Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
– Чер-рти... Ах, чер-рти!..
А по деревне опять пьяные голоса то приближались
сплошной стеной, то вновь тонули.
– Умираю... Пить... – простонал Антон после долго-
го молчания.
Лехман, кряхтя и охая, зашевелился, на четвереньки
встал, с трудом поднялся и, волоча ноги, пошел на голубоватый свет луны. И чтоб не потревожить спящих у самого окна Ваньку с Тюлей, ущупал их ногами, согнулся
вдвое, приник к голубому оконцу и позвал:
– Караульщик, а караульщик?! Слышь! Подь-ка
сюда!..
Кешка подошел.
– Дай-ка, братан, водицы...
– А где бы я тебе взял: ишь – ночь! – ответил недовольным голосом Кешка.
– Что ж нам, поколевать, што ли!!
– А уж это ваше дело...
– Черти!.. За что нас, черти, мучаете?! За что убить
хотите?! кричал Лехман и зло плевал на улицу сгустками
крови.
– А уж это мужичье дело... Как мир... – невозмутимо
отвечал Кешка и, дрогнув голосом, добавил: – Вы полстада быдто скотин зарезали...
– Каких скотин?! – грянул Лехман и, охнув, закашлялся, схватился за грудь, грузно опускаясь на лежащих
у ног бродяг.
171
Те крепко спали, только промычали что-то и задви-
гались.
Не вдруг утихло сердце Лехмана. А как утихло сердце,
опять подошел к Антону и окликнул. Не ответил Антон.
Лехман в эту ночь боялся молчаливой темноты и,
чтоб не чувствовать себя одиноким, стал изливать свою
душу пред безмолвным товарищем.
– Смерть что? Смерть – тьфу! Все одно что сон...
Глаза зажмурил, ноги вытянул – и полеживай... Да!..
Так ли я говорю, Антон?.. И никто тебя не пошевелит – ни комар, ни вша, ни мужик, ни справник... Червь,
ты говоришь? Ну-к што... Наплевать... Пусть его точит...
Я тагды все равно как стерва буду лежать, как пропастина, тагды хошь в порошок меня разотри – не услышу...
Верно? Ну, вот... А душа... Ха-ха!.. В нас души, Антон,
нет... В нас душина, это так... Слыхал, как Тюля говорят:
«Выди, душенька, из брюшенька!» Слыхал? Ну, вот, Антон, вот... Я как-то встретил в тайге, два шкелета валяются: медвежачий да человечий... Да... А возле них две
змеи вьются... Может, это и есть души? А? Ну, я их придавил... Ха-ха... Нет, ты не спорь, Антон... Ты не спорь!..
Но Антон и не думал спорить. Он лежал в забытьи
и бредил.
Снаружи завозился кто-то, замок щелкнул, чуть приоткрылась дверь, и Кешкина волосатая рука просунула
ведро.
– Нате-ка-те, пейте-ка-те... – грустно сказал Кешка
и захлопнул дверь.
172
Лехман жадно прильнул к ведру. Напившись, нащупал в темноте мешок, намочил его холодною водою и обмотал голову Антона.
Очнулся Антон, воды попросил и, утолив жажду, долго крестился и шептал молитву.
Полегчало у Лехмана на душе, лег он в свой угол
и весь насторожился, стараясь вникнуть в слова молитвы.
Но слов было мало, и слова были самые обычные,
простые. Однако они резко впивались в душу Лехмана
и куда-то ее звали.
Лехман лежал с широко открытыми глазами, ему становилось страшно.
Антон уже громко вновь кует горячие слова, вкладывая в голос всю силу своей тоски и веры, словно с живым, словно с сущим говорит, стоящим возле:
– Неужели посмеешься надо мной?.. Неужели обманешь, господи?
Слышит Лехман: все дрожит внутри. Чувствует: слезы просятся.
Тихо сделалось в каморке. Только кузнечик тикал-потрескивал в мшистом пазу серебряными молоточками.
– Антон, – наконец сказал Лехман, и голос его сорвался. – Антон!.. Хоша я никаких богов не признаю...
Какой бог? Ну, какой бог? Я не верю... Одначе положи
на упокой моей души, за Петра, земной поклон... – тяжело вздохнул Лехман и забарабанил пальцами по полу. – Меня не Лехманом, а Петром звать...
173
И твердо добавил:
– Я есть убивец...
Вновь настала тишина. В каморке сразу как-то по-
особому сделалось жутко.
И вдруг затряслись стены от неистового рева пробу-
дившегося Ваньки:
– Тю-ю-ля!.. Тю-ю-ля!! Нас убивают... Нас убьют!..
Вскочил и Тюля. Взглянули друг на друга, на оторо-
певших Антона с Лехманом, завыли в голос.
