Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Тайга
.pdf
Солнце встало. Весь мир светом наполнился. Вспыхнули огнем окна сцепившихся друг с другом, как в хороводе девушки, и приросших к горе избушек. Повеселел
бархат пасмурной тайги. Засеребрился, заискрился
крест часовни, а ворковавший на нем белый голубь стал
розовым. Небо, чистое и бледное вверху и на востоке,
все еще серело мглой на западе: туда умчались сраженные светом остатки ночных сил.
Деревня проснулась. Собачонки по дороге носятся,
облаивая стадо. Баба помои из лохани вылила, сороки
тут как тут, скачут, вырывая из-под носа у сонных ворон
самые вкусные куски. Жучка на трех лапах – четвертую
медведь отгрыз – лает на сорок: сама помои любит. Но
те враз заливаются хохотом и, взмахнув крыльями, усаживаются на прясло.
Люди во дворах, в избах, на улице перекликаются ласковыми голосами: Иванушка, Дуня, братец.
Попахивает дегтем, навозом, гарью. Но вот повыше
заберется солнце, тогда из-за реки повеет хвойным, таким бодрящим, острым запахом.
В логах и распадках речки еще стоят белые туманы.
Раздумывают: растаять бесследно или спуститься к воде
и припасть к зеленой щетке камыша?
Теплей и теплей становится. День будет жаркий.
Солнце все выше забирает.
К часовне торопится старик Устин, усердный господу.
Росту он маленького, лицом светел, в седенькой бородке, весь обликом в Николу-угодника, и взгляд голубых
61
глаз такой же строгий, но милостивый. Сапоги его медвежьим салом смазаны – собаки принюхиваются, щетинят спины и отрывисто хамкают, показывая злые зубы.
Рубаха на Устине длинная, новая, еще не мытая, топорщится нескладно на сутулой спине, подпоясана тунгусским, шитым бисером поясом. В гору подымается Устин,
а сапоги грузные, а в ногах силы мало, натрудил, болят,
трудно идти в гору. Он еле отрывает сапоги от земли,
сам весь вперед подался, с надсадой тащит за собою ноги, как ненужную ношу, и кряхтит.
– Батю-то будить? – кричит ему Федот, выставив из
калитки тугой живот в жилетке с цепью.
– Буди: вот чичас ударю... Уж время. Эн где
солнышко-то.
Вскоре прозвучал первый радостный удар небольшого колокола; удар за ударом лились от часовни звуки, катились в тайгу, а навстречу им в деревню торопливо
плыли такие же, но далекие и робкие звоны неведомой
часовенки, только что родившейся в тайге.
Петька, трех годов парнишка, прижимаясь к ногам
матери, удивленно шептал, заложив в рот кулачок:
– Мамынька, это кто звоняет? – и кивал головой на
тайгу, где была неведомая, как в сказке, часовенка.
– Дедушка Устин.
– Устин-то э-э-вот. А там медведь?
Старики и старухи поплелись, часто перебирая ногами и медленно подвигаясь вперед. Мужики тоже выходили на улицу и лениво шагали, заложив руки назад, или
62
усаживались где-нибудь на завалинке, чтобы в виду была часовня: пусть Устин дергает за веревку, идти что-то
не хочется, вот батя выйдет, да пока еще обрядится, да
женщины иконы поднимут, с крестами из часовни мимо
на пашню пойдут – тогда можно и пристать. Вина-то
хватит ли? К Мошне сбегать можно, денег нет – ничего,
поверит, вот белки бог пошлет... Бом-бом... Медведь...
Вот бы штук пяток промыслить, две красных шкура.
Нет, лучше на прииски идти, там какую копейку заработать можно... В город бы, чего там есть – поглядеть бы...
Тут в тайге умрешь, ничего не увидишь... Как бы к девкам не полез... Он у нас проворный, подберет полы да
вприсядку... Ха-ха... Поп. Бузуям – бродяжне – надо
окорот сделать, лабазы, паршивцы, грабят... Пакостники... Бам-бам... Господи помилуй, праздник... Баба на
сносях, холера... Вот Палагу надо в сеновал затащить,
девка добрая, леший ее задави... Бам... Бам... Господи
спаси... Праздник... Тьфу ты пропасть, грех! Никола милостивый...
И лезут грешные мысли, лезут. Принюхиваются мужики, пахнет хорошо: убоинкой пахнет – щи преют,
оладьями пахнет. Вином по деревне понесло: рано бы,
еще вино в подполье стоит, не откупорено, но у мужика
в носу свербит, он заранее охмелел, веселые бесенята
в глазах скачут, в ушах комариками кто-то попискивает. Глядят мужики на Устина, а тот все еще за веревку
дергает, колокол поет, а в тайге откликается зеленая
часовенка.
