнуть, но слово это забыто.
212
Возле Анны, поджав руками живот, сидит Антон. Выражение лица детское, удивленное: глаза целуют каждого и каждого благодарят.
Ванька Свистопляс, причмокивая, правит лошадью.
Запухшая нога его вытянута вдоль телеги, а левая рука
нет-нет да и пощупает больное ухо. Он, как волк, исподлобья озирается на Крысана, глаза бегают и боязливо
ширятся на показавшуюся из деревни толпу.
– Анна... – уж который раз подавленным голосом
начинает Андрей. Иссиня-бледное лицо его подергивается, на правом виске прыгает живчик, упорный взгляд
прикован к Анне. В его глазах появилось что-то новое,
пугающее. Когда он переводит их на Прова, тот отворачивается, шумно вздыхает и никнет головой.
Братаны Власовы тоже здесь. Только бывшего каторжника Науменко нет убежал, и нет Тюли с Лехманом.
Но Крысан, как наяву, видит старого бродягу. На Анну взгляд направит – не Анна: Лехман лежит и хрипло
кричит несуразное; взглянет на Антона Лехман сидит
раскачиваясь; зажмурится – вновь Лехмана видит, его
мертвые глаза, его раскрытый беззубый рот, его простреленную залитую кровью грудь.
И уж нет в Крысане злобы, не ходят за щеками желваки, глаза погасли, пересохший рот открыт. Он весь
обвис, осел, покривился, еле ноги тащит, вздымая
пыль.
213
– Плохо вам будет, – говорит Андрей.
– А ты как-нибудь, Андрей Митрич... тово... засту-
пись... – просят мужики, – знамо, спьяну...
– Спьяну? Не в этом дело...
И мужики опять идут молча и тяжело сопят.
До деревни с версту осталось. Как спустились с горки, скрылась приближающаяся толпа, в зеленых потонула кустах.
– Тятенька, где ты? – тихо зовет Анна. – Развяжи
меня, тятенька...
Но Пров едва понимает, что говорит дочь. Он вопросительно смотрит на мужиков, с ними взором советуется:
– Да, до-о-ченька, да потерпи...
А сам о надвигающейся и уже нависшей туче думает.
Не о Лехмане, брошенном в тайге, не о пьяной сходке
мужиков, не о зарезанных своих коровах, не о тюрьме,
не о каторге – о жизни своей думает Пров: рехнулась
дочь ума, кончилась и его, Прова, жизнь. Пропадай пропадом все: и Матрена, и хозяйство, и хромой сивый мерин, и деревня, и тайга, и белый свет, в могилу бы скорей, в домовину бы скорей, под крест лечь...
– Тятенька...
Пров не слышит: высокой стеной скорбь его окружила, как ночь среди бела дня окутала. Но где-то огонек
дрожит: может, оклемается, может, придет в себя Анна.
А эти двое – пусть живут, мир бродяг приютит, пусть
214
только помалкивают, а старика того убиенного погребению всей деревней предадут, – что ж, дело божье, суд
божий. Мир смолчит, сору не вынесет: друг за дружку
ответ держать будут, порука круговая. Андрея можно
упросить, поклониться ему: годова у него не мужиковская, научит...
– Ну, ну... – вслух роняет Пров и уже веселей погля-
дывает на кудрявую возле часовни рощу.
По дороге от деревни мужик скачет. По дороге от де-
ними толпа с горы спускается.
XXXI
Подвыпившая Даша в ногах валялась у Устина:
– Дедушка ты мой светлый... Ослобони мою душень-
ку... С панталыку я сшиблась, дедушка...
– Никто, как бог...
А уж толпа вливалась в деревню. Все, кто оставался
с Устином, поспешили навстречу.
Даша ничего не видела, кроме добрых глаз Устина.
– Судите меня, люди добрые... я, потаскуха, с Боро-
дулиным жила... Солдатка я... воровка я...
Она громко сморкалась, утирала слезы и, ползая,
хваталась за Устиновы босые ноги. Устин приседал,
215
удерживая равновесие, и, весь нахохлившись, скрипел
своим стариковским, с огоньком, голосом:
– Совесть, мать, забыла... Бесстыжая ты...
– У Бородулина деньги я украла... А не бузуи... Ох,
светы мои...
Устин гневно всплеснул руками:
– Ведь ты... Черт ты... Ведь бузуев-то... Ах ты
ведьма!..
– Хорошень меня... Задави... Убей...
Вдруг, испугав Устина, Даша взвизгнула и бросилась
к подъехавшей телеге:
– Аннушка! Девонька!..
– Тпру! – пробасил Обабок. – Приехали...
– Молись, ребята, богу, – выдвигаясь из вновь выросшей толпы, проговорил какой-то старик.
– Чего – богу... Айда домой, – сказал Пров. – Понужай, Матрен, кобылу-то.
– Стойте! – крикнул Устин с крыльца часовни и сердито одернул рубаху.
А тем временем Анну сняли с телеги, напоили холодной водой. Она всем улыбалась и что-то говорила торопливым, не своим голосом, проглатывая слова.
К дому повели ее.
– Стой, Пров! Вернись!..
– Я чичас приду, Устин... Ишь, дочерь-то...