Лехман шевельнулся и, напрягая зрение, уставился
на них. Сердце его закипело нежданной жалостью: ему
неотразимо захотелось сказать что-нибудь теплое, захотелось обнять этих молодых парней и ободрить в темный
час, но кто-то жадно держал оттаявшее чувство: все
осталось внутри, как заклятый клад. Мучительно сделалось. Лехман еще раз порывисто шевельнулся, с силой
ударил ногой в стену и, быстро отвернувшись, стал тонким чужим голосом покашливать и крякать.
А те двое, охваченные страхом, друг друга перебивая,
словно боясь упустить время, громко каялись в грехах.
У Ваньки много тяжких грехов, но он выдумывал не
замечая сам и не напрягаясь, более тяжкие. У Тюли совесть чиста была, но и он, стараясь перекричать страх
души, каялся:
– Я никого не убивал, а только что я – злодей, я – ворина, я гнус... Ох, дедушка, ох, все мои товарищи...
– Дурачье! – овладев собою, властно бросил Лехман... – Надо быть, сладка вам была жисть? А?.. Мила?!
174
Антон тихо утешал:
– Я все приму... Не печалуйтесь...
Ванька с Тюлей смолкли.
– Огонька хоть бы вздуть, – захныкав, попросил
Ванька.
– Нету, милые, догорел огарок-то... – пожалел Антон и, когда стало тихо, как бы самому себе, с остановками, тяжело переводя дух, сказал:
– Я смерти, милые мои, не боюсь... Я людей боюсь,
зверья. Вот я не знаю, как они... То ли веревкой задавят,
то ли топором... Али из ружья... Из ружья оно бы лучше... А то вот я боюсь – топором... Лица-то его, зверя,
боюсь, глаз-то... Как надбежит-то да замахнется-то...
Вот этого-то, звериного-то, пуще всего боюсь.
Ванька с Тюлей, едва дослушав до конца, вновь завыли страшным воем, и, как ни корил их Лехман, как ни
ругал каморщик Кешка, стуча с улицы ногой в дверь,
они, крепко обнявшись, ревели и ревели, пока их не свалил тяжкий болезненный сон.
XXIII
Ночь была прохладная.
Караульный Кешка, тридцатилетний верзила парень,
весь изрытый оспой, безбровый, безусый, зябко вздрагивал, сидя на завалинке. Надо бы на горку сбегать, дев-
175
ками подурачиться, винишка с парнями дернуть, – но
нельзя бузуев оставить, дядя Пров крутой наказ дал.
И Кешка лишь издали живет в гульбе: веселая горка
маячит вправо у реки, и хоть не видно там народу, зато
костры дразнят Кешкин недреманный взор манящими
огнями, а песни с гармошкой и посвистом вздымают его
душу к самым звездам: он широко улыбается, ухарски
вскидывает на левое ухо картуз и, дробно притоптывая
ногами, гикает:
– Й-эх-ты...но-о-о...
Но Кешка чует: в лихом выкрике нет огня, нет задора,
а злоба какая-то, ярь... Он враз смолкает, веселая горка
проваливается, глубокая наступает тишина. Озирается
Кешка: кто-то сзади стоит за ним, нашептывает о завтрашнем страшном дне. Вздрагивает Кешка, ежится,
руки в рукава глубоко заталкивает.
Знает Кешка, что завтрашний день наступит, что не
сон это, а настоящее, всамделишное, но тут он ни при
чем, мир его «приделил» сюда, против миру как... Да,
может, еще мужики утресь прочухаются, в ум войдут.
А он, Кешка, бродяг жалеет, он всех бы их выпустил...
Эвона как скулят... Ух ты, господи!
Кешка проворно шарит дрожащей рукой вокруг себя,
достает из крапивы холодную бутылку, жадными глотками допивает остаток вина и виновато покрякивает:
– Ох, грехи...
И чтоб согнать с плеч думы, набирает Кешка целые
карманы камней, ставит на пень пустую бутылку и, от-
176
считав десять огромных, с прискоком, шагов, старательно швыряет камнями по голубому под луной стеклу.
Кешка загадал, что если с пяти камней разобьет бутылку – сбудется: знать, о веселом загадал, старательно
метит, не торопясь замахивается, кончик языка выставил и прикусил, а лицо уж радостным кроется задором.
Но охмелевшая Кешкина рука проносит, все камни расшвырял, новые, кряхтя, набирает, а сам думает:
«Эх, хорошо бы к Мошне слетать, еще скляночку винишка добыть. Да к вдовухе закатиться бы... к толстомясой... к Тыкве...»
– Ловко ба... – вслух подтверждает Кешка.
Гвалт раздался на веселой горе, ругань. Видно, парни
из-за девок схлестнулись... Хо-хо!
Кешка рассыпал камни, опустил руки и, разинув рот,
слушал.
В это время, крестясь и шаркая ногами, к нему дедушка Устин подошел. Он еле на ногах держался, согнувшись чуть не до земли: в одной руке книга, в другой
восковая свечка.