63
Федот прошел в суконном пиджаке и в шляпе. Народу
на горе много собралось. Мужики встали с завалинки,
пошли гурьбой к часовне. Федот что-то говорит в толпе,
руками размахивает, волосы коровьим маслом смазаны – блестят, цепь на брюхе блестит.
– Вот это поп, – говорит Федот, – открыл это я, значит, завозню, батя лежит вверх бородой, мычит... Мухи
на рыло-то ему насели, будто пчелиное гнездо... Что, думаю, такое...
– Надо подымать! – кричит Устин.
– Подымал, ругается.
– Иконы подымать, – поправляет Устин. – Без него
управимся!
– А батя-то не придет? – спрашивают бабы.
– Даже невозможно. Он ночью-то, робяты, встал, да
бражки сладкой с четверть и ополовинил.
Бабы улыбаются. К часовне молодяжник с ружьями
подходит. Бабы прихорашиваются, поджимают поприветливей губы и наполняют праздничным смехом глаза.
Устин вдруг из звонаря главным человеком сделался.
– Тимоха, наяривай вовся! – командует он. – Ну,
бабы, да и вы, мужички, которые попоштеннее, айда,
благословясь.
Тимоха, в розовой рубахе парень, весело идет к звоннице и, широко улыбаясь, хитро подмигивает девкам
и начинает радостный трезвон.
Из часовенки, мерно выступая, выходит с образом
божьей матери Федот. За ним, по две в ряд, зардевшиеся
64
и сразу похорошевшие, молодые бабы. Каждая пара несла икону, убранную крестиками, ленточками и бумажными цветами.
Когда вынесли крест и фонарь, вышел, держа в руке
курящееся кадило, Устин, усердный господу. Народ
с иконами стоял по обе стороны крыльца, Федот с Казанской на ступеньки забрался, держа на животе образ.
Устин в новой своей рубахе, обливаясь каплями пота,
струившегося с морщинистого лба и лысины, низко по
три раза кланяясь, покадил сначала Федоту, потом каждой иконе по очереди и махнул свободной рукой в сторону свирепо названивавшего, все еще улыбавшегося придурковатого Тимохи.
Но тот, привстав на цыпочки и яростно перебирая колоколами, не догадывался, что надо кончать: служба начинается.
– Шабаш! – крикнул Устин, сердито покадив в сторону расходившегося звонаря.
Потом одернул рубаху, крякнул, переложил кадило
в левую руку, поправил усы и бороду и бараньим голоском благоговейно начал:
– Благословен бог наш, робяты, навсегда и вныне
и присно и во веки веков!
Сказав это, Устин усердно закрестился, а народ пропел: «Аминь».
Тимоха волчком подкатился к иконам, – ждать некогда, – бухнул каждой в землю, торопливо приложился,
чуть образ у Федота не вышиб, – тот сказал ему: «Лег-
65
ше!» – и, протолкавшись сквозь толпу, опять встал под
колокола.
Устин, воодушевившись, вновь замахал кадилом
и запел:
– Радуйся, Никола и великий чудотво-о-рец!
Многоголосая толпа подхватила.
– Наддай! – весело крикнул Устин, подав знак Тимо-
хе.
– Айда, благословясь, робяты... Трогай...
Толпа всколыхнулась и запела под заливчатый, пля-
совой Тимохин трезвон.
Но вдруг, заглушая все, загромыхали выстрелы. Ребятенки, взвизгивая и хохоча, били в ладоши, кувыркались перед поспешно заряжавшими шомпольные ружья
парнями.
– Пли! – неистово кричал, задыхаясь от радости,
парнишка Митька.
Парни палили залпами и в одиночку.
– А ну, громчей! – надсаживался Митька.
Все, предводимые Устином, двинулись вперед, медленно переступая и вздымая по дороге пыль.
Всполошенные на веревках псы одурело выли, пела
толпа, трещали всю дорогу выстрелы, а вдогонку летел
веселый медный хохот.
Устин чинно шел впереди, окруженный беспоясыми,
чумазыми, поддергивавшими штаны босыми мальчишенками, время от времени взмахивая кадилом, и заливался высоким голосом.
66
Митька раза три забегал вперед Устина и, повернувшись к нему лицом, пятился задом и нараспев слезливо
просил:
– Дедушка Устин, покади-и-и мне... А деда,
покади-и-и...
Но тот, весь ушедший в небеса, отстранял парнишку
рукой и выводил:
– «Ну, взбранный воевода победительный...»
Митька вновь неотступно вяньгал:
– Покади-и-и...
– Пшел! – шипит Устин. – Вот я те покадю!.. –
И, догоняя бабьи голоса, подхватывает: «Ти раби, Твои,
Богородицы...»
Вся деревня шла за крестным ходом в поле.