– Стой ты... До-о-о-черь... А где еще двое, где
они?.. – и Устин мотнул рукой на Антона с Ванькой.
216
Даша к Устину, к Прову, к Андрею лезла, что-то вы-
крикивала и голосила, но ее оттирала толпа.
– Куда старика дели? Где еще молодой, толсто-
рожий?..
Толпа молчала.
Цыган сказал:
– Одного только кончили... Старика...
– Та-а-ак... – протянул Устин.
– А другой, однако, убег... Толсторожий-то... – за-
кончил Цыган и нырнул в народ.
Толпа перешептывается и угрюмо гудит.
– Так, молодцы, так... – затихая, говорит Устин,
вкладывает руки в рукава и опускает низко голову.
– Значит, убили?! – вскидывая вдруг голову, резко
сечет толпу.
Толпа мнется, ежится. Мужики переглядываются,
переступают с ноги на ногу, растерянно покашливая
и поправляя шапки.
– Хороши молодчики... Ловко... Ай да Пров Михалыч... Ай да староста...
Пров трясущимися руками прицепляет на грудь медную бляху и, кланяясь Устину, и Андрею-политику,
и бродягам, и всей толпе, тихо говорит:
– Бог попустил... Терпенья нашего не стало... – Голос дрожит, брови высоко взлетели.
В толпе закричали:
– Он не своей волей... Мир так порешил...
217
– Согласья... Мир... Мир...
– Значит, собча...
– Эфто верно, что...
Пров перевел глаза на толпу и враз почувствовал
в ней родное и кровное. Он часто замигал, передернул
могучими плечами, загреб в горсть бороду и вдруг повалился перед Андреем на колени:
– Мы – люди темные... Мы – люди забытые... Обернитесь, батюшки, на нас... Отцы родные.
Толпа недовольно зашумела. Ей непонятно было, что
долгобородый могутной Пров, староста, упрашивает
какого-то бродяжку, человека никудышного.
Там, в тайге, Андрей все поведал Прову, всю душу открыл. Коротко сказал Андрей, но слова его в самое сердце Прова пали.
И потому Пров, плача, шепчет:
– Обернитесь на нас, батюшки... Защитите.
У Андрея зарябило в глазах. Он пытался приподнять
с земли Прова, но тот тряс головой и, крепко сжав на
груди руки, не переставая твердил:
– Кланяйся, мир хрещеный... Все кланяйтесь...
И бродягам кланяйтесь...
– Стой! – кричит властно Устин. – Слушай...
Ванька с Антоном приподнялись дубом на телеге,
впились в Устина и разинули рты.
218
Все затаились, замолкли. Все почуяли теперь большую за собой вину и грех. Всем не по себе сделалось.
Замерла толпа.
Огромный Кешка утирал рукавом глаза, стараясь
остановить прыгающий подбородок. Сморкались бабы,
кряхтели, виновато почесываясь, мужики. Только Тимоха-звонарь весело улыбался и смотрел на все, как на петрушку на ярмарке.
Устин прошел проворно в часовню, опять вышел,
держа псалтырь.
– Вот что, православные... – высоко подняв книгу
и потрясая ею, начал Устин. – Я все попалил... Пожарищем вас с разбою возворотить пытал... огнем...
Я все сжег... Мне, православные, ничего не надо. Я уйду от вас.
Он переступил с ноги на ногу и горько вздохнул.
– Вы, хрещеные, как волки... Это не жисть, робяты...
Это один грех...
И вместе с древним Устином многие вздохнули горько
и стыдились поднять от земли взгляд.
– А тут еще эвона что затеяли: человека убили... – возвысил до конца свой голос Устин. – Эх
вы-ы-ы...
Антон, стоя на телеге, низко Устину поклонился. Поклонился и Ванька Свистопляс.
– Вы эвон какую напраслину на них взвалили...
– Как напраслину?! Чего мутишь?! – раздались возмущенные крики.
219
Толпа зашумела, зарокотала, как по камням река.
– Слушай!! – махнул Устин. – Разве они деньги-то
у купца украли?.. Нет, врешь!.. Эн тут баба в ногах валялась из Назимова, каялась... А коров? Спросите-ка
Варьку Силину... Кто?..
– Как кто? Они же...
– Сенька Козырь... А не они... Эх вы, твари!..
Толпу в жар бросило, ахнула толпа и качнулась.
Пров, теребя волосы и широко открыв глаза, с одеревеневшим лицом стоял возле Андрея. Антон на телеге
крестился и кланялся Устину, а Обабок в задних рядах,
запрокинув голову, булькал из бутылки.
В Андрее закипела кровь. Он окинул взглядом хмурую, понуро стоявшую толпу, и ему вспомнилась вдруг
Россия. Не Акулька с Дунькой, не Пров, не
Устин – Русь поднялась перед ним, такая же корявая и нескладная, со звериным обличьем, с тоскующими добрыми глазами, изъедающая и растлевающая себя,
дремучая седая Русь, дикая в своей тьме, но такая близкая и родная его сердцу.
Стоял перед Устином народ, как перед судьей – без
вины преступник. Встала перед Андреем Русь и ждала от
него золотых слов! Ну что ж слова!
Глянул Андрей на тайгу. Темная-темная, густым дремучим морем охватила она Кедровку. Кто-то кричит:
«Уйду»...
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]