– Ты к каморке приставлен, Окентий? – спросил
Устин и, охая, разогнул спину.
– Я самый...
– Вот что, сударик... – вплотную подошел он к Кешке. – Как придут завтра к каморке мужики – живо за
мной беги... Чуешь? А то я замаялся, от покойника иду,
просплю, пожалуй... Такое дело...
177
Он положил руку на плечо растерявшегося Кешки,
часто задышал и заговорил торопливо и трогательно:
– Ты, Кешка, батюшка, того... В случае чего, так...
Они, бродяги, люди божьи... Вот-вот... Такое дело...
Кешка хотел было во всем признаться Устину: «Эвон,
мол, дедушка, как мир-то порешил», – но, вспомнив
грозный наказ, прикусил язык.
А Устин, прижав ладонь к груди и потряхивая головой, тихо жаловался:
– Вот здесь у меня худо, в сердечушке... Душа у меня,
Кеша, батюшка, истомилась, глядя на мужиков... Прямо
зверье... Грех один с ними... Да...
И загрозился Устин, и закричал:
– А не допущу... Нет!.. Отверчу змию голову!.. Да!
Кешке представилось, что не Устин, а он сам на мужиков кричит. Сжал кулачищи, крякнул и дико покосился на спящую деревню.
– А не послушают моего гласа – уйду... – ударил
Устин об ладонь книгой. – Души же своей не омрачу
и не опачкаю... Слово мое твердое... Знай!..
Опять Устин согнулся и пошел к своей хибарке, так
же шаркая большими сапогами и подгибая ноги.
Кешка, не двигаясь, смотрел ему вслед. Потом подошел к бутылке, отшвырнул ее носком сапога, вздохнул,
попробовал затянуть песню, – язык не поворачивался, – плюнул, рукой махнул, – а ну их к ляду!.. – и,
усевшись на землю, закурил трубку.
178
И не знал Кешка, за кем идти, кого слушать, не мог
в толк взять, что именно требовал от него Устин. Жалеть
бродяг... Ну, как? Выпустить их, что ли? Вскочить на коня да в волость, что ли? Так, мол, и так... Где тут, разве
успеешь? Путаясь в мыслях и недоумевая, он курил
трубку за трубкой.
Стало ко сну клонить. Он, засыпая, видел то косоглазую вдовуху Тыкву, то огромного медведя, идущего
с поднятой дубиной прямо на него, вскидывал тогда
упавшую на грудь голову, таращил сонливые глаза, беспокойно взглядывал на запор чижовки и опять поддавался дреме.
Все спало крепким предутренним сном. Вся деревня,
пьяная, праздничная, встревоженная смертью Бородулина, давно залезла в свои избы, зажмурилась, угарно
забредила и с присвистом захрапела.
Даже там, на горке, умолкали и ругань и песни.
Слышит Кешка сквозь сон, верезжит где-то бегучий
бабий голос. Открыл глаза, голову повернул в ту сторону, слушает. Катится по дороге голос отчаянный, визгливый:
– Я тебе покажу, жиган!.. Ах ты охальник... Ой, маа-а-мынька!
– Варька, ты?! – окликнул Кешка.
Но та не слышит, пьяно плачет и ругается с хрипом,
плевками, самые непотребные слова сыплет, – не девичьи, не женские, не человечьи, смрадом от слов несет,
179
даже Кешке невтерпеж, сплюнул, – бежит, все бежит,
кривули выписывая по дороге, и на всю деревню воет:
– Донесу, окаянный, донесу... Все-о-о расскажу
Прову, все!.. Я те покажу, как коров резать... Змей!!!
Змей!! А-а-а... С Танькой связался?! По роже меня хлестать? Помощь устраивать?! Ну, погоди ж, Сенька...
Я те выучу... Ой, ма-а-мынька...
Ей вторили псы, заливаясь со дворов осипшими за
день голосами.
Кешка лениво поскреб бока, протяжно зевнул, потянулся.
Короткая летняя ночь уходила. Скрылись звезды, померкла луна, а восток мало-помалу стал наливаться розовым рассветом. Белые, припавшие к земле туманы кутали всю долину речки, тянулись к тайге и чуть не до
маковок застилали ее белым тихим озером.
А вверху над туманами было ясно и радостно.
Огненная дорожка легла над туманами. Но солнце
еще не скоро раздвинет застывшие небеса.
Кешка равнодушен к расцвету зари. Его сон мутит.
Он сам себе сказал:
«Ага, светает... Значит, Кешка, спим...»
Лег на рваный кусок войлока, скрючился, укрылся
с головой тулупом и закрыл глаза.
В прибрежных кустах птицы пробудились, чирикнули
раз-другой, с зарей поздоровались и рассыпались песнями. На речке закрякали утки, в тайге кукушка куковать
принялась, где-то затянула иволга.
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]