Столетний Назар далеко отстал. Он с горы-то шибко
побежал, девки шутили: «Куда ты, дедушка, успеешь...»
Да и теперь, кажется, переставляет ноги быстро, локтями стучит старательно, а – удивительное дело – отстает. И у деда слезы на глазах, лицо все в кулачок
сморщилось.
– Отстал, спасибо... – шамкает столетний и плачет,
утираясь подолом рубахи. Сел на луговину, уставился
мутными глазами на высоко поднявшееся солнышко.
– Праздничек Христов, помилуй нас.
Крестный ход остановился под тремя заповедными
лиственницами, у большого, еще прадедами врытого на
самых полосах, креста.
67
Толпа стояла под лучами солнца. Было жарко, и всем
хотелось попить холодненького и поесть.
А Устин все новое и новое заводит. Бабы устало по-
визгивали, мужики подхватывали сипло и неумело.
Красноголовый, весь в веснушках, дядя Обабок, чтобы заглушить куму Маланью, рядом с ним ревевшую диким голосом, оттопыривал трубкою губы, выкатывал
большие глаза и, подшибаясь каждый раз рукой, пускал
местами такую оглушительную, не в тон, завойку, что
ребятенки испуганно оглядывались на него и изумленно
разевали рты, а мужики смеялись:
– Эк тебя проняло! А ты за Устином трафь... Чередом выводи, а не зря...
Устин без передыха пел, перебирая разные молитвы.
Слова молитв были чужие, непонятные для молящихся, они сухим песком ударяли в уши и отскакивали, как
горох от стены, не трогая сердца. И только сознанье, что
сами поют и сами служат, окрыляло души, и у некоторых
глаза были наполнены слезами.
Иногда Устин долго мямлил, не зная, как произнести
возглас, крякал, махал усиленно кадилом, громко приговаривая:
– Вот, ну... Паки... паки...
Но ничего не выходило.
Пользуясь такой заминкой, лавочник Федот повернулся к Устину и произнес многолетие, после которого
Красноголовый Обабок, нимало не жалея горла, так
сильно хватил врозь, что все сбились и засмеялись, даже
68
строгий Устин улыбнулся. Красноголовый сконфузился,
отер мокрое лицо, протискался в самый зад и молча стал
на краю, задумчиво обхватив живот.
Наконец Устину подсказали:
– Станови народ на колени... Давай свою хрестьян-
скую...
Тогда Устин передернул плечами, задрал вверх боро-
ду и громко прокричал, подражая священнику:
– Вот... ну... Айда на коле-е-ени!..
Толпа, словно дождавшись великой радости, многогрудно вздохнула, опустилась на колени и дружно приготовилась слушать свою «хрестьянскую».
Устин, весь преображенный и напитанный воодушевлением, четким и трогающим голосом, то повышая, то
понижая ноты, начал:
– Господи ты наш батюшка, воистинный Христос...
Все еще раз вздохнули, закрестились, забухали головами в землю, с надеждой поглядывая то на безоблачное, ласковое такое небо, то на седенького, в розовой
новой рубахе, лысого Устина.
А тот, все больше и больше воодушевляясь, продолжал:
– Вот, всей деревней просим тебя, господи, помози
рабам своим: дождичка нам пошли ко времени, хлебушка хошь какого уроди, пропитай нас всех, верных твоих
хрестьян...
– Пропитай, господи, – вторила молитвенно толпа.
69
– Чтобы зверь лесной скотину не пакостил, чтоб белки поболе было в тайге, чтоб лиса в кулемки попадалась,
чтоб всем нам, хрестьянам твоим верным, в животе и покаянии скончати... Вот... ну... этово...
– Конопля проси... Конопля... – глотая слезы, шепчут бабы.
– Бабам! – радостно восклицает Устин, потерявший
было нить. – Бабам, верным нашим рабам, конопля
уроди, боже наш. Чтоб всем нам в согласии жить, полюбовно, значит, без обиды, чтоб по-божецки... Да...
И Устин, уперев кулаками в землю, тяжело поднялся
и, еле разгибая спину, закончил высоким выкриком:
– И во веки веко-о-в!
Многие из молящихся плакали от таких простых, милых сердцу слов молитвы.
Вскоре все кончилось, и толпа пестрой волной поплыла обратно в часовню, где неугомонный Тимоха так
яростно набрякивал в колокола, словно желал во что бы
то ни стало выбить из них голосистую душу.
С пригорка от часовни был виден кусочек сверкавшей
на солнце речки и барахтавшееся в ней большое желтое
бабье тело. Это поп выгонял из себя хмель, плавал,
сильно ударяя по воде ногами, и гоготал на всю деревню.
Посмеялись крещеные и стали разбредаться со счастливыми лицами по домам.
Праздник начался хорошо.
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]